Осенью

У тыковки сломано два ребра. И запястье вывихнуто. Из-за него. Получилось так, случайно. Он слишком резко схватил. А тыковка дёрнулась. Она вырваться пыталась. Закрыть голову. Чтобы он не разбил. Он вздыхает, садится на край кровати. Воспоминания – яркими искрами (как от сигареты), в темноте, где-то внутри, мысли путаются, висят рваными ошмётками в безумной голове. Он очень устал. У него самого всё время – голова болит, болит в груди, и всё раздражает. Джей не знает, что это – то ли осень паршивая, то ли что-то ещё, только плохо ему. Плохо. Вот и срывается на ней. Джей давно не чувствовал себя таким слабым. Точно, слабым и раздражительным. Он часто злится, как вчера, например. Встреча, новые партнёры, переговоры – как же он это всё ненавидел. И взял зачем-то её с собой. А Харли… она такая Харли. Не умеет язык за зубами держать. Он потом пожалел. Тыковка тихо скулила, ползая животом по осколкам зеркала, он пожалел, когда упал в кровать, совсем уставший, и захотел пить. Ему бы чего-нибудь покрепче. Звал её, скрежетал зубами её имя, прозвища, клички, рычал что-то злое, сукой её называл. Только она не встала. Лежала, поскуливая, свернувшись, обняв руками разбитые коленки – не было у неё сил. У него тоже не было. Но он сам вниз пошёл. И потом долго-долго сидел с бутылкой, смотрел в стену. Думал. Обо всём думал – о плохом своём состоянии, о планах, – точнее, об их отсутствии, – о кукле своей думал. Вспоминал её сегодня, каждую секунду вспоминал. — Пирожочек, не злись, — ползёт назад, всхлипывая, выставляет перед собой руки, неловко, дёргано – зачем, это ей не поможет, — пирожок… Голос взлетает криком, а он бьёт с размаха, сапогом в ребро. Тогда и сломал. — Пирожочек, я только помочь хотела… Капли крови рассыпаны по подбородку, на щеках – паутинка ссадин и слёз. Помочь хотела. Вот идиотка, знает же, что она – должна – держать – язык – за зубами… каждое слово – удар. Чтоб запомнила. За волосы – по лестнице – наверх. Там они зеркало разбили. Джей даже не злился больше. Сидел, смаковал эти воспоминания, как вино, вот только вино вдруг, в один момент, показалось горьким, кислотой разлилось по нёбу, и он отшвырнул бутылку прочь. Перегнул всё-таки. Наверное. Он потом поднялся опять наверх. Понимал, что так всё оставить нельзя. Он Харли перевязал, туго, поперёк груди – зафиксировать рёбра. Положил на кровать, спать велел. И легче стало вдруг почему-то, и он дальше пошёл напиваться. Потом вернулся, пьяный и уставший. Что это с ним? Хандра? Осень? Джей никогда такого не чувствовал. Тыковка сейчас спит. Лежит прямо, так, как он положил, под одеялом, вздрагивает во сне. Плачет. Больно ей. Рёбра сломаны. Это вам не шутки. И ему вдруг даже становится жаль. Джей тут же встряхивает головой, рычит, вцепляется пальцами в волосы. Да что с ним – что с ним такое?! Всё-таки что-то сломалось. У ведь него и планов новых нет, и желания их придумывать тоже. Ничего не хочется. Всё надоело. Он прикуривает сигарету, выдыхает, раздувая ноздри, гладит чужую разбитую коленку. Что-то ему нужно сейчас, что-то, что подтолкнёт, развеселит или разозлит хотя бы. Харли ему нужна. Харли спит. Всхлипывает во сне. Он её покалечил. Сам – и пусть теперь не жалуется. У тыковки сломано два ребра. И запястье вывихнуто. Он докуривает сигарету, всё гладит, гладит остервенело чужую коленку, как будто от этого легче станет, обоим, как будто рёбра срастутся. Стряхивает пепел на ковёр, шумно вздыхает, и, даже не снимая пиджака, извернувшись, ложится поближе к ней. Дышит в лицо сигаретным дымом, смотрит с пьяным ожиданием, с любопытством, будто она вот сейчас должна вскочить, – как клоун из коробки выпрыгнуть, – шумная, яркая, улыбнуться безумно и завлекающе: “Пудинг?” Он гладит белую щёку, греет холодную кожу своей рукой. Ничего. Она и не с таким справлялась. Она сильная, его Харли. Она ему нужна. А раз нужна – значит выкарабкается. Раз он сказал… Ему его тыковка всё-таки нужна. Грустно без неё. Мысли перекатываются вязким сиропом, Джей не подбирает выражений. Грустно. И скучно без неё. И вообще – кто ему приготовит завтрак, кто посмеётся над его шутками, кто прикроет спину? Кого ему зажимать у стены, на ком срываться, об кого точить зубы и когти, на ком упражняться в остроумии? Она же его кукла, его, его, его, ручная, послушная, она нужна ему, нужна, нужна… Цепкие холодные пальцы крепко сжимают подбородок. — Пирожок?.. — еле слышный вздох. Он злится. Не на неё – на себя. Сам ведь разбудил. Спать велел – и разбудил. Она ему здоровая нужна – а он разбудил. Она ему нужна – а он покалечил. — Разбудил тебя, тыковка? Они лежат близко-близко, носами прижимаясь друг к другу, тесно переплетая ноги. Харли задыхается, всхлипывает, у неё слёзы в глазах, она моргает изо всех сил, почти задевая его ресницами чёрнющими – успокоиться пытается, знает, что Джей ненавидит это. А он и не злится даже. Усталость? Алкоголь? Нет, всё-таки осень, наверное, в нём что-то сломала. — Ну тише, тише… — грубым шершавым пальцем вытирает слезинку, вторую слизывает языком. — спокойно лежи. У тебя… У тыковки сломано два ребра. — Прости меня, пирожочек, прости… ты злишься на меня? Злишься?.. ну прости, любимый… — Рот скотчем заклею, — грозится он, накрывая горячие, распухшие, мокрые от слёз губы. — Мфмфт…. Он вздыхает, руку убирает с чужих губ. — Ты меня прощаешь?.. Что-то совсем плохо ему. Ведь Джей даже не думает. Выдыхает сипло в тишину: — Прощаю… Тошно ему. Никого видеть не хочется. Никого, кроме этой куклы чокнутой, которая вдруг, извиваясь, лезет на него, обхватывает крепко, мокрым носом утыкаясь в шею, стискивает в объятиях, совсем сумасшедшая, что ли, у неё же рёбра… Джей её оттолкнуть пробует, но быстро сдаётся – рёбра, рёбра заденет. Не стаскивать же её… А кукла не отлипает. Плачет – от боли, наверное, больно ведь, так изогнувшись, лежать, но не отстраняется, сжимает слабыми пальчиками его плечи, и плевать ей на боль, главное, что не злится, главное, что простил… Она для него готова на всё. Джей её гладит по голове, задумчиво, пьяно, вдыхает запах чужих волос. Поправляйся, тыковка. Ты и не с таким справлялась. Он её всё же обратно укладывает. Грозится, что по рукам и ногами свяжет, если не угомонится. Она сопит, ёрзает. Больно ей. А на губах – улыбка. Харли засыпает рядом со своим пирожком. А Джей лежит на спине, смотрит на неё, в окно смотрит – на яркие огни за стеклом, на чёрные корявые ветки деревьев, на яркую луну между ними. Это осень такая. Ветер промозглый, и голые ветки, деревья умирают – плачут разноцветными листьями… Джей осень никогда не любил. Осенью сложнее было улыбаться. Осенью он не любил один оставаться. Старался забить голову новыми планами, раскрасить ночь взрывами, подразнить кого надо, поиграть в догонялки. А это мерзкое чувство – могильной плитой на грудь давящее, – не исчезало никак. Только теперь у него Харли есть. Раньше он – один, в пустой комнате, под открытым окном, курил, в бессильной злобе царапая простыни, а теперь – она рядом. Живой человек, тёплый, дышит. Сопит. Всхлипывает иногда. Кукла. Но всё-таки живая, всё-таки он не один. Джей иногда всё же перегибает. Он же ей рёбра сломал. И запястье она вывихнула – из-за него. Но Джей её всё же любит. Наверное. Иногда. Он просто не любит осенью один оставаться. Ему просто нужен кто-нибудь, кто-нибудь рядом, чтобы совсем – совсем не свихнуться.