Три тысячи лет желаний

Прошло несколько недель с тех пор, как Старейшина Илин — он же Мо Сюаньюй, он же тот, чье настоящее лицо Лань Ванцзи успел разглядеть лишь на мгновение — исчез в ночи, оставив заклинателей с одним куском темного железа и ворохом вопросов без ответов. Облачные Глубины понемногу возвращались к своей размеренной жизни. Ученики снова медитировали на рассвете, заклинатели патрулировали границы, а библиотека, чьи стены пострадали от устроенного Веселым призраком взрыва, восстанавливалась с обычной для ордена Лань тщательностью. Но Лань Ванцзи изменился. Он стал еще молчаливее, еще глубже ушел в себя. Он часами сидел в библиотеке, перебирая свитки, или бродил по горам, возвращаясь только затемно. Лань Сичэнь, наблюдая за братом, не задавал вопросов. Он знал: когда придет время, Ванцзи сам заговорит. Цзян Чэн оставался в Облачных Глубинах дольше, чем планировал. Раны заживали медленно — не столько физические, сколько моральные. Мысль о том, что они с Лань Ванцзи провели столько дней бок о бок с врагом, не узнав его, жгла изнутри. И то, как ловко этот жалкий, дрожащий Мо Сюаньюй водил их за нос, заставляло кровь кипеть при каждом воспоминании. — Он сидел напротив меня. Ел со мной за одним столом. Смотрел мне в глаза и притворялся, что боится, — прорычал Цзян Чэн однажды вечером, когда они с Лань Ванцзи сидели в гостевой резиденции. — А мы... мы его жалели! Мы думали, он просто дурак! — Он не дурак, — тихо ответил Лань Ванцзи. — И это самое опасное. — Ты прав, — Цзян Чэн сжал кулак, и Цзыдянь на его руке слабо сверкнул. — Очень опасный. И очень хитрый. Он хотел сказать еще что-то, но сдержался. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что все слова застревали в горле, натыкаясь на одно и то же: «Как мы могли не заметить?» Но время шло. И в один из дней Цзян Чэн принял решение. — Я возвращаюсь в Пристань Лотоса, — объявил он Лань Ванцзи. — Дела не ждут. И здесь я больше не нужен. — Ты нужен, — возразил Лань Ванцзи. Но в его голосе не было убежденности. — Нужен, чтобы сидеть и ждать, когда этот ублюдок снова появится? — Цзян Чэн усмехнулся. — Нет уж. Я лучше буду действовать. У себя дома. Своими методами. Лань Ванцзи не стал спорить. Он понимал: Цзян Чэну нужно было уехать. Ему нужно было пространство, чтобы переварить случившееся. И, возможно, чтобы придумать, как отомстить. Они расстались холодно, но без ссоры. Лань Ванцзи проводил гостя до ворот, и они обменялись короткими поклонами. — Если что-то узнаешь — дай знать, — сказал Цзян Чэн, уже сидя в седле. — Ты тоже. И больше не было слов. Только ветер, который играл с лентами на лбах заклинателей, и облака, плывущие над горами. Цзян Чэн ускакал в сторону Пристани Лотоса, и Лань Ванцзи остался один — с одним куском темного железа, с вопросами, на которые не было ответов, и с лицом, которое он никак не мог забыть.

***

Дорога до Пристани Лотоса заняла несколько дней. Цзян Чэн не торопился — не потому, что боялся вернуться, а потому, что хотел привести мысли в порядок. Но мысли, как назло, не слушались. Они кружились вокруг одного и того же: лицо Старейшины Илина, его слова, его улыбка, когда он смотрел на Лань Ванцзи.

«Ты знаешь меня. Просто забыл».

Что это значило? Откуда Лань Ванцзи мог знать этого человека? Они никогда не встречались. Не могли встретиться. Лань Ванцзи с детства жил в Облачных Глубинах, а Старейшина Илина... о нем никто ничего не знал. Он появился из ниоткуда, как чума, и так же внезапно исчез. Но Лань Ванцзи смотрел на него не как на врага. В его взгляде было что-то другое. Что-то, чего Цзян Чэн не мог понять. — "Черт с ними, — подумал он. — С меня хватит". Пристань Лотоса встретила его знакомыми запахами — вода, лотосы, свежая рыба. Солнце клонилось к закату, окрашивая озеро в золотисто-розовые тона. На причалах суетились люди, ученики ордена тренировались на площадках, и вся эта картина мирной, размеренной жизни вдруг показалась Цзян Чэну чужой. Он прошел к главному павильону, отдал распоряжения помощникам и направился в свои покои. — Никого не впускать, — бросил он на ходу. — Я устал и хочу отдохнуть. Слуги поклонились и разошлись. Цзян Чэн вошел в свои покои, закрыл дверь и, не зажигая света, рухнул на кровать. Он лежал в темноте, слушая, как за окном плещется вода и кричат чайки, и думал. Он думал о том, как Мо Сюаньюй стоял у ворот Облачных Глубин и смотрел на белые павильоны. Как он сказал: «Здесь красиво. Как во сне». И в его голосе не было игры. Это было искренне. Цзян Чэн тогда не придал этому значения, а теперь... «Плевать, — сказал он себе. — Он враг. Он охотится за темным железом. И он использовал нас. Все остальное не важно». Он закрыл глаза и попытался уснуть. Но сон не шел.

***

Цзян Чэн не знал, сколько времени прошло. Может, час. Может, два. Он лежал в темноте, и тишина вокруг была такой плотной, что казалось — ее можно резать ножом. А потом он почувствовал запах. Алкоголь. Дешевый, резкий, но с какой-то сладковатой ноткой. И еще что-то — что-то неуловимое, знакомое. И еще — едва уловимый запах земли, сырой могильной земли, который невозможно спутать ни с чем. — "Он пахнет смертью", — мелькнуло в голове у Цзян Чэна, и по спине пробежал холодок. — Ты не умер, я смотрю, — раздался голос из темноты. Насмешливый, расслабленный, как будто его обладатель сидел здесь уже целую вечность и только что решил подать признак жизни. Цзян Чэн мгновенно вскочил, хватаясь за Цзыдянь. Его тело напряглось, плечи поднялись, ноги встали в боевую стойку — левая чуть впереди, правая сзади, центр тяжести низко. Он был готов атаковать в любую секунду. — Кто здесь?! — Тише, тише, — голос стал ближе. — Разбудишь всю Пристань. А мне бы не хотелось объясняться с твоими людьми. Они такие... нервные. Цзян Чэн напряг зрение, вглядываясь в темноту. Луна светила в окно, и в ее серебристом свете он наконец разглядел силуэт. На оконной раме сидел человек. Его поза была неестественно расслабленной — он свесил одну ногу наружу, вторую согнул в колене, опираясь ступней о подоконник. Одна рука лежала на согнутом колене, пальцы лениво перебирали край одежды. В другой руке он держал небольшую флягу, время от времени поднося ее к губам. Его корпус был слегка наклонен вперед, голова чуть повернута в сторону Цзян Чэна, и в этой позе было что-то кошачье, текучее, словно он мог в любой момент сорваться с места и исчезнуть — или, наоборот, броситься вперед. Его одежда была черной — такой черной, что, казалось, впитывала лунный свет, не отражая ни лучика. С красными деталями — вышивка на вороте, тонкие полосы по рукавам, завязки на груди. Одежда сидела на нем плотно, облегая стройное, жилистое тело, и закрывала всё — даже шею, даже запястья, даже лодыжки. Сверху был накинут короткий плащ с широкими рукавами, который при каждом, даже самом незначительном движении колыхался, как крылья ночной птицы. Когда Старейшина — а это был, без сомнения, он — пошевелился, его движения были плавными, почти тягучими. Он не дергался, не суетился. Каждый жест, каждый поворот головы происходил как будто в густом сиропе — медленно, но неотвратимо. Даже то, как он поднес флягу к губам, выглядело завораживающе: пальцы обхватили горлышко, запястье плавно изогнулось, голова откинулась назад, и в лунном свете на мгновение блеснула его шея — бледная, почти прозрачная, с едва заметным биением... или отсутствием оного. И лицо. Цзян Чэн узнал это лицо. Он видел его всего один раз, в подземелье Облачных Глубин, когда иллюзия спала. Высокие скулы, острый подбородок, глаза, в которых горел холодный огонь. И шрам — длинный, багровый, от левого плеча до шеи, который сейчас был скрыт высоким воротом, но который Цзян Чэн запомнил навсегда. Но было еще кое-что. Что-то, чего Цзян Чэн не заметил в подземелье, потому что было темно и он был слишком взволнован. Кожа Старейшины... она была слишком бледной. Не как у человека, который не бывает на солнце. А как у того, кто давно перестал быть живым. В лунном свете она отливала легкой синевой, и под ней не чувствовалось биения крови — только какая-то странная, неестественная пустота. — "Он мертв, — понял Цзян Чэн. — Он мертв, но стоит передо мной. Говорит. Дышит. Как это возможно?" — Старейшина... Илин? — выдавил он. — О, ты меня узнал! — Человек на окне усмехнулся. Он сделал еще один глоток из фляги, и на этот раз Цзян Чэн заметил, как движется его горло — плавно, волнообразно, как у змеи, заглатывающей добычу. — А я уж думал, придется представиться. «Здравствуй, глава Цзян, я тот самый злодей, который водил тебя за нос несколько недель». Звучит пафосно, правда? Он спрыгнул с окна. Прыжок был бесшумным — его тело опустилось на пол, как лист, падающий с дерева. Ни звука. Ни малейшего сотрясения. Он приземлился на полусогнутых ногах, затем медленно выпрямился, расправляя плечи. Его руки при этом описывали в воздухе плавные дуги — сначала одна, потом другая, словно он танцевал какой-то древний, забытый танец. — Как ты сюда попал?! — Цзян Чэн сжал Цзыдянь, и тот засверкал фиолетовым светом. Его правая рука с мечом была вытянута вперед, левая — согнута в локте и прижата к груди для защиты. Он сделал шаг вперед, затем еще один, сокращая дистанцию. — Через окно, — невозмутимо ответил Старейшина. Он сделал шаг в сторону, уходя с линии атаки, но не резко, а плавно, как будто его тело скользило по невидимым рельсам. Его руки при этом оставались расслабленными, пальцы чуть шевелились, словно перебирали струны невидимого музыкального инструмента. — Твоя охрана, кстати, ужасна. Я бы на твоем месте уволил всех и нанял новых. Но это не мое дело. — Я убью тебя! — Цзян Чэн шагнул вперед, занося Цзыдянь для удара. Его корпус развернулся, ноги напряглись, мышцы спины вздулись под одеждой. — Убьешь, — легко согласился Старейшина. Он не отступил. Наоборот, сделал шаг навстречу — но не прямой, а по дуге, обходя Цзян Чэна сбоку. Его плащ при этом распахнулся, как крыло, и на секунду закрыл лунный свет. — Но сначала выслушай. Я пришел не драться. Если бы я хотел тебя убить, ты бы уже был мертв. Поверь, у меня была уйма времени, пока ты храпел на своей кровати. — Я не храпел! — Ну, может, не храпел. Но спал как убитый. Я даже заскучал, пока ждал. Он остановился в трех шагах от Цзян Чэна. Его тело было развернуто к нему вполоборота, левая рука опущена вдоль туловища, правая — с флягой — замерла на уровне пояса. Голова слегка наклонена, взгляд из-под полуопущенных век — внимательный, но ленивый. Он напоминал кошку, которая играет с мышью, зная, что та никуда не денется. Цзян Чэн замер. Злость закипала в нем, но разум подсказывал: не нападай первым. Если Старейшина Илин действительно хотел его убить, он мог бы это сделать. Легко. Не оставляя следов. Он медленно опустил Цзыдянь, но не убрал его совсем. Его поза осталась боевой — ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, корпус слегка наклонен вперед. Он был готов в любой момент снова поднять меч. — Чего ты хочешь? — спросил он сквозь зубы. Старейшина усмехнулся. Он сделал шаг назад — плавно, скользяще, — и его тело снова оказалось в тени. Потом еще один шаг, и еще. Он двигался как призрак — бесшумно, невесомо, и каждое его движение было тягучим, замедленным, как будто время для него текло иначе. Он остановился у стола и, слегка согнув колени, опустился на край — не сел, а скорее стек в эту позу, подогнув под себя одну ногу и вытянув другую. Его руки легли на стол ладонями вниз, пальцы чуть растопырились, и на секунду Цзян Чэну показалось, что он видит, как эти пальцы шевелятся — медленно, ритмично, словно отсчитывая чьи-то последние удары сердца. — Хороший вопрос, — сказал он. — Я хочу... чтобы ты сел. И выслушал. Спокойно. Без истерик. — Я не истеричу! — О да, ты на взводе. Цзыдянь сверкает, глаза горят, кулаки сжаты. Типичная истерика главы ордена. Он откинулся назад, опираясь на руки, и его тело изогнулось в неестественно расслабленной позе. Голова запрокинулась, открывая горло — уязвимое место, которое в бою никто не показывает врагу. Но Старейшина, казалось, не боялся. Или делал вид. — Заткнись! — Грубо, — Старейшина покачал головой, и это движение было таким же плавным, как всё остальное — голова медленно повернулась влево, потом вправо, и в этом покачивании было что-то гипнотическое. — Я к тебе с добром, а ты... Ладно, не буду тебя мучить. Дело вон в чем. Он перестал улыбаться. И в этот момент Цзян Чэн понял, что маска, которую носил Старейшина Илин, — не только та, что скрывала его лицо. Эта расслабленность, этот нахальный тон — тоже маска. Под ней было что-то другое. Что-то тяжелое. Старейшина медленно поднялся из своей расслабленной позы. Движение было текучим, как вода: сначала поднялись плечи, затем выпрямилась спина, и только потом он поставил ноги на пол. Его руки при этом описали в воздухе плавные круги — будто он разминал запястья перед чем-то важным. — На мою территорию напали, — сказал Старейшина. — На Могильные курганы. Гору Луанцзан. Цзян Чэн нахмурился. — Там кто-то живет? — Я живу, — спокойно ответил Старейшина. Он сделал шаг к окну, затем остановился. Его профиль на фоне лунного света был острым, как лезвие. — И мои люди. Те, кого ты называешь «Плачущий призрак» и «Веселый призрак». И еще кое-кто. — Ты живешь на горе, где хоронят мертвых? — Цзян Чэн не скрывал отвращения. Его боевая стойка слегка расслабилась, но он все еще держал Цзыдянь наготове. — А у тебя есть лучшее место для такого, как я? — усмехнулся Старейшина. Он повернулся к Цзян Чэну лицом, и лунный свет упал на его бледную кожу, делая ее почти прозрачной. — Мертвые хотя бы не жалуются на соседей. К тому же, — он сделал паузу, и в его глазах мелькнула тень, — я сам не намного живее их. Он поднял руку и провел пальцами по своему запястью, там, где под кожей должна была пульсировать кровь. Но пульса не было. Цзян Чэн это видел. И это было жутко. Старейшина замолчал, глядя в окно, на лунную дорожку, которая тянулась по озеру. Его поза стала задумчивой — одна рука на поясе, другая опущена вдоль тела, голова слегка наклонена. Он стоял неподвижно, но в этой неподвижности было напряжение. Как у струны, натянутой до предела. — Напали вчера, — продолжил он. — Люди в черном. Те самые, которых вы встретили в лесу. Их было много. Очень много. — И что им нужно было на твоей горе? — То же, что и всем, — Старейшина пожал плечами. Движение было едва заметным — чуть приподнялись плечи, чуть разошлись руки, — но в нем читалась усталость. — Темное железо. Но они его не нашли. Я спрятал его слишком хорошо. — Тогда зачем ты здесь? — Цзян Чэн прищурился. — Похвастаться? — Нет. — Старейшина повернулся к нему, и в его глазах впервые за весь разговор промелькнуло что-то, похожее на... усталость. Настоящую, глубокую, как старый колодец. — Плачущий призрак ранен. Сильно. Мой лекарь сказал, что без помощи он не выживет. — И ты хочешь, чтобы я... что? Пожалел его? — Цзян Чэн усмехнулся. — Тот самый тип, который хотел меня убить в лесу? — Он выполнял приказ, — сухо сказал Старейшина. — И он не хотел тебя убивать. Если бы хотел — ты бы не сидел сейчас здесь. — Ты уже это говорил. — И повторю, если нужно. Они смотрели друг на друга. Цзян Чэн чувствовал, как в воздухе искрит напряжение. Но он также чувствовал, что Старейшина говорит правду. Не всю — какую-то часть он точно скрывал. Но то, что его человек ранен, а он пришел просить помощи — это было правдой. — Чего ты хочешь от меня? — спросил он. — У тебя есть хорошие лекари, — сказал Старейшина. — Лучшие в этих землях. Я хочу, чтобы твои люди позаботились о Плачущем призраке. — Ты с ума сошел? — Цзян Чэн рассмеялся — зло, хрипло. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Его правая рука с Цзыдянем чуть приподнялась, левая — сжалась в кулак. — Ты просишь меня помочь твоему убийце? Тому, кто нападал на меня и моих людей? — Я прошу тебя помочь человеку, который выполнял приказы своего господина, — поправил Старейшина. Он не отступил. Наоборот, сделал шаг навстречу, и теперь они стояли в двух шагах друг от друга. Его руки были опущены, ладони раскрыты — жест, который в языке тела означал «я безоружен». — И который, между прочим, спас ваши задницы в лесу. Если ты забыл, это он пришел вам на помощь, когда люди в черном вас окружили. Цзян Чэн замолчал. Это была правда. И это бесило его еще больше. — Почему ты не обратишься к кому-то другому? — спросил он. — К Лань Ванцзи, например. — Лань Ванцзи хороший заклинатель, но он не лекарь, — ответил Старейшина. Он слегка развел руками — жест сожаления, почти театральный. — И его орден... скажем так, они не очень хорошо относятся к таким, как я. Сразу начнутся вопросы. А вопросы — это лишнее. — А я, значит, не буду задавать вопросов? — Ты будешь, — усмехнулся Старейшина. Он скрестил руки на груди — сначала левую, потом правую, и в этом движении была какая-то ленивая грация. — Но хотя бы выслушаешь. И, возможно, поймешь. — Пойму что? — Что не все в этом мире черно-белое. Цзян Чэн долго молчал. Он смотрел на Старейшину, на его закрытую одежду, на его бледное, мертвенно-бледное лицо, на флягу в руке, и думал. Думал о том, что этот человек водил его за нос. Что он обманул их всех. Что он носит в себе тьму, которая пугает даже опытных заклинателей. И что он мертв. Мертв, но говорит, двигается, пьет алкоголь. Как это возможно? И еще он думал о том, что этот человек пришел к нему один. Без охраны. Без оружия — если не считать флейты, которая висела у пояса. Он пришел и попросил помощи. У своего врага. — Почему я? — тихо спросил Цзян Чэн. — Почему не кто-то другой? — Потому что ты — глава ордена Цзян, — ответил Старейшина. — И потому что ты... ты не похож на других. Ты злишься, да. Ты ненавидишь меня. Но ты справедлив. Ты не откажешь в помощи раненому, даже если этот раненый твой враг. — Откуда ты знаешь? — Наблюдал, — Старейшина усмехнулся. Он сделал шаг назад и, развернувшись, снова направился к окну. Его походка была плывущей, скользящей — он не ступал, а как будто парил над полом. — Ты думаешь, я просто так выбрал Мо Сюаньюя? Я изучал вас. Очень долго. Я знаю, как ты думаешь, как принимаешь решения, на что готов пойти ради своих людей. И знаю, что ты не позволишь человеку умереть, если можешь ему помочь. — Ты манипулируешь мной. — Возможно, — согласился Старейшина. Он остановился у окна и, опершись плечом о косяк, скрестил руки на груди. Его поза была расслабленной, но глаза — глаза были острыми, как лезвия. — Но это не меняет сути. Плачущий призрак умирает. Если ты не поможешь — он умрет. — А если я помогу, то что? — Цзян Чэн шагнул ближе. — Ты уйдешь? Исчезнешь? Оставишь нас в покое? Старейшина покачал головой. Движение было медленным, почти неохотным. — Нет, — тихо сказал он. — Не уйду. Потому что мне некуда идти. Люди в черном разнесли мою гору. Мой дом... его больше нет. Вернее, он есть, но он в руинах. Пока я не восстановлю его, я не могу туда вернуться. — И ты хочешь остаться здесь? — голос Цзян Чэна сорвался на фальцет. — Я хочу, чтобы мой человек выжил, — ответил Старейшина. — А где буду жить я... мне все равно. Могу на причале. Могу в лесу. Я привык. Он отвернулся к окну, и в его профиле, в том, как он сжал челюсть, Цзян Чэн вдруг увидел нечто, чего не ожидал. Не гордость. Не вызов. Отчаяние. — Знаешь, — тихо сказал Старейшина, глядя на луну. Он повернулся к Цзян Чэну, и в его глазах горел огонь — не холодный, а горячий, почти болезненный. Его тело напряглось, плечи расправились, руки сжались в кулаки. Впервые за весь разговор его движения стали резкими, дергаными — как будто маска упала, и наружу вырвалось то, что он прятал. Его глаза засветились ялым. — Это вы меня сделали таким! — Голос его звенел, как натянутая струна. Он сделал шаг к Цзян Чэну — не плавный, как раньше, а жесткий, почти агрессивный. — Вы, заклинатели! Вы, люди, которые боятся всего, что не понимают! Вы, ордена, которые убивают или изгоняют любого, кто отличается! Цзян Чэн отшатнулся. Он не ожидал такой вспышки. Его тело само приняло защитную стойку — ноги шире, корпус ниже, Цзыдянь перед собой. Старейшина заметил это и остановился. Он перевел дыхание — Цзян Чэн заметил, что его грудь почти не поднимается, как будто легкие не нуждались в воздухе. И это было еще одним напоминанием о том, кто перед ним. — Я не выбирал быть таким, — продолжил Старейшина, уже тише. Его плечи опустились, руки расслабились. Он снова стал текучим, плавным — как вода, которая успокоилась после бури. — Я не выбирал тьму. Она пришла ко мне сама. Или меня привели к ней. Не важно. Важно то, что теперь я не могу от нее отказаться. И не хочу. Он замолчал. В комнате повисла тишина — тяжелая, почти осязаемая. — Я помогу, — наконец сказал Цзян Чэн. — Но на моих условиях. — Каких? — Первое: твой человек будет лечиться здесь. Второе: ты не будешь нападать на моих людей. Ни сейчас, ни потом. Ни ты, ни твои призраки. Понял? — Понял, — кивнул Старейшина. — Но слова — это просто слова. Ты мне не веришь, я тебе не верю. Давай закрепим клятвой. — Какой? Старейшина достал из-за пояса небольшой ритуальный нож с темной рукоятью. Лезвие блеснуло в лунном свете. Он повертел его в пальцах — медленно, завораживающе, как фокусник, показывающий трюк. — Древний обряд, — сказал он. — Клятва на крови. Два человека встают друг напротив друга. Один делает надрез на ладони другого. Второй — на ладони первого. Потом они прижимают раны друг к другу и сцепляют пальцы. Если кто-то нарушит обещание — умрет на месте. Мгновенно. Никакие талисманы не спасут. Цзян Чэн смотрел на нож. Потом на Старейшину. Потом снова на нож. — Ты серьезно? — Абсолютно. — В глазах Старейшины не было насмешки. Только холодная, спокойная решимость. Он сделал шаг к Цзян Чэну и протянул нож рукоятью вперед. — Я хочу, чтобы ты знал: я не предам. И не нападу. Потому что мне нужна твоя помощь. И потому что... — он запнулся, — потому что врагов у меня и так хватает. Цзян Чэн долго молчал. Кровь стучала в висках. Внутри всё кричало: «Не верь ему! Это ловушка!». Но разум подсказывал: если он согласится, у него будет гарантия. Настоящая гарантия. Не слова, не обещания, а магия, которая убьет предателя на месте. — Давай, — сказал он.

***

Старейшина кивнул. Он сделал шаг назад и поднял руку с ножом, показывая, что готов. Цзян Чэн шагнул вперед. Его тело было напряжено — ноги на ширине плеч, спина прямая, руки опущены, но готовы в любой момент схватить оружие. Он встал так, чтобы между ними оставался один шаг. Достаточно близко для ритуала, достаточно далеко для удара. Старейшина тоже выпрямился. Его поза была другой — более расслабленной, но в этой расслабленности чувствовалась скрытая сила. Он стоял слегка боком, левая нога чуть впереди правой, вес тела распределен равномерно. Руки висели вдоль тела, но пальцы слегка шевелились — нервно, ритмично, словно отсчитывая секунды. — Дай левую руку, — сказал Старейшина. — Ладонью вверх. Цзян Чэн медленно поднял левую руку. Он не спешил, контролируя каждое движение. Локоть согнут, предплечье параллельно полу, ладонь раскрыта. Мышцы руки были напряжены — если Старейшина попытается сделать что-то не то, Цзян Чэн успеет отдернуть руку или ударить правой, в которой все еще был Цзыдянь. Старейшина протянул свою правую руку и взял запястье Цзян Чэна. Его пальцы были холодными. Не просто прохладными — ледяными, как у трупа, пролежавшего в склепе несколько дней. Цзян Чэн почувствовал этот холод даже сквозь ткань рукава, и по его спине пробежала дрожь. — Не дергайся, — тихо сказал Старейшина. — Будет больно, но недолго. Он поднес нож к ладони Цзян Чэна. Лезвие блеснуло в лунном свете. Движение Старейшины было плавным, почти ласковым — он не резал, а как будто вел лезвие по коже, рисуя тонкую линию. Цзян Чэн почувствовал острую боль и стиснул зубы. Из раны хлынула алая, горячая кровь, закапала на пол. Старейшина отпустил его руку и протянул свою — правую, ладонью вверх. — Теперь ты, — сказал он. Цзян Чэн взял нож. Лезвие было холодным и скользким от его собственной крови. Он шагнул ближе и взял Старейшину за запястье. Кожа под его пальцами была ледяной, неестественно гладкой, и под ней не чувствовалось пульса. Вообще никакого движения. Как будто он держал за руку статую. Цзян Чэн поднес нож к ладони Старейшины. Лезвие коснулось бледной кожи, и он нажал. Кожа поддалась легко — слишком легко, как будто разрезал не живую плоть, а старый пергамент. Из раны потекла не алая кровь. Черная, густая, почти гнилостная жидкость выступила на ладони Старейшины, пахнущая землей и могилами. Она не капала, а медленно сочилась, как смола из надреза на дереве. Цзян Чэн замер. Он смотрел на эту черную кровь, и в горле у него пересохло. Старейшина не дрогнул. Он стоял неподвижно, даже не моргнув, и его лицо было спокойным, как у статуи. Он протянул свою руку — и взял запястье Цзян Чэна. Его пальцы сомкнулись вокруг кости, холодные, цепкие. Он потянул руку Цзян Чэна вверх, сближая их ладони. Цзян Чэн позволил ему. Он чувствовал, как их руки движутся навстречу — его теплая, живая, и Старейшины — ледяная, мертвая. Ладони соприкоснулись. Рана к ране. Алая кровь Цзян Чэна смешалась с черной, гнилостной жидкостью Старейшины. И в этот момент Цзян Чэн почувствовал это. Холод. Не просто холод от прикосновения. Холод, который проник в его кровь, в его кости, в самое сердце. Как будто смерть коснулась его изнутри. Он хотел отдернуть руку, но не мог — пальцы Старейшины сжались вокруг его запястья, не больно, но непреклонно. Он медленно, очень медленно, начал переплетать их пальцы. Сначала мизинец — его ледяной палец скользнул между пальцами Цзян Чэна. Затем безымянный. Средний. Указательный. Большой палец лег сверху, прижимая ладонь Цзян Чэна к своей. Цзян Чэн смотрел на их сцепленные руки. Его пальцы — живые, розовые, с бьющимися под кожей венами. И пальцы Старейшины — бледные, почти синие, с черными ногтями, без единого признака жизни. Они выглядели как руки мертвеца, который почему-то продолжал двигаться. Цзян Чэн поднял взгляд. Глаза Старейшины были темными, бездонными, и в них, казалось, не отражался лунный свет. Только тьма. Бесконечная, холодная тьма. — Клянусь, — сказал Цзян Чэн, чувствуя, как слова тяжело выходят из горла. — Я, Цзян Чэн, глава ордена Лотоса, не нападу на Старейшину Илина и его людей, пока они не нарушат нашу договоренность. Клянусь своей кровью и своей жизнью. — Клянусь, — ответил Старейшина. — Я, Старейшина Илин, не нападу на главу Цзян и его людей. Ни сейчас, ни после. Клянусь своей кровью и своей смертью. Он сказал «смертью», а не «жизнью». Цзян Чэн заметил это. И это было правильно — потому что жизни у Старейшины больше не было. Только смерть, которая каким-то чудом продолжала двигаться, говорить, пить алкоголь и командовать призраками. В этот момент воздух вокруг них сгустился. Цзян Чэн почувствовал, как по телу пробежал холод — не физический, а какой-то глубинный, древний, словно сама судьба скрепляла их союз. Черная кровь Старейшины и алая кровь Цзян Чэна смешались на их ладонях, и в этой смеси было что-то первобытное, нечеловеческое. А потом — отпустило. Старейшина разжал пальцы. Медленно, по одному, начиная с большого и заканчивая мизинцем. Их руки разъединились, и Цзян Чэн увидел, что на его ладони остался черный отпечаток — след пальцев Старейшины, въевшийся в кожу, как клеймо. Рана на ладони Старейшины исчезла. Будто её тут и никогда не было. Но Цзян Чен этого не заметил. — Теперь мы связаны, — сказал Старейшина, вытирая нож о свою одежду. — Если я нападу — я умру. Если ты нападешь — умрешь ты. И никакая сила не спасет. — Я не собираюсь нападать, — буркнул Цзян Чэн, отворачиваясь. Он зажал рану на ладони куском ткани, чувствуя, как черная кровь Старейшины смешивается с его собственной. — И я не собираюсь, — кивнул Старейшина. Он спрятал нож и направился к окну. — Значит, договорились. — Постой, — окликнул его Цзян Чэн. — Еще кое-что. — Валяй. — Где твой раненый? — На причале. У самой воды. Я принес его с собой. — Ты... принес раненого человека в мою Пристань? Без моего разрешения? — А ты бы разрешил, если бы я спросил? — усмехнулся Старейшина. — Нет. — Вот видишь. Поэтому я и не спрашивал. Цзян Чэн почувствовал, как у него задергался глаз. Но он сдержался. — Ладно. Я распоряжусь, чтобы его отнесли к лекарю. — Спасибо, — тихо сказал Старейшина. И в этом «спасибо» не было насмешки. Он прыгнул в окно и приземлился на причале легко, как кошка — бесшумно, на полусогнутые ноги, затем медленно выпрямился. Его плащ распахнулся, как крыло, и снова опал. Цзян Чэн подошел к окну и посмотрел вниз. У самой воды, на деревянных досках, лежал неподвижный человек. Плачущий призрак. Его маска была на месте, и Цзян Чэн не мог увидеть его лицо. На груди темнело огромное кровавое пятно. — Эй! — крикнул Цзян Чэн. — Кто-нибудь! Из тени выбежали слуги. — Взять этого человека и отнести к лекарю, — приказал Цзян Чэн. — Он ранен. Позаботьтесь о нем. Чтобы жил. — Слушаюсь, господин! Слуги подхватили раненого и понесли в лечебный павильон. Старейшина Илин стоял в стороне, наблюдая. Когда тело Плачущего призрака скрылось за дверью, он перевел взгляд на Цзян Чэна. — Еще кое-что, глава Цзян, — сказал он. — Мне нужно... остаться. — Что?! — Цзян Чэн едва не задохнулся от возмущения. — Мой дом в плачевном состоянии, — спокойно ответил Старейшина. — Нападавшие разнесли почти всё. Люди в черном могут вернуться. А я... я не могу сейчас вернуться туда. Не один. — А твой Веселый призрак? — Веселый призрак... его здесь не будет. У него другие задания. — Так ты хочешь сказать, что будешь жить здесь? Под одной крышей со мной? С человеком, который поклялся тебя убить? — Ты поклялся не нападать на меня, — напомнил Старейшина. — И я поклялся не нападать на тебя. Так что мы в безопасности. Друг от друга. Цзян Чэн чувствовал, как у него закипает кровь. Этот человек — наглый, бесцеремонный, опасный — предлагал остаться в его доме. Как будто они были старыми друзьями, а не заклятыми врагами. — Нет, — сказал он. — Нет и нет. — Тогда я буду сидеть на твоем причале, — пожал плечами Старейшина. — И ждать, пока Плачущий не поправится. А это, как ты понимаешь, займет много времени. — Ты... — Я не могу оставить его одного, — голос Старейшины стал тише. — Он спас мне жизнь. Не раз. И я не брошу его. Даже если для этого придется мерзнуть на твоем причале. Цзян Чэн смотрел на него. В лунном свете Старейшина Илин выглядел... уязвимым. Не тем неуязвимым демоном, которого все боялись. А просто уставшим мертвецом, у которого не осталось ни дома, ни безопасного места. — Ладно, — выдохнул Цзян Чэн. — Оставайся. Но в облике Мо Сюаньюя. И чтобы никто не знал, кто ты. Иначе мои люди поднимут панику. — Договорились, — кивнул Старейшина. Он провел рукой по лицу, и его черты поплыли. Высокие скулы сгладились, острый подбородок округлился, холодный блеск в глазах сменился привычным испуганным выражением. Через секунду перед Цзян Чэном стоял Мо Сюаньюй — тот самый жалкий, дрожащий юноша, которого он презирал все эти дни. — Привет, глава Цзян, — сказал он голосом Мо Сюаньюя, но в глазах все еще плясали черти. — Я буду паинькой. Обещаю. — Ненавижу тебя, — процедил Цзян Чэн. — Знаю, — улыбнулся Старейшина. — Это взаимно.