Погрешность

Тринадцать лет прошло. Тринадцать мучительно затяжных и пустых лет. Долго же он не мог решиться вернутся в это место. Место, что когда-то было его страшным домом и родным адом. Место, про которое обычно детишки рассказывают друг другу страшилки. Место, где он когда-то поклялся, что не вернётся обратно больше ни под каким предлогом и что же, похоже его клятва была пустышкой, оставленной в прошлом вместе со всем прочим. Не забытым, но насильно отодвинутым на задний план. Все эти тринадцать лет не сказать чтобы пролетели для него незаметно. Скорее наоборот. Они тянулись словно в замедленной съёмке, давая рассмотреть себя с разных сторон. Каждая секунда становилось минутой, каждая минута превращалась в час, а каждый час всё больше затягивал его в пучину болезненных воспоминаний. Он пытался забыть их. Пытался бежать от них в разные города. Пытался топить в алкоголе, других людях, что назывались его семьей. Падал и поднимался вновь, а если ноги не хотели слушаться и подводили, то полз, изо всех сил цепляясь руками за настоящее. Но сколько бы Эндрю не старался, все попытки оказывались бесполезными, словно тонкая иллюзия безопасности для его психики, последняя нить, связывающая реальность с ним. С каждой новой попыткой, он в конце концов всё больше трещал по швам. Что-то резало его изнутри, стискивало внутренности до боли, мешая дышать и притворяться дальше нормальным человеком. Быть как все. Жить как все. Это были его последние обещания. И он пытался их выполнить. И если подумать, то он смог их выполнить, наполовину уж точно. Хоть и не был обязан. Человек которому он это обещал, сам отрёкся от своих же обещаний. Так кто же запрещал ему сделать тоже самое? Теперь уже никто. Три чертовых дня он находится в пути. Глаза неимоверно болели, в висках стоял монотонный звонкий гул, не давая головной боли смолкнуть даже на пару секунд. С головой в последние дни Эндрю совсем не дружил, оно и видно, иначе бы он вряд ли решился на эту глупую поездку. Лишь иногда он останавливается в дешёвых мотелях при дороге, поддерживая образ здравого человека, что хоть немного заботился о своем состоянии. Вот только к большому сожалению он таким человеком не являлся, просто организм уже начал давать сбой, мешая ему на полной скорости гнать автомобиль. Эндрю отлично понимал, что без нормальных приемов пищи и хотя бы пары часов сна шансы благополучно добраться до нужного ему места были слишком низкие. Особенно, когда в его голове гулял туман, что часто отвлекал от дороги, затягивая в какое-то мутное пространство треснутой памяти. Вот только пару часов сна — это всё что ему было доступно. Остальное же время он смотрел в обшарпанный потолок, раздумывая обо всём подряд. Не зря ли это всё. Не допускает ли он ошибку. Стоило ли бросать всё и бросаться в эту яму из которой второй раз он точно не выберется живым. Сомнения всё ещё терзали его измученную душу, но если в начале Эндрю со смехотворной для себя силой жал на педаль газа, надеясь передумать, то сейчас же стрелка на спидометре машины уже почти достигла критической отметки, а он сам боялся даже на секунду допустить мысль о том, чтобы развернуться и вернуться обратно. Позади него ничего не было. Был Аарон с Кейтлин в Колумбии, был Ники со своим мужем в Германии. Он знал что они всегда его рады видеть. Они были его семьей, единственное что его ещё держало на плаву, кроме старых выцветших обещаний. Но он не чувствовал себя с ними на своём месте. Он уже давно ничего не чувствовал. Сейчас же, когда он гнал как никогда раньше, Эндрю чувствовал, он жил, он дышал. Впервые за долгое время ему снова чего-то хотелось. Стоило только задержаться на мысли о том, чтобы нанести визит на заброшенное проклятое место больше чем на пару дней, как он даже не думая, сразу же рванул, оставив всё позади себя. Рискнул и не капли об этом не жалел. Чем меньше становилось расстояние, тем чаще назойливые мысли посещали его. Возможно он даже не сможет найти нужный поворот, так как тот по любому уже давно должен был зарости. Столько лет прошло. Даже если и есть ещё та дорога, даже если он и сможет найти путь, осталось ли там хоть что-то кроме разрухи? Не выкупили ли ещё испорченную землю? Эти мысли мешали, нервировали. Эндрю не давал им сильно разрастись у себя в голове, сжигая их на корню, заставляя себя думать о чем угодно вместо этого. Если старая уже местами потертая карта его не подводит, то уже скоро должен был показаться нужный ему поворот. Эту карту он выторговал у старикашки в подворотне, отдав за эту бумажку в пять раза больше чем она возможно когда-то стояла. В новых картах не было ни приюта, ни церкви, а бегать и искать людей, что могли бы ему подсказать дорогу, желания не было. И ведь не факт, что он вообще смог бы кого-нибудь найти, так что последняя надежда была возложена на эту жалкую бумажку, большая часть которой была пропитанна кофе и грязью повседневной жизни. Эндрю снизил скорость ещё тридцать минут назад и сейчас уже внимательнее всматривался в проносящиеся мимо него пейзажи, пытаясь найти для себя хоть что-то знакомое. Когда его только везли в это место, листва была зеленее, светлее. Скорее ему так казалось из-за ярких лучей солнца, что подсвечивали крону деревьев, наделяя её своим теплом. Тогда жизнь ещё не казалось кучей дерьма с прицепом из жестоких шуток. В его памяти слишком хорошо отпечатался тот день. Их с братом разбудили посреди ночи и силком усадили в машину ничего не объясняя. Весь путь в машине стояла гробовая тишина. Эндрю тогда было до ужаса скучно, так что он, из-за неимения чего-то более интересно, всю дорогу смотрел в окно. Тогда он ещё не знал, что его ждёт. Тогда всё только начиналось. Слишком глубоко погрузившись в себя, Эндрю чуть было не проехал мимо необходимого поворота. Резко нажав на педаль тормоза, он по инерции дёргается вперёд, но ремень безопасности идеально выполняет свою функцию и он тут же ударяется спиной о сидение. Хруст в шее при резком повороте головы в сторону предполагаемого поворота сопровождается болезненным стоном. Нахмурившись, Эндрю внимательнее осматривает проезд. Если ему не изменяла память, то дорога должна была быть полностью асфальтирована, но своими глазами он видит лишь земляную, местами покосившуюся от времени дорогу, которая резко уходила вниз и ему ну уж очень сильно хотелось верить в то, что на обратном пути машина не застрянет при подъеме. До населённого пункта слишком далеко и помощь придётся ждать неприлично долго, но и идти пешком пятнадцать километров до места он не собирался. Взвесив все за и против, где на стороне “за” было нежелание бродить пешком, Эндрю резво выворачивает руль и плавно начинает съезжать вниз по крутому спуску. Всё же черканув неприятно днищем, машина скатывается вниз. Противный звук скрежета заставляет Эндрю поморщиться, но стоит ему заметить по правую сторону от бампера повалившийся указатель, как все негодования разом растворяются. “Детский католический приют Бодлера” Он был на верном пути. Если его выбор вернуться сюда можно было таковым назвать. Указатель почти полностью поглотила ржавчина, оставив только девственно чистой надпись ниже “откройте своё сердце Богу”, словно издеваясь. Дышать становиться труднее, лёгкие отказываются работать в штатном режиме. Нечего ему уже было открывать, прогнило всё внутри, не оставив и крохи почвы для новых растений. Паника уходит так же резко, как и пришла, оставляя после себя лишь горечь на языке и ускоренное дыхание. Эндрю вздрагивает и упорно возвращает взгляд обратно на дорогу, не давая себе вернуться под гипноз. Он не сильно рассчитывал на то, что дорога вообще найдётся. Но её состояние всё равно удручало: две волнистые полосы уходили в глубь леса, не давая сильно по ним разогнаться. Дорога словно танцевала, кружилась в понятном только ей ритме, заставляя машину клониться то в один бок, то в другой, подтанцовывая ей. Глубокие ямы, словно морщины старика, наполненные горькими дождевыми слезами, растягивались на несколько метров, из-за чего приходилось плестись на самой минимальной скорости и внимательно вглядываться через лобовое стекло. Эндрю всё же не выдерживает и отпускает окно со стороны водительского сиденья, пропуская прохладный воздух в салон душной машины. Медленно вдыхая глотками лесную свежесть, пропуская её через прогнившие лёгкие, он осторожно проезжает вперёд, внимательно оглядывая местность. Местами в памяти что-то щёлкало, будто отзываясь на зов этих мест, но это неприятное ощущение слишком быстро обрывалось, не давая Эндрю осмыслить его. Если в начале пути ещё было какое-то подобие дороги, то теперь машина скакала по кочкам, словно корабль по волнам, старый асфальт лишь местами постыдно выглядывал из-под земли, будто стыдясь своего нынешнего разбитого состояния. А стыдиться здесь было чего. От новенькой, ещё терпко пахнущей смолой дороги не осталось и следа. Если время настолько сильно потрепала начало пути, то что Эндрю ждало в конце? Развалины? Пустая опушка? Или продолжение леса, которые выросло за десяток лет быстро и легко, достаточно напитавшись кровью от гиблой земли? Мысль о том, что всё могло выглядеть как тогда, не давала ему покоя. Печально было бы найти абсолютно ничего, проделав столько долгий и морально тяжелый путь, но найди он хоть что-то.. Это было бы ещё хуже. Больнее. Чем дольше он ехал по кривой дорожке, тем дальше становился гул трассы и посторонний шум. Лес ещё тогда, тринадцать лет назад, имел в себе магическую способность чудесным образом заглушать мир не входящий в его края. Сейчас же эту способность Эндрю ощущал слишком ярко. Теперь мысли в голове лихорадочно бегали как хотели и заглушить их было уже нечем. Он и не пытался, из-за чего обстановка в голове накалялась с каждой секундой. Настрой паники, набирающей обороты, перебила тихая мелодия звонка. Пока он медленно тонул в своих мрачных мыслях, в это же время ему оказывается кто-то звонил. Экран телефона затухает на мгновенье и снова загорается. Прочитав имя звонившего, Эндрю морщиться — его-то ему для полного счастья и не хватало. Соблазн не брать трубку был слишком высок, но настойчивое желание брата дозвониться до него было ещё выше. Эндрю мог бы отключить звук или даже на крайний случай совсем вырубить телефон, но не стал этого делать. Не сегодня, когда Аарон имел все основания звонить ему. — Крис, нет, нет, говорю же.. — Эндрю убавляет громкость вызова и уже по привычке прижимает раскладушку к уху плечом. — Где мама? Иди, да.. да, давай.. Эндрю? Ало? Голос по ту сторону телефона звучит прерывисто и взволнованно. Эндрю ненавидит, когда он звучит так, не понимает из-за чего можно волноваться. — Где ты? — на заднем плане стихает детский заливистый смех, из чего Эндрю делает вывод, что Аарон вышел на задний двор своего дома. С тех пор как в их маленькой белобрысорыжей семейке родились близнецы, шум не стихал ни на секунду. Даже когда-то дети спали, что-то всё равно гудело, скрипело и пело. Эндрю невольно проваливается в воспоминания о последней поездке к брату и его жене. Он тогда на каждое слово Аарона отвечал либо молчанием, либо издёвкой, либо повторял точь в точь за ним, веселя малышей и Кейтлин, что снимала весь балаган на новенькую камеру. На память, как она тогда ответила на хмурый взгляд Эндрю. Крис и Эли ни на шаг от него не отходили, кружась рядом, цепляясь за крепкие плечи, прося то покатать их на спине, то рассказать историю. Дядя Эндрю был для них нерушимой опорой и стальной стеной, никогда не улыбающийся, но крепко сжимающий в объятиях. От него всегда пахло горькими сигаретами и выпечкой, из-за чего близнецы жмурились и хихикали, когда прижимались к нему, пока слушали очередную историю. А историй дядя Эндрю знал много и каждую из них он начинал хриплым шёпотом. “Когда-то давно..” “Жили были..” “Однажды..” И пусть начала у таких историй всегда были словно списаны с детских книжек со сказками, которые им обычно читали родители, но не одна из тех сказок не содержала и капли того, что Крис с Элис слышали раньше. Истории дяди Эндрю были особенными, не всегда с хорошим концом, но постоянно цепляющиеся за детские сердца, переплетаясь крепко с их невероятной фантазией. Такие истории ещё надолго оставались в памяти и их уже было не забыть. Слушать истории дяди, когда тот приезжал к ним погостить на пару дней, стало доброй традицией для близнецов. Но было в этой традиции одно правило. Ни в коем случае не спрашивать дядю о детстве. Папу можно, но дядю Эндрю нет. Стоило спросить, как глаза мужчины сразу покрывались белёсой плёнкой, стекленея за считанные секунды. Выражение лицо превращалось во что-то жуткое, холодное и до боли печальное. Такой Эндрю пугал детей, им было страшно видеть своего несокрушимого дядю настолько разрушенным. Черт, как же Эндрю скучал по ним. По Аарону не очень, тому и без него, апатичного тридцатилетнего мужика славно, но близнецы это совсем другое дело. — Эндрю! — Аарон кричит, врывается в его ностальгическую тишину яростным криком, словно от того, как громко он будет обращаться к нему что-то изменится. — Аарон. Слышится тяжёлый протяжный вздох. Волнуется. Переживает, хотя и не обязан. — Где ты? — Дома. “Ай ай ай, а врать нехорошо, Эндрю.” — издевается болезненно знакомый голос в голове и Эндрю со всей злобой заталкивает его обратно, поглубже в пропасть давно позабытого, грязного и постыдного. — Дома? — Слух подводит? — эхом об стены черепного коробка всё ещё бьётся его имя, лукаво произосимое голосом прошлого, от чего ответ брату выходит агрессивнее, чем должен был быть. — Не держи меня за идиота, чёрт бы тебя побрал! — Аарон задыхается, а связь подводит его, от чего последние слова звучат жутко переломанными, словно плёнка старой видеокассеты из дешёвого ужастика. — Действительно. — Эндрю! Со рта так и норовит выпасть саркастичным смешок, но Эндрю сдерживается. — Аарон. Вот и познакомились. — Блять.. Я слышу шум машины, Эндрю. Отчётливо. Твой самолёт должен был приземлиться четыре часа назад и он, сука, приземлился, да вот только тебя почему-то не было, — голос Аарона звучит жалко и Эндрю отлично понимал почему. — Крис и Эли переживают. Кейтлин беспокоиться.. “И я.. я тоже переживаю” — остаётся висеть между ними несказанным, но отчётливо слышимым грузом. — Я в порядке, — это не его сюжетная реплика. — Чтоб тебя! — Аарон похоже лучше его понимает насколько он сейчас далеко от своего “нормального” состояния, если его таковым, конечно, можно было назвать. — Просто скажи где ты. “Просто скажи ему.” Да иди ты. Эндрю сжимает руль, вымещая на нём всё своё недовольство, от чего тот под его ладонями издаёт жалобный скрежет. На несколько минут между ними повисает тяжёлое молчание, но он уже не замечает этого. Его взгляд панически вцепился за серые врата, что выросли у него прямо на глазах, пока машина медленно забиралась на небольшой холм. Выцветшие две вертикально поставленные могилы перекрывали ему весь обзор на территорию далее, в центре каждой из них торчали кресты, от которых начинали плестись ржавые паучьи паутинки. За ними по обе стороны тянулись точно такие же серые плиты внушительного размера, отличающиеся только тем, что не имели на себе узоров, кроме небольших впадин, и были бетонными толстыми заливками. Невооружённым взглядом было видно, что ограда не новая: ржавчина и погрызанный временем камень говорили сами за себя, но также эти ворота и не были из того времени, когда его насильно выводили через этот проход. На месте неё тогда стояло примерно такого же размера решето чёрного цвета с острыми узорами крестов, от которых в разные углы тянулись тяжёлые ветви роз. Будь здесь те врата, он бы может и успокоился, посмотрел бы сквозь них на заброшенный приют и развернув машину, поехал обратно к своей нынешней жизни. Да вот только сейчас не было старой ограды и этот факт поднимал в Эндрю едкую ярость. Кто-то посмел посягнуться на его мир. Пусть и разрушенный, но его. Убрать в нём хоть что-то уцелевшее после того случая. Эндрю не понимал истоков этих злых и обидчивых чувств, он надеялся, что уже отболела та глубокая боль, что не давала ему жить первые несколько лет. Время должно было лечить, да вот только похоже не его. — Ало? — голос Аарона звучал тревожно и тихо, настолько, что Эндрю почти было пропустил его. — Я тебе перезвоню. Передай Крис и Эли привет, — и не дожидаясь ответа, он сбрасывает трубку. Уже сейчас перезванивать не было никакого желания, Аарон точно не остался доволен разговором и выскажет всё, что думает о нём, как только такая возможность появится. И кто Эндрю такой, чтобы давать ему эту возможность? Вернув всё своё внимание на раздражающие ворота, он быстрым движением глушит мотор машины и вытаскивает ключ зажигания, запихивая его в карман потёртых джинс. Эндрю выходит из машины и несвойственно для себя сильно хлопает дверью, от чего тут же морщится. С каждым новым телодвижением твёрдая решимость разгоралась в нём яростным пламенем всё ярче и ярче. К массивным воротам он скорее подлетает, чем подходит. Дёргает со всей силы, что только может, за цепь с замком и, не получая никакого отклика на свои старания, хмуриться. Ожидаемо. Вот только и Эндрю уже не успокоится. Не теперь, когда внутри всё адски пылало, придавая ему только больше сил. Не теперь, когда впервые за все те года бессмысленных скитаний, он был настолько близок к своей самой глубокой ране, что уже давно гноилась под жалким пластырем, который он своими руками и создал. Сшил из дешёвого пойла местного бара и качественных сигар. А ведь какое-то время это и правда помогало. Затупляло острые углы, делая его мягким и пристыженным. К чёрту. Если уж и срывать пластырь, то резко, со всеми прилипшими к нему мерзостями. Больнее теперь уже не будет, некуда больше. Эндрю осматривает ограду тщательно, стараясь найти её слабое место, да ударить в него посильнее. У всех оно есть, даже у не имеющих жизни предметов. Да вот только в голову не приходит ничего лучше, чем перелезать через забор, который высотой чуть ли не в два раза выше его. От горькой досады из горла вырывается полузадушенный хрип. Не сдаться он. Нет. Только не сейчас. Не теряя надежды, Эндрю помотав ещё пару секунд головой, срывается на бег по правую сторону от забора, не замечая ни прилипающие к берцам комки грязи вперемешку с огненной листвой, ни хруста веток. Он прикрывает лицо, не давая сухим веткам впится ему в лицо своими острыми концами. Бешено оглядывает проносившуюся рядом ограду и, не находя лазейки, бежит дальше. Дышит через раз, то через нос, то через рот, каждую секунду задыхаясь всё сильнее и сильнее. Он не готов принять своё поражение так скоро. Ноги не слушаются, скользят по влажной листве, но Эндрю не даёт себе упасть, с трудом сохраняя равновесие, он продолжает гнаться за последней своей верой в чудо, небольшое, тусклое. Пламя в груди сжигает в нём всё то живое, что он успел нажить себе за тринадцать лет. Не без помощи семьи, конечно, именно они по маленьким деталям собирали из него человека, такого же члена семьи, как и они сами. Эндрю задыхается, надрывно хрипит, изо всех сил стараясь игнорировать ноющую боль в непривыкшему к таким марафонам телу. Уже не бежит, но всё ещё передвигает ноги, одну за другой, не сбавляя темпа. А в голове заевшей пластинкой звучит “Раз, два, раз, два, раз..” Впереди виднеется гора, состоящая из какого-то хлама, только Эндрю не торопится предаваться радости, ноги подводят и он чуть было не падает, успевая обхватить двумя руками ствол покосившегося и иссохшего дуба рядом. Царапает ногтями кору, не давая себе завалиться на бок, и упорно борется с мутной пеленой перед глазами. Только не сейчас.. На последних догорающих в рёбрах углях Эндрю перебирает ногами, идёт неспеша, держась за стволы то старых и засохших, то могучих и молодых стволов дубов. Со стороны он наверное напоминал ребёнка, который совершенно “случайно” выпил со взрослого стола стакан горькой жидкости и теперь плавал в пространство без намёка на элегантность и грациозность. На половине недолгого пути он всё же не выдерживает, останавливается и упирается руками в подрагивающие колени, стараясь хоть немного восстановить с концами сбившиеся дыхание. По вискам словно кто-то настойчиво долбит кувалдой, вызывая боль похлеще, чем в груди. Эндрю сплевывает на огненной листву и мрачно усмехнувшись, разгибается, продолжая идти уже ровно. Дышать тяжело, но он старается. И с трудом у него это получается. Вдох. Выдох. Ничего трудного. Не спеша, он всё же доходит до груды сваленного в одну кучу хлама и мгновенно признаёт в нём старый, родной глазу забор. Весь заржавевший, переломанный, потерявший свой былой вид, но такой знакомый и так удачно сваленный в притирку к новой ограде. Похоже и у плохих мальчиков чудеса случаются. Эндрю осторожно присаживается на край торчащего решето и сдавленно выдыхает. Он идиот. “Ты хотя бы это признаёшь.” И снова этот раздражающий голос, вылезший из глубин памяти. Руки чешутся выдернуть его с корнями из головы, да только не всё так просто. Нельзя выдернуть то из чего ты состоишь. С большим нежеланием Эндрю кивает, непонятно только для кого. Идиот. Можно было и не бежать, а пройтись неспешно шагом, набирая полную грудь чистого воздуха и надеяться, что он хоть немного вытравит смрад изнутри. Но вместо этого Эндрю поддался паническому порыву и решил побегать, словно не он тут тридцатилетний мужик с проблемами с сердцем, которому противопоказано такое ярое занятие активными видами спорта. Доктор Шельсон за эту пробежку его бы точно по головке не погладила, скорее оторвала бы с концами, помыла и заново пришила, но уже задом наперёд. Дыхание медленно восстанавливается и через некоторое время даже приходит полностью в норму. Эндрю вновь сплёвывает себе под ноги, но горечь изо рта от этого никуда не уходит. Пару раз побив себя по карманам, он убеждается, что ментоловых сосулек не осталось. Одни фантики. А вот это и правда печально. С каждой минутой, что он сидел на ледяных прутьях, силы с фантастической скоростью испарялись. По крови словно пустили слабый наркотик, из-за которого тело ощущалось мягким, липким и неповоротливым. Идти хотелось, но лишь мысленно, физически его телепало из стороны в сторону, на организме начало сказываться отсутствие нормального сна и дешёвые перекусы, которые он запихивал в себя последние несколько дней, пока находился в пути. Зачесав ладонью влажные пряди назад, Эндрю поднялся с нагретого места и сразу же пошатнулся. Крепко стиснув зубы и посчитав до десяти на немецком, он уверенно начал карабкаться по горе металлического хлама. Через ладони тут же стремительно начал проникать режущий холод, что действовал на него достаточно отрезвляюще, для того, чтобы избавить хотя бы от части головной боли. Подъем наверх затрудняли острые штыри, торчащие из каждого тёмного угла наваленного мусора, из-за чего Эндрю приходилось внимательнее всё осматривать, прежде чем ухватиться за следующую балку и подтянуть себя. Всё же забравшись на самый вверх, он с трудом поборол в себе настойчивое желание снова сделать привал. Эндрю выпрямляется, уперев руки в бока и с мрачным удовлетворением осматривает окружающий его мир с небольшой, но хоть какой-то высоты. Ненароком вспоминается детская игра “Король горы”, в которую он ни разу не играл, но почему-то знал её правила. Оборачивается не хотелось, нелепый страх сковал его тело. Жутко было не увидеть того, что когда-то казалось вечным и нерушимым. “Ничего не вечно.” Верно. Глупо было сейчас бояться, всё уже давно разрешилось и он никак не мог на это повлиять. За его спиной сейчас находился ответ на его многочисленные вопросы, которые он задавал в пустоту, не надеясь получить что-то в обратку. Если он обернётся, глобальные проблемы всего человечества не решаться по одному щелчку, люди не перестанут быть идиотами, а земля не расколется на две половинки и всё же.. одно небольшое движение сейчас казалось слишком тяжёлым, словно то, что он увидит за стеной может с ничтожной легкостью уничтожить его. А ведь так оно и есть. Чтобы не было за оградой, оно окончательно растопчет его и так хрупкую, еле дышашую жизнь. Так и не собрав себя в единую кучу, Эндрю останавливает свой взгляд на грязных ботинках, сплошь покрытых рыжей листвой, сухой травой и мелкими обломками веток. А ведь это его любимая пара. Он сглатывает, стараясь избавиться от противного сгустка у себя на языке и подходит к ограде вплотную, не смотрит за неё, а лишь хватается за холодный камень и делает пробный рывок. Руки дрожат, но у него получается закинуть сначало одну ногу, а следом и вторую. Мелкая крошка летит вниз, а Эндрю прижимается горячим лбом к спасительной бетонной прохладе. Через пару минут он придвигается к краю ограды и смотрит на высоту в три метра с нечитаемым выражением. Будет очень больно, если он просто перевалиться и полетит тяжёлым грузом вниз. Муть перед глазами не собиралась уходить, из-за чего поверхность внизу расплывалась, не давая ему полностью рассмотреть что под ним находиться. Придётся спускаться на свой страх и риск. Бог ему в помощь, да только на свои силы всё равно надеяться лучше. Знает, проходил уже. Эндрю сбрасывает одну ногу за другой вниз, повисая на бетонном выступе, руки медленно выпрямляются и он остаётся висеть безвольной куклой с другой стороны ограды. Прыгать страшно, но обратно подтянуть себя он уже не сможет — сил не хватит. Он дышит через раз, стараясь успокоиться, но безрезультатно. По лбу мелкими ручьями стекает пот, солью отдаваясь на губах, а пальцы, до боли впиваясь в острый край, начинают соскальзывать от чего паника только сильнее нарастает. Эндрю предпринимает попытку перехватиться, но проваливается и летит вниз. Полёт заканчивается раньше чем из его горла вырывается крик, он не успевает сгруппироваться, от чего неудачно приземлившись на ноги, сразу же падает на колени. От ступней до поясницы простреливает острая боль, но почти мгновенно растворяется. Эндрю переваливается на заднюю точку, подтягивая к себе ноги, и хрипит от остаточной боли. В мыслях даже нет и намёка на то, чтобы волноваться за возможный ушиб или что ещё хуже за перелом, так как перед его глазами, притаившись, стояло подкосившееся от времени здание. Чёрным замком, который сжимали в своих объятиях сухие лозы когда-то домашнего винограда, он смотрит на него осуждающе уязвлённо, будто и сам не ожидал гостей. Он не старается прикрыть свои слабые погоревшие места, ничего не стесняясь, показывая себя таким каким и остался здесь один, брошенный своими воспитанниками. Часть правого крыла провалилась во внутрь, но если не обращать на это внимание, то всё осталось таким же как и тогда. Словно и не было между ними этих долгих и мучительных тринадцать лет. Изо рта непроизвольно вырывается горький смешок. Стоит. Всё ещё стоит мразь. Как он и предсказывал. Губы растягиваются в злобный улыбке и Эндрю запрокидывает голову, прижимаясь затылком к ограде позади себя. Тихий смех выходит из его уст непроизвольно. Стоит. Он, блять, действительно вернулся домой.