Больница ложных надежд

Месяц пролетел в нервном ожидании. Каждое утро начиналось с тяжелого вздоха и проверки почты. Наконец, пришло официальное уведомление: из-за юридических сложностей и попыток Иры использовать свое влияние, суд было невозможно провести в их родном городе. Дело перенесли в другой, крупный и обширный мегаполис. — Значит, придется уезжать, — Феликс массировал виски, читая письмо. В его голосе звучала смесь раздражения и странного предвкушения. — Значит, уезжаем, — решительно ответила Кристина, подойдя к нему. — Это даже хорошо. Смена обстановки, никакой Иры поблизости. Мы возьмем отпуск, распланируем эту неделю, и после суда останемся еще на несколько дней, попутешествуем. Сделаем это нашим маленьким «майским» приключением. — Люблю тебя, Крис, — Феликс улыбнулся впервые за долгое время, обнимая её. — Нам обоим нужна перезагрузка. Они действительно выехали в отпуск на «Майские». Поезд уносил их прочь от привычных проблем, сквозь поля, покрытые первыми весенними цветами. Феликс, несмотря на цель поездки, впервые за долгое время чувствовал себя расслабленным, постоянно держал руку Кристины в своей. На следующий день после приезда состоялось судебное заседание. Кристина сидела в зале, крепко сжимая ладонь Феликса. Она надела строгий костюм, чтобы выглядеть максимально уверенно, но внутри все дрожало. Ира вошла в зал с высоко поднятой головой, отчего Феликс напрягся и едва слышно зарычал. Судья, женщина с усталым, но проницательным взглядом, выслушала обе стороны. Адвокат Иры сыпал обвинениями в эмоциональной незрелости и попытках «удержать ребенка» из мести. Адвокат Феликса, наоборот, сосредоточился на эмоциональной привязанности и стабильном образе жизни. После долгих, мучительных двух часов, судья постучала молоточком: — Выслушав обе стороны и учитывая противоречивость ранее представленных доказательств ДНК, я считаю необходимым назначить повторный, независимый тест. Истинный биологический отец должен быть установлен вне всяких сомнений. Дело отложено до получения результатов. В зале повисло разочарованное молчание. — Ну вот, — выдохнул Феликс, когда они вышли из здания. — Опять ждать. Ну когда это уже закончится?.. — Спокойно, — Кристина обняла его за шею — Зато у нас есть четыре дня настоящего отпуска. Ира нас не достанет. Эти дни они провели как настоящие туристы. Они гуляли по старинным улицам, посещали музеи и парки. Этот отпуск, вызванный такой тяжелой причиной, оказался волшебно легким и теплым. Вечером четвертого дня они решили отказаться от такси. Ощущение безмятежности, достигнутое за эти дни, было настолько драгоценным, что не хотелось его прерывать спешкой или чужим присутствием. Это был их кокон спокойствия в шумном городе. — Давай пройдемся? — предложила Кристина, её голос звучал тихо и устало, но с нотками глубокого, приятного удовольствия. Она чувствовала знакомую, усталую истому в мышцах ног после долгого дня, полного ярких, новых впечатлений. — Отель всего в пятнадцати минутах. — Отличная идея, моя хорошая) — Феликс улыбнулся. Его улыбка не касалась глаз, но была искренней. Он мягко обхватил её ладонь своей, и в этом крепком, уверенном прикосновении было столько нежности и невысказанной защиты. Они запустили навигатор и, обсуждая планы на завтрашний день — может быть, музей или спонтанная поездка за город, — свернули с оживленной, сияющей огнями улицы. Свет главной артерии города, которая до этого момента ласкала их, вдруг показался им избыточным. Навигатор, который до этого момента исправно работал, подвел их в самый неподходящий момент, самоуверенно «срезая» путь через незнакомые переулки. Через пять минут огни главной улицы остались далеко позади, и ощущение праздника мгновенно сменилось холодной тревогой. Они зашли в узкий, темный переулок. Запах сырости, мусора и застарелой мочи ударил в нос. Тротуар был разбит, под ногами хрустело битое стекло, словно предостерегая, а стены домов, казалось, давили с обеих сторон, покрытые слоями уродливых, угрожающих граффити. Единственный тусклый, мерцающий фонарь едва освещал лужу грязной воды впереди, делая её похожей на черное зеркало. Из подвала одного из зданий доносился приглушенный, тревожный шум — как скрежет металла по камню, заставляя Кристину вздрогнуть. — Феликс, мне совершенно не нравится это место, — Кристина инстинктивно прижалась к его руке, её голос дрогнул, наполненный чистым, первобытным, животным страхом. Её сердце забилось тревожнее, словно набат, предупреждающий о неминуемой опасности. Она чувствовала, как кровь отхлынула от лица. — Мне тоже, — его голос стал напряженным, низким, готовым к рывку. Он остановился и попытался проверить телефон, но экран показал отсутствие сигнала и полнейшее безразличие сети. — Отлично. Гениальный навигатор нас привел в тупик. Черт бы его побрал. Они уже успели зайти в самую глубь этого места, поэтому быстро, почти бегом, направились обратно. Каждый их шаг отдавался эхом в зловещей тишине. Но было поздно. Кто же знал, что надо было смотреть не только на экран навигатора. Быстрый, оглушительный, сильный удар по затылку Феликса обрушил мир. Крик Кристины, полный ужаса и непереносимой боли, который быстро затих, словно оборванная струна, и мерзкие, циничные смешки неизвестных людей. Феликс почувствовал, как мир плывет. Он услышал голоса сквозь гул в ушах, который заглушал все остальные звуки. — И что дальше? Просто бросим? — Та щас их сфоткаем, скажем что мертвы, а как очнутся, насладимся вдоволь! — Слова были пропитаны отвратительным садизмом, словно грязным жиром. — Хах, а не боишься, что узнают, что мы их не сразу убили? Заказчик важная американская шишка, нам говорили быстро расправиться. — Но и поиграть с ними тоже можно, тем более у нас давно не было заказов на двоих, да и они явно трахаються... Ну не мёд ли? Свежачок. Сквозь туман сознания, который становился всё плотнее, Феликс почувствовал ледяное, грубое прикосновение — его тело волокли. Разбив их головы об асфальт, чтобы сочилась кровь, размазав её по вискам и уложив рядом, они сделали пару фоток. Это унижение, эта имитация смерти, была частью их отвратительной, больной игры. Быстро сфоткав и написав о «выполнении задачи», банда из трёх человек затащила их в глубь переулка, подальше от возможного света. Когда они довязывали только руки Феликса, он резко очнулся. Его голова раскалывалась от пульсирующей, невыносимой боли, но панический, всепоглощающий страх за Кристину вытеснил всё. Он попытался крикнуть, вырваться из хватки, но двое быстро скрутили его, а третий, едва взглянув на его бледное, искаженное болью и яростью лицо, быстро завязал ему рот грязной тряпкой, чтобы «не выёбывался», и оставил одного, самого крупного, следить за ним. Феликс чувствовал, как беспомощность душит его, словно толстая веревка. Связан, поставлен на колени, а над ним — надзиратель, который смотрит с насмешливым безразличием. А его любимого человека грубо раздирают на части морально и физически, связывая подобным образом. Феликс злился, его тело дрожало от подавленной ярости, словно натянутая струна, он вырывался, хотел что-то сделать, но в данной ситуации — он абсолютно, катастрофически беспомощен. Парень всегда ненавидел, когда ситуация выходила из-под его контроля, а сейчас это было не просто выходом, это был полный крах. Его поставили на колени, руки связанны за спиной, а рот закрыт кляпом, который противно пах. Кристину грубо раздели, оставив в клочьях одежды, связали руки и лодыжки, и завязали глаза. Их голоса, полные животной, отвратительной похоти и насмешки, наполнили переулок. Заставив Феликса смотреть, банда разбудила девушку довольно грубо, и как только она поняла и вспомнила ужас падения и удара, в неё сразу же вошли, принуждая к унизительному подчинению. Она была в ужасе, её крики были отражались эхом от стен, а ещё громче в сознании Феликса. Её тело содрогалось в судорогах, а самое тяжёлое, что разрывало душу парня на мелкие осколки, это то, что она звала его на помощь. Она звала своего Феликса, рыдая и выгибаясь от боли, пока её грубо ебали, доставляя удовольствие только себе, а сам Феликс стоял на коленях, и не мог ничего, абсолютно ничего сделать. Его бездействие было самым жестоким, самым изощренным наказанием. Вскоре Кристину унизили до предела, заставив молчать членов во рту, а угрозами и острым лезвием, приставив нож к горлу, застерегали себя от участи быть укушенными за письку. Тот Феликс, который не плакал уже многие годы, теперь рыдал в ужасе, его слезы были горячими, как расплавленный свинец, обжигающим кожу. Если он наклонял голову или же закрывал глаза, просто чтобы не видеть этот кошмар, то получал ощутимый, жгучий удар или болезненный порез от ножевого ранения. Его боль была их забавой, их гнусным развлечением. После Кристине развязали глаза, согнув её в унизительной, ломающей позу, заставив смотреть, как её подвергают насилию. Не выдержав, тот третий парень присоединился к ним. В этот момент Феликс достиг предела. Стена его рассудка рухнула, а животный инстинкт выживания взял верх. Когда третий парень не выдержал и тоже ушёл к девушке, он с горем пополам достал маленький складной нож из заднего кармана джинс, который имелся у него всегда, «на всякий случай» и яростно перерезал верёвку, ощущая, как острая сталь врезается в кожу запястий, причиняя боль, которая была уже ничем по сравнению с тем, что он чувствовал внутри. И пока все трое были отвлечены унижением девушки, он воспользовался их главной, фатальной ошибкой. Они оставили сумку Кристины рядом. Пока он носил нож,- она носила перцовый баллончик. Достав его быстрым, почти невидимым движением из сумки, он приготовился и резко вскочил, выплеснув на них всю накопленную ярость и баллончик перца. Переулок наполнился нечеловеческим рёвом и воплями, заглушая все остальные звуки. Они корчились в слепой агонии, хватаясь за лица, которые горели адским пламенем. Схватив вещи, сумку, и саму Кристину, её слабое, дрожащее, почти обмякшее тело, он побежал прочь от туда, не оглядываясь. Уже на выходе из переулка, когда надо было выходить в свет фонарей и людей, он накинул на неё свою рубашку и куртку, пока та судорожно кашляла от перца, попадавшего в воздух. Феликс чувствовал жжение перца и на своей коже, но это было ничто — он даже не заметил его. Уже нормально взяв её и теперь только сумку на руки, он пошёл в отель, его разум лихорадочно искал план спасения, он собирался идти в полицию и писать заяву. Он видел такие вызовы, он знал, что такое бывает, но никогда не думал, что почувствует на себе, ведь это было где-то там, в другой, чужой, нереальной реальности. Зайдя в номер, он решил сначала успокоиться немного самим, а уже потом, с холодной головой, идти в полицию. Он уселся на кровать, прижимая к себе Кристину, и начал её тихонько успокаивать, гладя по волосам и качая на коленях, пока у самого сердце разрывалось от тупой, жгучей боли. Он чувствовал её дрожь, которая, казалось, передавалась ему, сотрясая его собственные кости. Его боль была вторична, но не менее убийственна. Иногда лучше, чтобы это случилось с тобой, нежели наблюдать, как делают плохо твоему человеку. Эта мысль была его проклятием, его горькой истиной. Девушка плакала навзрыд, иногда что-то рассказывая или выкрикивая, бессвязные, полные ужаса фразы, на что лишь получала его тихое, отчаянное обещание: — Тише, милая, всё позади, всё хорошо. Я рядом. Внезапно она отстранилась и, посмотрев ему в глаза, прошептала вопрос, который был острее любого ножа: — Почему ты мне не помог сразу! Где ты был?! — Этот вопрос, полный обжигающей обиды и чувства предательства, был самым острым ударом. Она его не видела, она только чувствовала, как её унижают, как её тело принадлежит им, как её насилуют по кругу. Её боль кричала о его бездействии. Для Феликса это было как ножом по сердцу. Он не мог ответить. Чем он мог оправдать свою беспомощность? Он замолчал и просто уже теперь молча качал её на коленях и ласково гладил по волосам, его глаза были сухими от шока, его душа — разорвана на тысячи кусков. Хуже, чем нож — это был удар по его мужской, защитной сущности. Его лицо исказилось от внутренней муки. Он чувствовал, как сильно она трясется. Её кожа была ледяной, несмотря на душный воздух в номере. Он гладил её плечи, спину, бедра, пытаясь вернуть её в реальность, в тепло, в ощущение его защиты, которая так подвела их в переулке. Он опустил голову на её макушку, вдыхая запах её волос, смешанный теперь с резким запахом перца и грязью переулка. Запах страха. «Я должен был быть быстрее. Я должен был предвидеть. Сука! » Он чувствовал жгучую боль в ребрах от удара условного надзирателя, но эта боль была ничто по сравнению с чувством вины, которое душило его, сжимая его горло, как тот кляп. Он, сильный, контролирующий Феликс, был унижен, обездвижен и принужден смотреть. А она... она испытала худшее. Кристина вдруг перестала плакать навзрыд. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. Её взгляд был пустым, остекленевшим, как у человека, только что вернувшегося из ада. — Феликс... — Её голос снова стал тихим, пустым. Она перестала вырываться, но её тело оставалось напряженным, словно струна. Она медленно подняла дрожащие руки и положила их ему на грудь, вцепившись в ткань рубашки. — Они говорили про... заказчика. Они сказали, «американская шишка». Это… это они хотели нас... убить? Слово «убить» заставило Феликса похолодеть. Он знал, что это возможно. Он знал, что такая жестокость способна на это, но слышать это из уст тех бандитов, а затем из уст Кристины... это было другое. — Я не знаю точно, родная, — прохрипел он, но в его голосе прозвучала такая уверенность, что это было хуже прямого ответа. — Но это не было случайностью. Они ждали. Они фотографировали нас для отчета. Он посмотрел на свои руки, которые все еще крепко держали ее, и почувствовал, как ярость, до этого скованная шоком, начала подниматься из глубины его живота. Ярость была горячей, обжигающей, и она выжигала остатки его вины. Теперь виновным был не он, а кто-то другой. Кристина прижалась к его шее, уткнувшись лицом в его кожу. — Пожалуйста, не заставляй меня идти в полицию. Я не могу. Я не могу рассказать им. Не могу, чтобы кто-то... записывал это. Она снова затряслась, и Феликс понял, что один только поход в участок, расспросы, осмотры, необходимость повторять этот ужас, могут окончательно сломить ее. — Хорошо. Никакой полиции. Мы не будем делать то, что причинит тебе боль, — твердо пообещал он. Он поцеловал ее в мокрый висок. — Но мы должны кое-что сделать. Ты должна сходить в душ, Крис. Ты должна. Он осторожно поднял её, нежно, будто она была сделана из тончайшего стекла. Она была невесомой, её тело было как пух, но её душа весила тонну. — Пойдем. Теплый душ, милая. Я буду рядом. Я никуда не уйду. Он занёс ее в ванную комнату. Отель был дорогим, и ванная была просторной, в мраморе. Он включил воду — горячую, обжигающую, чтобы смыть не только грязь, но и саму память. Кристина стояла под душем, не двигаясь. Вода хлестала по ее коже, красными полосами смешиваясь со следами побоев и ссадинами от веревок. Она смотрела сквозь воду невидящим взглядом, а потом вдруг издала дикий, животный крик, который Феликс никогда раньше не слышал. Она начала лихорадочно тереть свою кожу руками, пытаясь буквально стереть чужие прикосновения. — Грязь! Грязь! ГРЯЗЬ!! — кричала она, скребя себя ногтями, пока кожа не начала кровоточить. — Оно не смывается! Девушка так и села в ванную держась за волосы, будто из сейчас вырвет со скальпом. Феликс не выдержал. Он, не раздеваясь, шагнул под душ. Холодная вода, которой он обдался, когда включил ее, чтобы остудить ее кожу, отрезвила его. Он крепко обнял ее, прижимая к своей груди, и позволил воде хлестать по их телам. — Тише. Я здесь. Ты чистая. Ты только моя. Они ничего не взяли. Они не коснулись твоей души. Он держал ее так, пока ее крики не перешли в тихий, монотонный плач, а затем и вовсе стихли. Когда вода стала прохладной, он выключил душ. Они завернулись в огромные, мягкие полотенца. Феликс, сам промокший до нитки, тщательно вытер ее, стараясь не задевать ранки. Его руки были нежными, почти молитвенными. — Ложись, — прошептал он. — Ты будешь спать. Я буду рядом. Он уложил её под одеяло. Кристина сжалась в комочек, как напуганный зверек, её глаза всё еще были широко раскрыты. Она не спала. Феликс пошел переодеться. Его рубашка была изорвана, на руках и ребрах виднелись багровые синяки. Боль была приятной — она отвлекала от душевных ран. Он вернулся, сел на край кровати, спиной к стене, и притянул её к себе, под одеяло. Кристина, словно маленький ребенок, уткнулась ему в бок. — Я люблю тебя, Феликс, — прошептала она, это были, вероятно, самые важные слова, которые он слышал за всю свою жизнь. — Я тебя больше. Намного больше, — ответил он, крепко обнимая. Он не спал. Парень закрыл глаза, но вместо темноты видел только грязный переулок, злобные оскалы и искаженное ужасом лицо Кристины. Он знал, что этот шрам будет с ними обоими всегда. Но они выжили. И теперь у него была новая цель, более важная, чем суд. -Босс, мы получили фотоотчёт. Они мертвы. -Отлично, осталось только убрать остальных и можно запускать проект заново. Для экспериментов нам и троих хватит. -Мне заказывать убийства остальных трёх? -Да. Прямо сейчас. Глупые же они создания, чип вытащили, а маячок не додумались)