Теплее солнца

На улице свежо. Хорошо, по-весеннему свежо – в воздухе пахнет только расцветающим солнцем, предвещающим скорое тепло, и слабыми отголосками недавних холодов. Умэмия набирает в грудь воздух и прикрывает глаза. Губы сами собой трогает улыбка. Ему всегда нравилась весна. Весна – время, когда всё вокруг расцветает с новой силой, всё глубже начинает дышать. Сливы отцветают. Распускается… сакура. Осень, зима и лето, в общем-то, Умэмии тоже нравились – просто по-другому. У природы ведь нет плохой погоды – все сезоны прекрасны по-своему. Они приносят с собой новые впечатления, новые чувства. Новые события, которые позже обязательно станут ценными воспоминаниями. На сердце легко – а к чему беспокойство. Очередной год в институте подошёл к концу и экзамены сданы превосходно. Умэмия только-только вышел из приюта, проследив, чтобы все дети легли спать – Шитара-сенсей любезно предложил ему официальную подработку помощником воспитателя, когда Умэмия закончил школу, и он не стал отказываться. Он был бы рад и просто так продолжать помогать им, но опыт работы был полезным – так будет проще после учёбы открыть собственный приют, как Умэмия и хотел. К тому же… сегодня был выпускной у третьегодок Фуурин. У параллели Сакуры. Хиираги писал об этом ещё утром – как заботливая мама, пусть прошло уже два года с его собственного выпуска, он всё следил за своими бывшими подопечными. Они с Цубакино даже ходили к ним на церемонию – жаль, что Умэмии присоединиться к ним не позволила учёба. Он рассеянно думает, что надо бы собрать их всех и поздравить как полагается – но не сегодня, конечно. Пусть этот день будет только их. Впечатления от собственного выпускного всё ещё греют сердце и хочется, чтобы ребята почувствовали то же самое. Чтобы поняли, какая свобода и сила теперь у них есть. Чтобы увидели, какие горизонты перед ними открыты. Чтобы расправили свои крылья и взлетели так высоко, как только смогут – и даже ещё выше. Кому, как не Умэмии, было знать, как высоко способен взмыть Сакура. И все его одногодки, разумеется. Нестройное, но громкое пение касается слуха, стоит Умэмии свернуть на питейную улицу. Путь к маленькой квартирке, снятой им у одной доброй старушки, неизбежно пролегал через квартал с барами, поэтому помогать устранять беспорядки давно вошло в привычку – впрочем, за последние два года, что Сакура управлял Бофурин и улучшал отношения со всеми бандами города, в этом было всё меньше необходимости. С каждым шагом в гуле голосов Умэмия всё чётче различает знакомые слова и понимает – вряд ли здесь возникнут неприятности. Гимн Фуурин узнается легко, даже если Умэмия давно его не слышал. Слегка поздновато, но, что ж – понять ребят можно. Отмечают первый глоток свободы взрослой жизни глотком чего-то… явно покрепче. Смешок срывается с губ. Они были такими же – ох, как же стыдно поутру было Момосэ, который так напился, что уснул под столом в баре – и, на несчастье, хозяин не заметил его, закрыв до самого обеда. А бедный Хиираги, который единственный из всех оставался трезвым? Он до сих пор с большим удовольствием припоминал им самые позорные моменты той ночи. Благо, о том, что считал позорным сам Умэмия, не знал никто… кроме него и одного-единственного человека. Любопытство само ведёт Умэмию на звук. Крики и смех становятся всё громче, пение – всё задорнее. Случайные прохожие поглядывают в сторону небольшой изакаи с пониманием и добрыми смешками. Молодость. Что уж взять. Очередной перекрёсток приводит Умэмию аккурат к распахнутым дверям. Он заглядывает внутрь с любопытством – крошечное помещение рябит от зелёных пиджаков – и тех, что надеты на плечах, и тех, что небрежно сброшены на спинки стульев, полы и столы. Носа касается аромат готовой еды и алкоголя, и в животе урчит, пусть Умэмия поужинал пару часов назад. Но есть в такой компании, должно быть, в разы приятнее. Кажется, здесь все четыре класса. Удивительно, и как внутрь поместилась такая толпа. — …ох, это закончится плохо. Очень плохо, — бормочет кто-то тревожно. Знакомый голос. Умэмия оглядывается, делает пару аккуратных шагов по улице вдоль изакаи. Крошечные столики, прибитые к стене, тоже забиты – бывшими учениками, напитками и закусками – и за одним из них он видит знакомых первогодок. Ах… уже не первогодок. Как быстро течёт время. — Суо, Нирэй! — окликает он с улыбкой, вставая перед младшими. — Поздравляю с выпуском. Вижу, отмечаете… с размахом. На него смотрят сразу трое – а, розоволосого Кирю он не сразу заметил, скрытого теми двумя. — Да… мы уже заканчиваем, Умэмия-сан, — бормочет Нирэй, нервно потирая нос. — Вот только… — Последний кон! — гремит знакомый голос, и Умэмия поворачивается в его сторону машинально, чтобы увидеть сидящего к нему спиной Сакуру – и прямо напротив него одного из его столпов, Юзуриху. — О! — произносит Умэмия весело, глядя, как бедный Юзуриха дрожащими руками опрокидывает в себя чашечку, и Сакура тут же наливает ему ещё одну. — Кажется, вижу, в чём проблема. Мерцающие уличные гирлянды сливаются перед глазами в одно сполошное полотно, а лицо Юзурихи, сидящего напротив, напоминает каракули Суо – огромные невнятные мазки, покачивающиеся и нелепые. Голова раскалывается – с каждым звуком, доносящимся из изакаи, Сакура чувствует, как в его ухо забивают очередной раскалённый гвоздь. Пить сакэ сначала было… странно. Оно горчило и сдавливало грудь, заставляло кашлять с непривычки. Но теперь, спустя столько чашечек, это даже приятно. И непонятно, блин, как остановиться. Соревнование по выпивке началось спонтанно – и Сакура, который не мог игнорировать брошенные ему вызовы, просто не мог его не принять. Так и вышло, что почти все столпы оказались под столами – вот ирония, ха – перепитые им. Ну, разве что, Момиджикаву ещё с полчаса назад увёл домой Сугишита. Остался только Юзуриха – он, как обычно, до последнего прятался за своими замами. — Сакурааа, я сдаюсь, — жалобно тянет Юзуриха в очередной раз, пряча лицо в ладонях, но Сакура, цыкнув, только подталкивает к нему чашечку ближе. — Не, фигня, — категорично мотает головой он. — Мне твои замы всё рассказали, ты можешь ещё. Давай. Видя, как Юзуриха во вздохом тянется к чашечке, Сакура победно сжимает в ладони свою, собираясь опрокинуть её в рот. Но тут… взгляд Юзурихи скользит за плечо Сакуры. Лицо его меняется, он взвизгивает, шарахаясь в сторону. Пытается привычно спрятаться за своих замов – а потом, видно, понимая, что они сидят в отключке у стены, икает и сползает под стол. — Эй, ты чё? — Сакура заглядывает под стол, собираясь нырнуть туда же, но тяжелая ладонь, опустившаяся на плечо, его останавливает. Как и знакомый голос, который он никак не ожидал услышать здесь. — Отмечаете, да? Это дело хорошее! Ты есть не забывай, Сакура, — вторая рука двигает ближе по столу хлебные палочки. Перед глазами всё расплывается, но когда Сакура поворачивается к Умэмии, он видит его чётче, чем что бы то ни было. Они время от времени пересекались в городе, Цубакино скидывал в инстаграм – который Сакура всё-таки завёл, по настоянию Кирю – общие фотографии. Но видеть его вот так, близко – странно. Распахнув глаза, Сакура разглядывает такую знакомую улыбку, пронзительно-голубые глаза, немного растрёпанные седые волосы. Очередная футболка с глупой надписью – при чём тут плавательный клуб Токио, разве Умэмия занимается плаванием?... Сначала Сакура даже думает, что ему показалось – ну, он так-то сегодня реально много выпил. Но лицо Умэмии не исчезает, когда Сакура моргает пару раз с силой – только становится чётче. А ладонь настойчиво подталкивает корзинку ближе – и Сакура не глядя засовывает в рот хлебную палочку. Вкус не чувствует тоже. — Умэ… Умэмия? — бормочет он не до конца внятно – то ли из-за выпитого, то ли из-за недожёванной хлебной палочки. — Ты тут чё делаешь. И смех его тоже ровно такой же, каким и был. — Да вот, мимо проходил, — потрепав Сакуру по плечу, Умэмия всё же убирает ладонь – и разочарование, проскользнувшее в их глазах, разделено одно на двоих. — Вижу, буяните тут. Может, хватит на сегодня, а Сакура? — Мне точно х-хватит, — слышится из-под стола голос Юзурихи. Его самого всё ещё не видно – если к Сакуре за несколько лет учебы он худо-бедно привык, присутствие бывших старшекурсников всё ещё вводило его в панику. Вздохнув, Сакура оглядывает небольшой бар, заглянув в окно – для этого приходится опасно отклониться назад на стуле, но, кажется, держится он ещё крепко. Ребят внутри куда как меньше, чем пару часов назад. Кто-то ушёл, кто-то, вот, только собирается уходить, кто-то просто в отключке. — Тц. Ладно, — неохотно соглашается он, под стук ножек о каменную плитку возвращая стул обратно. Несмотря на то, как ловко он только что качался на стуле, подъём на ноги гладко не проходит – Сакура только поднимается, а уже чувствует, как плитка коварно выскальзывает из-под ног, словно сделана изо льда. Твёрдая рука Умэмии ловко подхватывает его за локоть. Сакура впечатывается лицом в его плечо, больно бьётся коленом о чужое бедро. — Извини, — бормочет он, всё же выпрямляясь. В любое другое время Сакуре было бы стыдно до красных ушей, но сейчас как-то всё равно. К тому же, Умэмия ничего не говорит – только улыбается. И спрашивает: — Пройдемся пешком или хочешь доехать? Сакура честно прислушивается к своим ощущениям. До дома – минут тридцать пешком, но ехать на машине или велике... — Поедем – меня вывернет, — признаётся он чуть хрипло. — Значит – пешком, — легко заключает Умэмия и поворачивается к стоящим чуть поодаль одноклассникам Сакуры. — Суо, Нирэй, я позабочусь о вашем капитане. — Я уже не их капитан, — ворчит Сакура, подхватывая куртку со спинки стула. — Позаботьтесь о нашем друге, Умэмия-сан, — поправляет его Нирэй, и Умэмия соглашается, широко улыбнувшись. — Да, пожалуй, так звучит куда лучше! Первые пару шагов выходят неуверенными. Сакура, кажется, даже после сотрясения не видел всё вокруг вот таким, покачивающимся перед глазами. Проходя мимо Суо и Нирэя, Сакура останавливается и слегка хмурится. — А… все остальные как? Отвлекаясь от телефона, Нирэй поднимает на него глаза. — Все наши уже написали в чат, что добрались спокойно, Сакура-кун, как ты им и сказал, — отчитывается он. Сакура моргает. Он сказал… да? Кажется, такое вправду было, когда он заметил, что некоторым плохо. Хорошо – значит, если они и будут мучиться так же, как он, то исключительно у себя дома и под присмотром. — Простите, что взваливаю это на вас. Но… проследите за остальными? — просит Сакура, бросая короткий взгляд на Юзуриху, всё ещё сидящего под столом, и его замов. — И, ну… за теми, кто отключился. — Разумеется, Сакура-кун, — обещает Суо. Его ладонь аккуратно похлопывает Сакуру по плечу. — Хорошей дороги домой, — на его губах появляется та пакостная улыбочка, которая сама собой говорит “Ну, я же предупреждал не пить так много”. — Думаю, она покажется тебе долгой. И, что ж, в этом он оказывается прав. Они идут медленнее, чем Сакура когда-либо шёл. Умэмия о чем-то рассказывает – о том, как прошёл его день, о проросшем на подоконнике базилике, о детях из приюта. Сакура урывает кусочками отдельные фразы и слова, отчаянно пытаясь вникнуть и запомнить, но сознание плывет. Ярко чувствуются только ощущения. Влажный асфальт под ногами, то и дело петляющий и заставляющий Сакуру покачиваться на ровном месте под тихие, не обидные смешки. Тяжесть руки Умэмии на его плечах, тепло его тела. Лёгкий хвойный запах в прохладном вечернем воздухе. А еще, почему-то – запах солнца. Глупости – на улице темно, никакого солнца давно нет. Но, в очередной раз вжавшись в плечо Умэмии лицом, Сакура вдруг понимает. Это он. Умэмия пахнет солнцем. Теплом. Квартира Сакуры выглядит куда более обжитой, чем в прошлый раз, когда Умэмия её видел. В общем-то, это был один единственный раз, в конце третьего года его обучения. Но помнилась каждая деталь. Футон всё ещё на месте, в самом центре комнаты, зато появились подушки и одеяло. В углу раньше точно не было стеллажа, заваленного книжками и разными мелочами, а на стенах – полок. На окне не было этих красивых штор, а на балконе не стояло растение в кадке. О, растение Умэмию особенно интересует – хочется посмотреть на него поближе – но он забывает об этом, когда Сакура вздыхает устало, тянет с плеч форменный пиджак, откладывая его на стул, и оборачивается на него, обжигая пристальным взглядом. И кажется, что время обернулось вспять. Тогда Сакура точно так же стоял, хмурился, глядя на него. Он немного подрос, но не настолько, чтобы не пришлось запрокидывать голову, заглядывая в лицо. Умэмия находит это очаровательным и улыбается, когда Сакура делает несколько шагов к нему, вставая почти вплотную. Хмурится напряженно, думает о чём-то. Так же, как и тогда, два года назад. Лицо у него всегда было словно раскрытая книга. Но Умэмия не торопится её читать – он предпочитает, чтобы люди всё сами говорили вслух. — Как себя чувствуешь, Сакура? — весело спрашивает он, засунув руки в карманы. — Прогулка помогла? Пушистые ресницы вздрагивают – Сакура моргает несколько раз, и решительное выражение слегка стирается с его лица. — Да… — бормочет он с легкой задержкой. Опускает голову, трет пальцами переносицу. — Кажется, да. После короткой – ну, может, не очень, прошло явно не меньше часа – прогулки в голове у Сакуры немного прояснилось, а ноги уже не заплетались так сильно. Зато внутри шевелился противный комок – непонятно только, от выпитого или от мыслей, которые Сакура беспрестанно крутил в голове. — Да не очень много я пил, блин, — запоздало огрызается он, снова вскидывая подбородок и упрямо сверкая глазами на Умэмию. — Прост они слабаки. — Да? — Умэмия посмеивается. Сакура выглядит как ершистый котёнок – растрепать отросшие волосы хочется больше, чем обычно. — А ты, стало быть, пить умеешь? — Ну… было пару раз. С Эндо, — пожимает плечами Сакура. Сакэ, конечно, вдарило в голову куда сильнее, чем те коктейли и – как там это назвал Эндо, виски? – на которые его подбивали, но какой-никакой опыт позволил ему продержаться дольше всех в соревновании. Оставалось надеяться, что блевать сакэ будет не так неприятно, как тем виски. — О! — Умэмия кивает понимающе. — Давно его не видел. Надеюсь, с ним все в порядке. Для человека, который только что узнал, что его младший выпивает в сомнительной компании, Умэмия как-то слишком лучится энтузиазмом. Сакура не знает, какой реакции он ожидал, но… не такой, наверное? В голове всё ещё сумбурно. Не разобрать толком. — Да чё с придурком будет, — отмахивается Сакура. Обсуждать Эндо сейчас не хочется совершенно. Не хочется обсуждать одноклассников, выпускной, растения, которые растут на подоконнике Умэмии. Сейчас они здесь только вдвоем – также, как и в прошлый раз. И Сакуре хочется, чтобы это было только о них. — Хорошо! — лучезарно улыбается Умэмия. Его улыбка, как всегда, пускает морщинки по уголкам глаз, заставляя их сверкать, а сердце Сакуры – глупо сжиматься. Весь Умэмия почти светится, и это так несправедливо, что Сакуре хочется взять его за грудки, встряхнуть и рявкнуть, чтобы он перестал так ярко улыбаться. Но он не делает этого – ну, по меньшей мере, не до конца. Разве что берёт за ворот футболки, грубым рывком притягивая Умэмию к себе ниже. В прошлый раз, два года назад, в день выпуска Умэмии из школы, когда Сакура точно так же взял его за воротник и вжал в стену, он его поцеловал. Скомканно признался в чувствах, почти не слыша себя за барабанящим в грудной клетке сердцем, поднялся на носочки и прижался губами к губам. В прошлый раз Умэмия ему не ответил. Не двинулся даже – только застыл на пару секунд, а потом аккуратно отстранил Сакуру от себя. Погладил по голове, как какого-то ребенка, улыбнулся, сказал спасибо, блядь, за доверие, сказал, что ценит его чувства, но не может на них ответить. Сказал, что знает, сколько ответственности сейчас лежит на Сакуре, сказал, что не может позволить ему отвлечься. Что ему предстоит встретить ещё множество чудесных людей как в Макочи, так и за его пределами. А потом ушёл. Сакура воспринял отказ почти спокойно. Он был к нему готов. Но сейчас… сейчас Сакура выпускник. Умэмия давно не его семпай, не лидер Бофурин. Сакура – тоже. Теперь они просто два человека, которые... которые, кажется, нравятся друг другу. Отрицать это глупо – пусть даже от мыслей об этом у Сакуры горят щеки, пусть сердце сбивается с ритма, он не настолько глуп, чтобы не видеть то, что теплится в океане чужих глаз. — Я понимаю, почему ты держал меня на расстоянии, когда я был первогодкой, — начинает Сакура хрипло, сжимая воротник футболки Умэмии до побелевших костяшек. — Понимаю, почему оттолкнул, когда я стал главой Бофурин, — он кусает губу с силой, хмурится. И продолжает уверенно, — Сейчас-то, блять, что не так? От трогательной решимости в глазах Сакуры что-то в груди Умэмии сжимается тепло. Такой смелый. Такой… взрослый, хах. Но пальцы Сакуры подрагивают, дыхание отчётливо отдаёт алкоголем. Умэмия аккуратно накрывает его ладонь своей и похлопывает по ней в жесте поддержки. — Сакура, ты пьян, — возражает он с невольной улыбкой. Слишком уж Сакура сейчас очаровательный. Чёрно-белые прядки хлещут Умэмию по груди, когда Сакура решительно мотает головой. — Я охренеть как хорошо отдаю отч.. отст.. короче, я понимаю, что делаю, — отрезает он, только сильнее сгребая футболку Умэмии в кулак. Ладонь Умэмии тёплая-тёплая. Как он весь. И то, как он неосознанно поглаживает костяшки его кулака кончиками пальцев, и мягкие искорки в его глазах – всё это говорит Сакуре лучше, чем слова. — Ты… нравишься мне. Нравился тогда… нравишься сейчас. И если ты снова скажешь мне свое чертово спасибо, я тебе затолкаю его… Закончить не получается – рот прикрывает широкая ладонь. — Сакура, — Умэмия склоняется к нему немного ниже, заглядывает в глаза. — Давай обсудим это утром, а? Не говори того, о чем можешь пожалеть. Сакура со свистом выдыхает воздух сквозь нос. В груди ворочается тежёлый ком обиды – да какого чёрта! Не может же он всё это себе придумывать? — Как же ты!... — шипит Сакура невнятно – ладонь прижимается ко рту неплотно, и мягкая кожа задевает губы. Прежде, чем Сакура успевает подумать, он вдруг впивается яростно зубами в место между большим пальцем и указательным, с силой сжав челюсти. Умэмия тут же отдёргивает руку с удивленным возгласом. — Ай. А вот это было больно, — поднеся ладонь к лицу, Умэмия рассматривает четкий след от зубов, оставшийся на коже. Ого, даже клыки видно… — Хорошо! — рявкает Сакура. Дикий коктейль собственных чувств под влиянием алкоголя бьёт в голову не хуже удара с ноги, перед глазами падает белая пелена. Сакура не задумывается над тем, что делает – шагает вплотную, хватает Умэмию за воротник, поднимается на носочки. И впивается с силой зубами в шею. Кусает сильно, зло смыкая челюсти, выплёскивает в эти несчастные укусы все свои чёртовы чувства. Один укус, второй, третий – на язык брызжет кровью, шея Умэмии вздрагивает, но Сакура не отвлекается – кусает, как одержимый, снова, и снова, и снова. Из груди вырывается звук, похожий на рычание большой, хищной кошки. Умэмия почему-то не отталкивает его – Сакура чувствует только, как он укладывает тяжелые ладони ему под лопатки и сжимает пальцы на ткани, когда Сакура кусает особенно сильно. Кажется, когда-то давно Томияма сделал нечто похожее. Вцепился зубами в шею Умэмии, чуть кусок мяса не оторвал, оставил огромнейший след, который ещё пару месяцев не сходил. И хорошо бы сейчас оторвать, вцепиться посильнее, оставить себе навсегда какую-то крошечную его часть, даже если Умэмия снова уйдёт. Мысли больные, не особо здоровые. Сакура сваливает их на алкоголь, снова с силой сжимая зубы. Когда Сакура отстраняется, на шее Умэмии по меньшей мере с десяток укусов. Сакура дышит тяжело и яростно, грудная клетка вздымается в судорожных попытках ухватить хоть немного воздуха, но всё, что бушевало внутри, утихает, словно приручённый шторм. Сильные пальцы поднимают его подбородок. Сакура вскидывает глаза – Умэмия смотрит на него спокойно, со своим вечным участливым теплом, а потом, подняв подол футболки, аккуратно стирает кровь с его губ белой тканью. — Кому-то завтра будет оочень стыдно за то, что он сделал, — только и произносит Умэмия, убирая ладонь, когда лицо Сакуры снова становится чистым. На подоле футболки остаётся тёмно-красное пятно. Отстирать, наверное, не выйдет. Да и ладно. — Завтра я пожалею, что не поцеловал тебя ещё раз! — запальчиво выдыхает Сакура. Но в его голосе уже нет той прежней ярости, а из всей фигуры ушло напряжение – он стал как-то меньше, ниже. — Проверим завтра, — предлагает Умэмия, аккуратно поддалкивая Сакуру в сторону футона. — А пока давай разденем тебя, хорошо? Секунда – и по лицу Сакуры расплывается яркий румянец. Умэмия не сдерживает смеха. — О, узнаю старого-доброго Сакуру. Я уж думал, ты совсем перестал краснеть. Это было бы как-то обидно. Не переживай, я не собираюсь ничего с тобой делать. — склонив голову на бок – укусы на шее напоминают о себе болезненным жжением – Умэмия добавляет задумчиво. — По крайней мере, пока сам не попросишь. — Вот ещё! — фыркает Сакура. — Я не прошу, я делаю сам! — С этим тоже разберемся потом, хорошо, Сакура? — Умэмия с улыбкой снова подталкивает Сакуру глубже в комнату. — Давай-ка на футон. — Я… — начинает Сакура – и внезапно прерывается. Его лицо белеет так быстро, что это даже немного пугает. Секунда – и он уже уносится в туалет, спотыкаясь на ходу. Щёлкает свет, колени стучат об кафель – и из ванной доносятся вполне очевидные звуки. Эх, а Умэмия так надеялся этого избежать. Игнорируя очевидное нежелание Сакуры, он присаживается рядом на корточки. И, щелкнув резинкой на запястье, аккуратно собирает его отросшие волосы в кривой хвостик. Чтобы не мешались. — Это… откуда… — выдыхает Сакура, стиснув пальцами ободок унитаза. Тошнота отступает на пару блаженных секунд, но горло всё ещё дрожит в спазмах, а во рту стоит мерзкий привкус блевоты. Не, нихера не лучше, чем с виски. — А? — переспрашивает Умэмия непонимающе. И только когда Сакура мажет по своим волосам ладонью, кивает. — А! Это Цубаки. К горлу подступает очередной ком. Сакура сглатывает его, поднимает глаза на Умэмию. Видок у него сейчас, наверное, отвратный, но плевать как-то. — Вы с ним… — хрипло начинает он, но в этот раз Умэмия понимает его без слов. — Нет, — качает головой он. Со смешком подносит ладонь к шее – от неловкого движения кожу обжигает тупой болью. — Стал бы я разрешать тебе делать вот это, если бы встречался с кем-то другим? Здесь бы покраснеть стыдливо, но Сакура только снова склоняется над унитазом. Когда его вновь выворачивает, он чувствует ладонь Умэмии между лопаток. И от этого почему-то чуточку, совсем немного, но легче. — Больше никогда не буду пить… — бормочет он, когда Умэмия ведёт его в комнату – умытого, в чистой футболке и, кажется, больше не собирающегося опустошать желудок. — Просто надо научиться, — возражает Умэмия полушутливо – и не сдерживает смешок, когда слышит категоричное: — Нахер надо. Ногами Сакура перебирает хоть и не до конца уверенно, но послушно. И даже опускается на футон. — Что тебе надо - так это поспать, — заключает Умэмия, присаживаясь перед ним на корточки. Сакура хмурится. Комкает одеяло в пальцах, отводит глаза. Приоткрывает рот и закрывает тут же. Такая нерешительность ему не свойственна, оттого любопытнее за ней наблюдать. И Умэмия смотрит – любуется, скорее. — Только если… ты меня поцелуешь, — наконец решается Сакура, поднимая на Умэмию взгляд. В его глазах прячется столько всего, что Умэмия серьёзно опасается заглядеться и пропасть, как в каком-нибудь лабиринте. Пусть любопытно до ужаса, пусть хочется узнать все секреты – Умэмия лишь покачивает головой. Лучше, если Сакура расскажет их сам позже. — Упрямый, — голос Умэмии переполнен неуместной нежностью, когда он мягко приглаживает ещё влажные волосы Сакуры ладонью. — И ляжешь спать? Сакура кивает так торопливо, что тут же морщится – под глазами вспыхивают звёзды. Нет, он больше точно никогда не будет пить. — Ну что ж… Качнувшись вперёд, Умэмия сводит их лица близко-близко. Тогда, когда Сакура целовал его в прошлый раз, он мало что запомнил – зажмурился. Помнит только, какими тёплыми и твёрдыми были его губы. Сейчас хочется запомнить всё – и он держит глаза открытыми. Подмечает длинные серебристые ресницы, морщинку на лбу, которую обычно и не видно почти, излом в уголке губ. То, как голубой взгляд опускается на его губы, тяжело и жарко. И то, как Умэмия, подавшись ближе, коротко, но до ужаса ласково прижимается губами к его лбу. А потом отстраняется, весело глядя на него. — Нечестно! — Сакура вспыхивает, стискивая кулаки. — Мы не обговаривали, — напоминает Умэмия, щуря глаза в улыбке. — Это не… Хмурясь, Сакура рыщет глазами по лицу Умэмии. Он… не хочет его целовать? Или хочет… но не сейчас?... Ничего на свете Умэмия не хотел бы сейчас сильнее, как поцеловать его. Сейчас, когда Сакура смотрит на него вот так неожиданно уязвимо и ищуще, так, что губы покалывает и сердце сжимается. Это было бы просто. А ещё – неправильно. Их чувства слишком долго ждали правильного момента. Подождут еще. — Все честно, Сакура, — Умэмия тянется и мягко треплет Сакуру по волосам. — Спи. Вздохнув сердито, Сакура всё же ныряет под одеяло и устраивается на подушке. Голова болит – и кажется, что закрыть глаза и провалиться в сон и правда будет хорошим решением. — А ты… останешься? Глупый, такой наивный вопрос сам собой срывается с губ – Сакура чувствует, как щёки вспыхивают, но не отворачивается, глядя пристально и хмуро. Румянец, растекающийся по скулам Сакуры, напоминает Умэмии о цветах вишни, которые звенят в его имени. Его хочется попробовать на вкус – кончиками пальцев, губами, языком. Умэмия улыбается и стискивает ладони в кулаки. — Останусь, — обещает он. Пол тихо скрипит, когда он усаживается рядом с футоном, сложив ноги по-турецки. — Отдыхай, Сакура, — подсев ближе, Умэмия укладывает ладонь на чёрно-белую макушку, приглаживая волосы. — Давай. На губах Сакуры появляется быстрая, но мягкая улыбка, перед тем, как он закрывает глаза, чтобы провалиться в сон. Когда Умэмия впервые увидел его робкую улыбку – на первом году его обучения, когда Сакура был окружен огнями фейерверков – в голове у него было только одно слово. Прекрасный. Это слово хорошо ему подходило. Сакура был прекрасным товарищем, прекрасным капитаном. Добрым, светлым, хорошим человеком. Он был той деталью пазла, которой так недоставало идеальной картинке, сложенной Умэмией. То, что было нужно их школе, их городу, чтобы расцвести. А ещё… он был тем, что было нужно самому Умэмии, чтобы сделать его дни немного светлее и лучше. Может, сейчас наконец настал тот момент, когда Умэмия может себе – им – это позволить?... А то, хах, кажется, Сакура его всё-таки сожрёт. Шея горела ужасно. Надо бы, как Сакура заснёт, поискать пластыри... и что-нибудь от похмелья. Сакура мягко вздыхает в полусне, когда Умэмия пропускает чёрно-белые пряди сквозь пальцы, жмётся ближе, опаляя запястье тёплым дыханием. Они разберутся со всем утром. И если Сакура всё ещё будет этого хотеть... что ж, тогда, как и обещал, Умэмия его обязательно поцелует.