Глава 8. Только для меня
5 декабря 2025 г., 14:32
Весна в лесу набирала силу, превращаясь из робкой девочки в уверенную, пышную женщину. Воздух гудел от птичьих трелей, земля дышала влажным, плодородным теплом, а в кронах молодые листья шелестели яркой, сочной зеленью. Поселение жило в ритме обновления: чинили изгороди, готовили новые грядки, а в воздухе витало легкое, радостное оживление.
Тот тихий, немой разговор у ручья с волком словно снял последнее напряжение между ними. Не было внезапной близости, не было долгих разговоров. Но появилось нечто более ценное — непринужденность.
Теперь, встречая альфу на улице, Феликс не опускал глаза и не замирал. Он мог просто кивнуть, а в ответ получал короткий, едва заметный кивок или взгляд, который уже не был ледяным, а просто… внимательным. Иногда, проходя мимо гостевого дома, Хенджин замедлял шаг, и его нос слегка вздрагивал, улавливая запах свежесобранных трав или очередного кулинарного эксперимента Ликса. Это было молчаливое одобрение, и его было достаточно.
Но спокойствие, как выяснилось, было для Хван Хенджина лишь передышкой. Временем, чтобы собраться с мыслями и силами для нового, уже осознанного наступления.
Первая ласточка прилетела в виде обычной, казалось бы, просьбы.
Феликс как раз заканчивал развешивать на солнце новую парцию сушеной мяты, когда к нему подошел Крис. Альфа выглядел по-деловому.
— Феликс, Хенджин просит тебя зайти, когда освободишься, — сказал он без предисловий.
Блондин насторожился: — Меня? Что случилось?
— Ничего страшного. Дело житейское, — альфа слегка усмехнулся, и в его глазах мелькнула тень хитринки. — Ему нужна помощь с кое-какой… дипломатией.
Ликс, озадаченный, отряхнул руки и направился к дому альфы. Он ожидал увидеть его за столом, заваленным картами или отчетами. Но Хенджин стоял посреди главной комнаты, и перед ним на столе лежал не свиток, а… груда ткани. Разноцветной, узорчатой, явно дорогой ткани.
— Войди, — альфа обернулся, и его лицо было спокойным, но в уголках губ пряталась неуловимая искорка. — Мне нужен твой взгляд.
— На ткань? — не понял Феликс.
— На подарки, — поправил Хван. Он указал на материи. — Это от южной стаи. Знак добрых намерений перед летними переговорами. Я должен отправить ответный дар. Что-то равное по ценности, но… с нашим характером. С нашей силой. И здесь, — он сделал паузу, и его взгляд стал пристальным, изучающим, — мне нужен взгляд омеги. Не воина, не охотника. Того, кто чувствует не вес и прочность, а… красоту. Уместность. Тонкость.
Феликс почувствовал, как уши наливаются теплом. Его попросили не как слугу или подопечного, а как эксперта. Как равного в чем-то важном.
— Я… я не очень разбираюсь в ваших обычаях, — осторожно сказал он.
— Зато разбираешься в людях, — парировал альфа, и в его голосе прозвучала непоколебимая уверенность. — Ты смотришь и видишь не статус, а суть. Мне нужна именно эта твоя суть сейчас.
И они принялись обсуждать. Феликс, забыв о робости, трогал ткани, оценивал цвета, предлагал идеи: резные деревянные кубки вместо простых глиняных, меха не просто темные, а с особым серебристым отливом, как шерсть у самого Хенджина. Он говорил о том, что подарок должен не просто впечатлять богатством, а говорить: «Мы сильны, мы ценим красоту, мы помним о вас».
Альфа слушал, не перебивая, лишь иногда задавая уточняющий вопрос. Его взгляд не отрывался от Ликса, и в нем читалось не просто одобрение, а глубокий, сосредоточенный интерес. Как будто он открывал для себя не новый способ вести дипломатию, а самого омегу — с новой, неожиданной стороны.
— Резьба по дереву… — задумчиво произнес Хенджин, когда Феликс закончил. — У Криса есть пара учеников, их работы становятся все тоньше. Это может сработать. Спасибо, Феликс. Твой совет бесценен.
И тогда он сделал нечто, от чего у блондина перехватило дыхание. Он протянул руку и взял его за подбородок. Нежно, но твердо, заставив поднять глаза. Его пальцы были теплыми и шероховатыми.
— Ты умеешь видеть сердце вещей, — сказал альфа, и его бархатный баритон прозвучал тихо, только для него. — Не прячь этот дар.
Он отпустил его так же внезапно, как и взял, и снова стал деловым, обсуждая, кого из резчиков лучше привлечь. Но прикосновение, это краткое, властное и в то же время нежное прикосновение, жгло кожу Феликса еще долго после того, как он покинул дом.
Это было началом. После того случая Хенджин стал искать его совета все чаще. И не только по дипломатии.
***
Через несколько дней стая устроила небольшую тренировочную схватку для молодых бет — не кровавую, а скорее показательную, чтобы отработать слаженность. Феликс с Чонином стояли в стороне, наблюдая. Брат что-то эмоционально комментировал, размахивая руками, а Ликс просто смотрел, восхищаясь грацией и силой. Вдруг рядом возникла высокая тень. Блондин даже не услышал его приближения. — Скучно? — спросил Хенджин, его глаза были прикованы к полю, но все внимание, казалось, было сосредоточено на омеге. — Нет, вовсе нет! — поспешно ответил омега. — Это… впечатляет. — Что именно впечатляет? — альфа повернул к нему голову, и в его взгляде читался неподдельный интерес. — Скорость? Сила удара? Слаженность? Феликс задумался. Он посмотрел на двух молодых воинов, которые, прикрывая друг друга, теснили третьего. — Слаженность, наверное, — сказал он наконец. — То, как они чувствуют друг друга без слов. Как будто… танцуют. Опасный, но красивый танец. Хенджин молча смотрел на него несколько секунд, а затем губы его тронула та самая, редкая, смягчающая все черты улыбка. — «Опасный танец», — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Точно. Именно так это и есть. Большинство видят только грубую силу. А ты видишь суть. Ритм. Он сделал шаг ближе, сократив дистанцию до интимной. Феликс почувствовал исходящее от него тепло и тот самый густой, аромат бергамота, который теперь заставлял не трепетать, а странно успокаиваться. — Хочешь узнать секрет этого танца? — тихо спросил Хенджин, и в его глазах вспыхнул озорной, почти хищный огонек. — Я… я не воин, — смущенно пробормотал Ликс. — Для этого танца не обязательно быть воином. Нужно просто чувствовать партнера, — альфа протянул к нему руку, ладонью вверх. Не приказ. Предложение. — Доверишься мне? Сердце Феликса громко стукнуло в груди. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и положил свою ладонь в его большую, твердую руку. Хенджин мягко, но уверенно потянул его за собой, отводя в сторону, под сень большого дуба, подальше от любопытных глаз. Рука альфы была шершавой и невероятно сильной, но его хватка была такой, что не оставляла синяков, лишь ощущение полной безопасности. — Основа — это стойка и доверие, — начал он, становясь позади Феликса. Он не обнимал его, просто стоял близко, так близко, что блондин чувствовал тепло его тела через одежду. — Ноги на ширине плеч, колени мягкие. Представь, что ты дерево. Глубокие корни. Его руки легли на плечи Феликса, поправляя стойку. Прикосновение было четким, профессиональным, но от каждого касания по спине пробегали мурашки. — Теперь, если я толкаю тебя вот так, — Хенджин слегка надавил на его плечо, — ты не сопротивляешься силе. Ты используешь ее. Перенаправляешь. Позволь мне вести. И он начал медленно, плавно двигать им, показывая простейшие смещения веса, повороты. Это и правда было похоже на танец. Медленный, сосредоточенный. Феликс, затаив дыхание, старался следовать, чувствуя, как мощное тело альфы становится его опорой, его осью. Он не боялся упасть — сильные руки всегда были наготове, чтобы его поддержать. — Хорошо, — одобрительно прозвучал над его ухом низкий голос. Губы Хенджина почти касались его кожи, и от этого дыхания по шее разливалось жаркое покалывание. — Ты быстро учишься. Чувствуешь ритм. Он провел его через еще несколько движений, и с каждым разом Феликс расслаблялся все больше, начинал предугадывать направление, двигаться в унисон. Это было невероятно. Он, хрупкий омега, чувствовал себя не беспомощным, а… частью чего-то большого и мощного. Под защитой. Внезапно Хенджин остановился. Его руки все еще лежали на плечах Феликса, а тело по-прежнему было сзади, создавая ощущение полного, плотного кокона. — Видишь? — прошептал он, и его голос стал еще тише, интимнее. — Танцевать с альфой — это не обязательно о борьбе. Это о том, чтобы слышать его без слов. Доверять. И позволять вести себя туда, где безопасно. Он медленно, давая ему время отстраниться, наклонился и чуть заметно, кончиком носа, провел по его шее, прямо над тем местом, где пульсировала жилка. Это был не поцелуй. Это был… вдох. Глубокий, смакующий вдох его запаха. — И иногда, — добавил Хван, уже отстраняясь и выпуская его из легких объятий, — это просто приятно. Феликс стоял, опершись о дуб, потому что ноги вдруг стали ватными. Его щеки пылали, а в груди бушевал ураган из смущения, восторга и щемящей нежности. Он посмотрел на альфу. Тот уже отступил на пару шагов, его лицо снова было спокойным и непроницаемым, но в темных глазах горел тот самый, новый для блондина огонь — огонь осознанного, уверенного интереса. Не инстинкта, загнанного в угол. А выбора. — Спасибо за урок, — сумел выдавить из себя омега. — Всегда пожалуйста, — кивнул Хенджин, и в его взгляде промелькнуло одобрение. — Ты способный ученик. И он ушел обратно к тренировочному полю, оставив Феликса под дубом с телом, полным странной, сладкой дрожи, и головой, гудевшей от одного осознания: правила игры снова изменились. Альфа перестал бегать. Он начал приближаться. И делал это с такой тихой, неоспоримой уверенностью, что сопротивляться было не только страшно, но и… не хотелось.***
Следующие дни стали для Феликса чередой подобных маленьких, но ярких вспышек. Хенджин словно решил наверстать упущенное время и стереть ту дистанцию, что сам же и создал. Он стал «случайно» оказываться рядом в самые простые моменты. Заставал Ликса за развешиванием белья и, не говоря ни слова, брал тяжелую корзину, чтобы донести ее до дома. Сидел на том же бревне у костра во время вечерних посиделок, и хотя между ними было полметра, его внимание, тяжелое и теплое, всегда было приковано к блондину. Он слушал, как тот смеется над шутками Чонина, и уголки его губ чуть подрагивали. А однажды, когда Феликс, помогая на кухне, обжег палец о горячий горшок, альфа появился словно из-под земли. Он взял его за руку, внимательно осмотрел незначительное покраснение, а затем, не глядя ни на кого, поднес его палец к своим губам и мягко коснулся его обожженного места. Губы были сухими и теплыми, а взгляд — таким интенсивным, что у Ликса перехватило дыхание. — Будь осторожней, — сказал тот, отпуская его руку, и в его голосе звучала не забота начальника, а что-то глубоко личное, почти… интимное. Но самый запоминающийся инцидент произошел у ручья, того самого, где когда-то волк искал ласки. Феликс пришел туда за водой и, увидев, как солнечные лучи играют на поверхности, не удержался. День был теплым, а работа с тестом для хлеба оставила на его руках и шее легкий слой муки. Он огляделся — вокруг ни души. Секунда колебания, и он скинул рубашку, чтобы умыться прохладной водой. Он наклонился над самым потоком, зачерпнул ладонями воду и с наслаждением плеснул себе на лицо и грудь. Вода была ледяной и освежающей. Он снова наклонился, и в этот момент услышал за спиной тихий, но отчетливый звук — сдержанный, глубокий вдох. Ликс резко выпрямился и обернулся. На опушке, прислонившись к сосне, стоял Хенджин. Он не подкрадывался. Он просто стоял и смотрел. Его взгляд, темный и невероятно сосредоточенный, медленно скользил по его обнаженному торсу, по каплям воды, стекающим с ключиц на плоскую, бледную грудь, по влажным, прилипшим к коже белоснежным прядям волос на шее. В этом взгляде не было ничего пошлого или агрессивного. Было… восхищение. Глубокое, безмолвное восхищение, смешанное с такой интенсивной концентрацией, будто альфа пытался запечатлеть в памяти каждый изгиб, каждую каплю. Феликс замер, парализованный смущением. Он потянулся к рубашке, валявшейся на камне, но движение его было замедленным, неуверенным. — Не надо, — тихо сказал Хван. Его голос был низким, бархатным, чуть хриплым. — Ты прекрасен. Не прячь это. Он сделал несколько шагов вперед, но не для того, чтобы сократить дистанцию, а скорее, чтобы лучше видеть. Его глаза теперь были прикованы к его лицу. — Я долго бегал от этого, — продолжил альфа, и в его словах не было ни капли раскаяния, только констатация факта. — От того, как ты выглядишь. Как пахнешь. От той пустоты, что ты оставил, когда перестал переживать дни течки. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Я устал бегать, Феликс. Ликс не мог отвести взгляд. Он стоял с мокрой грудью и бешено колотящимся сердцем, слушая то, чего никогда раньше не слышал. — Я альфа, — произнес Хван, и это прозвучало не как похвальба, а как простая, неоспоримая истина. — И я выбираю то, что хочу защищать. То, к чему хочу быть ближе. Ты — мой выбор. Сознательный. Окончательный. Он больше ничего не добавил. Не потребовал ответа. Не сделал ни шага, чтобы прикоснуться. Он просто стоял и смотрел, насыщая пространство между ними силой своего решения, своим запахом, своей абсолютной, непоколебимой уверенностью. Потом он кивнул, как будто поставил точку в каком-то внутреннем споре, развернулся и ушел так же бесшумно, как и появился. Феликс простоял у ручья еще несколько минут, дрожа не от холода, а от внутреннего жара. Вода на его коже высохла, но ощущение того взгляда, тяжелого, влажного и восхищенного, осталось, будто физическое прикосновение. Он медленно надел рубашку. Ткань была грубой, но тело под ней горело. В голове звенели слова: «Я устал бегать. Ты — мой выбор». И самый странный, самый пугающий факт был в том, что, слушая их, блондин не чувствовал желания убежать сам. Он чувствовал… облегчение. И сладкое, головокружительное предвкушение того, что будет дальше в этом новом, осознанном танце, где партнер вел с такой уверенностью, что даже страх перед следующим шагом казался не опасностью, а частью волнующей, новой мелодии.***
Ощущение было странным — будто воздух в поселении стал плотнее, насыщеннее после тех слов у ручья. Феликс словно ходил в аквариуме с подкрашенной водой: цвета стали ярче, звуки — приглушенней, а каждое движение требовало чуть больше осознанности. Он ждал чего-то. Взрыва. Приказа. Еще одного шага, который окончательно сотрет невидимую черту. Но Хенджин, сделав свое заявление, снова, казалось, отступил в тень. Он не преследовал его, не искал уединенных встреч. Он просто… был. Присутствовал. И это его присутствие теперь ощущалось иначе. Если раньше взгляд альфы был случайным и скользящим, то теперь, когда их глаза встречались, Хенджин не отводил своего. Он смотрел прямо, открыто, без вызова, но с непоколебимой уверенностью человека, который больше не скрывает своих планов. И в этом взгляде было столько спокойной силы, что Феликс чувствовал, как по его спине то пробегают мурашки, то разливается странное, согревающее спокойствие. Через пару дней после «инцидента у ручья» Ликс помогал Джисону перебирать зимние запасы в кладовой общего дома. Они сидели на полу, окруженные мешками с зерном и связками трав, и безмятежная тишина нарушалась лишь шелестом сухих листьев. Внезапно дверь кладовой приоткрылась, и в проеме возникла знакомая высокая фигура. Хенджин не вошел, просто облокотился о косяк, скрестив руки на груди. Его взгляд нашел Феликса, и на лице альфы появилось что-то вроде легкой, почти незаметной усмешки. — Джисон, — обратился он к омеге, не отрывая глаз от блондина. — Минхо ищет тебя у кузницы. Говорит, срочно. Хан, сидевший спиной к двери, вздохнул и поднялся, отряхивая колени. — Опять, наверное, с Чанбином что-то не поделили. Эти двое вечно как дети. Ладно, солнышко, не перекладывай мяту к шалфею, они потом друг другом пахнуть будут. И он вышел, оставив их одних в тесном, наполненном ароматами помещении. Воздух мгновенно изменился. Он не стал гуще от феромонов, просто… зарядился напряжением. Феликс продолжал сидеть на полу, с пучком сушеного чабреца в руках, чувствуя, как взгляд альфы медленно скользит по его фигуре, по линии плеч, по пальцам, перебирающим стебли. — Продолжай, — тихо сказал Хенджин. — Не обращай на меня внимания. Но как можно было не обращать внимания? Его присутствие заполнило собой все пространство маленькой кладовой. Феликс попытался сосредоточиться на травах, но его движения стали угловатыми, неловкими. Он чувствовал каждый свой вздох, каждое биение сердца. — Ты боишься? — спросил альфа. Его голос был низким, спокойным, без капли насмешки. — Нет, — ответил Феликс слишком быстро, потом смутился и добавил: — Не то чтобы боюсь. Просто… не знаю, чего ожидать. — Хорошо, — кивнул Хван, словно это был разумный и правильный ответ. — Страх ясно говорит об опасности. Неопределенность… она сложнее. Но честнее. Он оттолкнулся от косяка и сделал один-единственный шаг внутрь. Этого было достаточно, чтобы расстояние между ними сократилось до минимума. Теперь Феликс, сидя на полу, оказался на уровне его коленей. Он невольно поднял голову. Хенджин смотрел на него сверху вниз, и в его темных глазах горел странный, теплый свет. — Я не буду делать того, чего ты не захочешь, Феликс. Никогда. Моя сила — не для того, чтобы ломать. Она для того, чтобы защищать. И… чтобы предлагать. Он медленно опустился на корточки, оказавшись с ним на одном уровне. Теперь их лица были совсем близко. Омега мог разглядеть мельчайшие детали: легкую шероховатость кожи на скулах, темные ресницы, тонкую белую линию старого шрама над бровью. И эти глаза — глубокие, как ночное небо, в которых сейчас отражалось его собственное, растерянное лицо. — Я предлагаю тебе время, — сказал Хенджин, и его слова прозвучали так тихо, что их почти не было слышно над тиканьем собственного пульса в ушах Феликса. — Время привыкнуть ко мне. Не как к альфе стаи. А как к человеку, который… которому ты небезразличен. Который хочет быть рядом. Он протянул руку, но не чтобы прикоснуться. Он просто положил ее ладонью вверх на свое колено, в пространстве между ними. Жест открытости. Предложения. Ожидания. — Я не прошу ответа сейчас. Я просто хочу, чтобы ты знал. Чтобы ты видел меня. Не убегал от моего взгляда, как раньше. И если однажды… если ты захочешь положить свою руку в мою, — его взгляд упал на его ладонь, — я буду здесь. Сказав это, он поднялся, так же плавно, как и опустился. Его взгляд еще раз, долгий и весомый, скользнул по лицу Феликса, а затем он развернулся и вышел, оставив дверь кладовой приоткрытой. Ликс просидел на полу еще добрых десять минут, не в силах пошевелиться. В груди бушевал вихрь из нежности, трепета и какой-то щемящей, сладкой боли. Он посмотрел на свою руку, лежащую на колене. Она казалась такой маленькой и хрупкой по сравнению с той, широкой и сильной, что только что была перед ним. «Если однажды ты захочешь положить свою руку в мою…» Он сжал пальцы в кулак, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Страха не было. Было что-то другое. Ожидание. Любопытство. И та самая неопределенность, о которой говорил Хенджин, но теперь она уже не пугала, а манила.***
После этого разговора что-то в их динамике сдвинулось окончательно. Хенджин больше не делал громких заявлений, но его действия стали более явными, направленными. Он начал «случайно» оказываться рядом во время вечерних трапез у общего костра. И не просто сидеть неподалеку, а вступать в разговор. Сначала с другими — с Крисом о патрулях, с Минхо о тренировках, с Джисоном о запасах. Но постепенно он начал обращаться и к Феликсу. Спрашивал его мнение о простых вещах: какая трава лучше подходит для чая от бессонницы, не слишком ли круты тропинки к дальним полям, удобно ли ему в гостевом доме. Вопросы были обыденными, но манера, с которой он их задавал… Она заставляла всех вокруг на секунду замолкать и прислушиваться. Потому что голос Хенджина, когда он говорил с Феликсом, терял свою привычную повелительную твердость и обретал какую-то новую, бархатистую глубину. А его взгляд, устремленный на блондина, был настолько сосредоточенным, что казалось, в этот момент для альфы не существует никого и ничего вокруг. Однажды вечером, когда Феликс рассказывал Чонину какую-то смешную историю из их детства и заливисто смеялся, он вдруг почувствовал на себе этот взгляд. Он обернулся. Хенджин сидел в нескольких шагах, беседуя с Минхо, но его глаза были прикованы к Феликсу. И в них светилось такое теплое, почти нежное восхищение, что смех застрял у блондина в горле. Альфа заметил, что его поймали, но не отвел взгляд. Лишь слегка приподнял уголок губ в едва заметной, но от этого еще более красноречивой улыбке. А потом медленно, нарочито медленно, отвел глаза, давая ему понять: «Да, я смотрю. И мне нравится то, что я вижу». Это было смущающе. Невыносимо смущающе. Но также и… приятно. Ощущать себя объектом такого пристального, но неагрессивного внимания со стороны самого могущественного существа в этом мире было одновременно пугающе и пьяняще. А потом были подарки. Не такие, как раньше — практичные, вроде камня для резки. Теперь это были мелочи. Красивый, отполированный водой камушек с реки, который оказался на крыльце гостевого дома после утренней прогулки Феликса. Пучок первых лесных ягод, дикой земляники, сладкой и ароматной, аккуратно завернутый в крупный лист и оставленный рядом с его миской за завтраком. Однажды он нашел у своей двери веточку цветущего багульника — его мелкие белые цветы пахли одурманивающе сладко, а ядовитые свойства были известны всем, кто жил в лесу. Но ветка была аккуратно очищена от листьев, оставлены только цветы — красивые и безопасные. Это был тонкий, почти поэтичный жест. Омега ни разу не видел, как Хван оставляет эти дары. Но он знал. Знание это жило где-то в глубине, в той же части души, что отзывалась легкой дрожью на его запах и теплом — на его взгляд. Пиком этой тихой, настойчивой кампании стал день, когда в поселении праздновали удачную весеннюю охоту. На большой поляне разожгли костер, принесли свежее мясо, и воздух наполнился смехом, музыкой простых дудочек и запахом жареной дичи. Было весело, беззаботно. Даже обычно мрачноватый Чанбин снисходительно улыбался, наблюдая, как волчата гоняются за своими хвостами. Феликс, захваченный всеобщим весельем, разучивал с Чонином и парой молодых бет незамысловатый танец — быстрый, с притоптами и хлопками. Он смеялся, запыхавшийся, с раскрасневшимися щеками, чувствуя себя частью этого большого, шумного целого. И вдруг он почувствовал, что все вокруг как-то стихло. Не полностью, но шум отступил на второй план. Он обернулся. Хенджин стоял на краю поляны, в тени большого клена. Он не участвовал в веселье, просто наблюдал. И снова смотрел на него. Но на этот раз его взгляд был другим. В нем не было ни мягкости, ни восхищения. Он был… голодным. Насыщенным таким интенсивным, не скрываемым более желанием, что у Феликса перехватило дыхание. Альфа видел его раскрасневшимся, взволнованным, с белыми волосами, прилипшими ко лбу от пота, с блестящими глазами. И в его собственном взгляде горел ответный огонь — не страха, а чего-то острого, ответного, что заставило Хенджина медленно, как хищник, выйти из тени. Он не подошел к нему. Он прошел мимо, нарочито близко, так что рукава их одежды едва коснулись. И в этот миг, когда он проходил, его пальцы легонько, почти невесомо, скользнули по внешней стороне ладони омеги. Прикосновение длилось доли секунды, но было обжигающе горячим и намеренным. Обещание. Напоминание. — Танцуешь красиво, — прошептал альфа ему на ухо, не останавливаясь. Его низкий голос прозвучал как ласка и как вызов одновременно. — Но я мечтаю увидеть, как ты танцуешь только для меня. И он растворился в толпе, оставив Феликса стоять с пылающим лицом и ладонью, которая, казалось, все еще чувствовала шероховатость его пальцев. Чонин, заметив состояние брата, подошел и хлопнул его по плечу. — Что, альфа опять тебя смутил? — спросил он с понимающей ухмылкой. — Смотри, Ликс, он тебя уже не просто охраняет. Он тебя соблазняет. По-волчьи. Медленно, уверенно, без суеты. И, судя по твоему лицу, это работает. Феликс не стал отрицать. Он просто смотрел туда, где исчез Хван, и чувствовал, как в нем зреет ответ. Не словами. Не действием пока. Но внутри что-то откликалось на это настойчивое, терпеливое ухаживание. Его омежья сущность, та самая, что цеплялась за его рубашку во время течки, теперь тихо, но неумолимо тянулась к источнику этой силы, этого внимания, этого тепла. Он понял, что Хенджин действительно устал бегать. И теперь, сделав свой выбор, он не отступит. Он будет стоять рядом. Смотреть. Предлагать. Ждать. И своей непоколебимой уверенностью, своим спокойным, властным присутствием он медленно, но верно стирал последние следы страха, оставляя вместо них что-то новое — трепетное, сладкое и пугающе желанное ожидание того, что будет, когда блондин, наконец, перестанет бегать сам.
