Глава 9. Всё здесь - моё
7 декабря 2025 г., 11:30
Солнце уже клонилось к закату, окрашивая бревенчатые стены домов в теплые, медовые оттенки. Феликс стоял перед дверью дома Джисона и Минхо, как на иголках. Он сжимал и разжимал кулаки, то поднимал руку, чтобы постучать, то опускал ее. Его сердце колотилось где-то в горле, а щеки горели даже в прохладном вечернем воздухе.
Внутри должен был находиться Хан. Спокойный, мудрый, знающий. Единственный, кто мог понять этот вихрь внутри него. Минхо и Хенджин, как сказал Крис, ушли на дальний патруль и вернутся еще не скоро. Было время. Была возможность.
«Просто спроси. Просто задай глупый вопрос», — уговаривал он себя.
Наконец, собрав всю свою храбрость, он постучал. Легко, почти неслышно.
Через мгновение дверь открылась, и на пороге появился Джисон. Он выглядел умиротворенным и немного сонным, в простой домашней одежде, его волосы были растрепаны. Увидев Феликса, он улыбнулся.
— Привет, солнышко. Заходи. Минхо еще нет, скучаю тут один.
Блондин переступил порог, ощущая, как его ноги стали ватными. Он замер посреди уютной главной комнаты, не зная, куда деть руки.
— Я… я не помешал?
— Да брось, — Джисон махнул рукой и подошел к очагу, чтобы подбросить полено. — Соскучился по разговору? Чонин опять с Крисом пропадает?
— Нет, Чонин… Чонин в порядке, — пробормотал Феликс. Он стоял, глядя на свои ботинки, чувствуя, как жар поднимается от шеи к самым корням волос. — Я… я хотел спросить…
Хан обернулся, прислонившись к каминной полке. Его взгляд, всегда такой проницательный, скользнул по его пунцовым ушам, по сгорбленным плечам, по нервно теребящим рубашку пальцам. И на его лице появилось выражение нежного, почти материнского умиления.
— Дай угадаю, — мягко произнес он. — Ты наконец-то осознал, что наш грозный, непоколебимый Хван Хенджин тебя не просто защищает, а откровенно привлекает как альфа. И теперь у тебя в голове куча вопросов, от которых горят щеки, и ты пришел ко мне, как к единственному человеку, который может на них ответить. Так?
Феликс аж подпрыгнул от точности попадания. Он поднял на Хана широко распахнутые глаза, полные паники и стыда, и кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
Джисон тихо рассмеялся, но не со злорадством, а с глубоким пониманием: — О, милый, милый. Иди сюда. Садись.
Он подошел к широкой кровати, стоявшей в углу комнаты, и присел на край, похлопав по месту рядом. Феликс, повинуясь, как загипнотизированный, подошел и опустился рядом, сжимая колени до белизны в костяшках.
— Так, — начал старший омега, его голос стал низким, доверительным. — Ты хочешь знать, как… все это устроено у нас? Между альфой и омегой?
Ликс снова кивнул, уткнувшись взглядом в узоры на домотканом одеяле.
— Хорошо. Первое и самое главное: в основе все очень похоже на твой мир. Тела устроены схоже. Чувства, удовольствие… оно исходит из тех же мест, — Хан говорил спокойно, без тени смущения. — Но есть и отличия. Инстинкты у нас острее. Ярче. Для альфы, особенно такого доминантного, как Хенджин, это не просто физический акт. Это… утверждение связи. Захват территории. Защита, доведенная до самой интимной точки.
Феликс слушал, затаив дыхание.
— Альфы, особенно в первый раз со своим избранным омегой, часто бывают… очень внимательны к деталям. Очень территориальны, в хорошем смысле. Твой запах, твоя кожа, твой вкус — все это будет для него как священный текст, который он захочет прочесть от корки до корки, — Джисон сделал паузу, глядя на его покрасневший профиль. — Скорее всего, ему захочется всего тебя… облизать. Исследовать языком каждый сантиметр. Пометить своим запахом. Особенно… особенно там.
Феликс вздрогнул, но не отдернулся. Страх смешивался с пьянящим любопытством.
— Там… сзади? — прошептал он.
— Да, — подтвердил Хан. Его тон был абсолютно материнским. — У омег при возбуждении там всегда становится влажно. Это естественно. Так тело готовится. Не стоит стесняться, если все будет мокрым от твоего собственного возбуждения. Для альфы это самый сладкий, самый желанный знак. Знак того, что ты хочешь его, что твое тело открывается для него.
Он продолжил, объясняя мягко, но без прикрас, как обычно начинается близость у их вида: долгие ласки, обязательные укусы-метки на шее, которые не ранят, а лишь обозначают связь, как альфа часто держит омегу, полностью накрывая своим телом, создавая кокон безопасности и обладания. Он говорил о возможной боли в первый раз, которая быстро сменяется удовольствием, если альфа внимателен и терпелив, о волнах наслаждения, которые могут быть более интенсивными из-за их биологии.
Феликс слушал, и его воображение, подогретое этими словами, рисовало картины, от которых кровь стучала в висках. Он представлял тяжесть тела Хенджина над собой, его горячие ладони на своей коже, его низкий голос, звучащий прямо у уха…
И когда Джисон закончил, в комнате повисло молчание. Ликс все еще смотрел на одеяло.
— Я… — его голос сорвался на шепот. — К своим двадцати трем я… я даже толком не умею целоваться. Не то что… все остальное.
Признание вырвалось само, полное беззащитной уязвимости. Он ждал смешка, снисходительной улыбки.
Но Джисон лишь положил теплую ладонь ему на спину и погладил.
— О, Феликс. Солнышко. Ему на это будет все равно. Хенджин будет просто счастлив, что это ты. Что это с тобой. И он будет счастлив все тебе показать, научить. Для альфы огромное удовольствие — раскрывать своего омегу, вести его, быть его первым и единственным учителем в этом.
— Но я… я буду выглядеть глупо. Неуклюже, — выдавил Феликс, и в его голосе прозвучала настоящая, щемящая тревога.
Джисон вздохнул, долгий и глубокий. Он смотрел на него, и в его карих глазах плескалась нежность, смешанная с каким-то внутренним решением.
— Знаешь что? — сказал он наконец. — Теория теорией, но на практике все проще. И… меньше страшно, если немного знать основы.
Блондин поднял на него глаза, не понимая.
— Если хочешь, я могу… немного помочь. Показать. Как целоваться, например. Чтобы ты не боялся, когда придет твое время с ним, — Хан говорил очень осторожно, без нажима, изучая его реакцию.
Феликс застыл. Его мозг отказался обрабатывать эти слова. Помочь? Показать? Он смотрел на Джисона — на его мягкие, улыбчивые губы, на добрые глаза. Это был не Хенджин. Это был друг. Наставник. И от этой мысли паника понемногу стала отступать, уступая место робкому, трепетному любопытству.
— Ты… ты уверен? — прошептал он.
— Абсолютно. Если тебе некомфортно — скажи, и мы сразу остановимся. Это просто урок. Как… как учиться ткать или резать по дереву. Только более приятный, — Джисон улыбнулся ободряюще.
Феликс колебался еще секунду, затем, краснея до корней волос, кивнул. Маленький, едва заметный кивок.
— Хорошо, — мягко сказал Хан. — Тогда давай начнем с простого. Подойди поближе.
Блондин, двигаясь как во сне, развернулся к нему. Их колени почти соприкасались.
— Первое правило — никакой спешки. И не забывай дышать, — прошептал Джисон. Его пальцы нежно коснулись его щеки, отводя прядь белых волос за ухо. — Второе — следуй за партнером. Чувствуй его. И третье… расслабь губы.
И он медленно наклонился. Феликс закрыл глаза, чувствуя, как его сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Первое прикосновение было едва ощутимым — просто теплое дуновение, затем мягкое, сухое соприкосновение губ. Ничего страшного. Ничего болезненного. Просто… тепло.
Джисон отступил на сантиметр, давая ему привыкнуть.
— Вот так. Теперь повтори. И положи руки сюда, — он взял его руки и положил себе на плечи. — Вот. Так ты чувствуешь близость.
Феликс, дрожа, снова наклонился. На этот раз прикосновение было чуть увереннее. Он почувствовал текстуру его губ, их мягкость. Это было… приятно. Странно, но приятно.
Джисон ответил на его движение, слегка увеличив давление. Его губы стали двигаться, медленно, плавно, показывая простой, нежный ритм. Ликс, затаив дыхание, попытался повторить. Сначала неуклюже, потом все лучше, улавливая такт. Он чувствовал, как его собственное тело начинает откликаться на эту ласку — легкая дрожь в коленях, тепло внизу живота.
Поцелуй углублялся сам собой, естественно. Джисон осторожно провел кончиком языка по его нижней губе, и Феликс, следуя инстинкту, приоткрыл рот. Вкус был незнакомым — сладковатым, с оттенком травяного чая. Он не думал, просто чувствовал. Руки на плечах Джисона сжались, впиваясь в ткань рубашки.
Они целовались так, может, минуту, а может, вечность. Для Феликса это было погружение в новый, чувственный мир, где не было места страху, только нарастающее волнение и желание быть ближе, чувствовать больше…
Внезапно громкое, нарочитое хмыканье разорвало тишину комнаты.
Феликс и Джисон разом отпрянули друг от друга, как ошпаренные. Блондин, с пылающим лицом и запыхавшийся, обернулся к двери.
В проеме стояли двое. Минхо, с привычной насмешливой ухмылкой на губах, но с темными, разгоряченными глазами. И Хенджин.
Альфа стоял неподвижно, как изваяние. Его взгляд был прикован к Феликсу — к его распухшим, влажным губам, к растрепанным волосам, к растерянному, пойманному с поличным выражению лица. В темных глазах Хенджина бушевала буря. Не гнева. Нет. Это было что-то гораздо более сложное и интенсивное: шок, вспышка дикого, животного возбуждения и… одобрение? Нетерпение?
Воздух в комнате наэлектризовало до предела. Запах жасмина, мяты и клубники и двух мощных альф — дыма, кедра и бергамота — смешался в один густой, опьяняющий кокон.
Минхо первым нарушил молчание. Он медленно облизнул губы, его взгляд скользнул с перепуганного Феликса на своего омегу, у которого на щеках тоже играл румянец.
— Ну что, альфа, — проронил Хо, его бархатный голос звучал низко и нарочито небрежно. — Кажется, пора забирать свое любопытное сокровище и уходить. Или… — он бросил на Джисона голодный взгляд, полный обещания, — или бедному ангелу придется стать свидетелем того, как я наброшусь на своего омегу прямо здесь, чтобы напомнить ему, чей он. А такое зрелище, я уверен, для его первого опыта будет… слишком интенсивным.
Слова повисли в воздухе, тяжелые и недвусмысленные. Хенджин не отвечал. Он просто сделал шаг вперед, его движения были плавными и полными скрытой силы. Его взгляд не отрывался от Феликса.
— Иди, Феликс, — тихо, но с такой железной интонацией, что не оставалось места для возражений, произнес альфа.
Блондин, все еще в ступоре, посмотрел на Джисона. Тот кивнул ему, улыбаясь, хотя его глаза тоже блестели от возбуждения.
— Иди, солнышко. Все в порядке. Урок окончен, — прошептал Хан.
Феликс, не в силах вымолвить ни слова, поднялся с кровати. Его ноги дрожали, но он сделал шаг, затем другой, по направлению к двери, к Хенджину.
Альфа, когда тот поравнялся с ним, положил тяжелую, горячую ладонь ему на основание шеи — властно, но не больно. Жест, одновременно направляющий и утверждающий. Он бросил последний взгляд на Минхо, который уже подходил к Джисону с хищной улыбкой, и вывел Феликса из дома, плотно прикрыв за собой дверь.
На улице стемнело. Прохладный воздух ударил в лицо, но не смог погасить пожар внутри. Хенджин не отпускал его шею, ведя сквозь опустевшие улицы к своему дому. Он не говорил ни слова. Но его молчание было красноречивее любых слов. Оно вибрировало обещанием, нетерпением и той самой силой, которая больше не собиралась ждать.
А Феликс шел рядом, и его губы все еще помнили тепло другого поцелуя, но все его существо, каждая клеточка, уже тянулось к тому, что ждало впереди. К его альфе. К его первому, настоящему уроку, который уже нельзя было отложить.
***
Глухой, тяжелый звук захлопнувшейся двери отрезал внешний мир. В доме Хенджина воцарилась та особая, густая тишина, которая бывает только в логове крупного хищника — тишина, наполненная осознанием силы и границ. Феликс замер у входа, все еще ощущая на шее жар ладони альфы. Его сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот сорвется с места и улетит в темноту комнаны. Он слышал только собственное дыхание и тихие, мерные шаги Хенджина, удаляющиеся вглубь дома. Альфа не зажигал свет. Лунный свет, просачиваясь сквозь узкое оконце, выхватывал из мрака лишь контуры массивной кровати и высокую, неподвижную фигуру, стоящую рядом. Хван обернулся. Его лицо было скрыто тенью, но два уголька глаз горели в полутьме с нестерпимой интенсивностью. Он медленно, не сводя с Феликса взгляда, сел на край кровати. Потом поднял руку и похлопал ладонью по своим мощным бедрам — один раз, дважды. Четкий, безмолвный, властный приглашающий жест. Иди сюда. Ликс почувствовал, как ноги подкашиваются, но он заставил их двигаться. Каждый шаг по прохладному полу отдавался гулким эхом в его черепе. Он подошел почти вплотную, остановившись между колен альфы, не зная, куда деть руки, куда смотреть. Хенджин не дал ему времени на раздумья. Сильные руки обхватили его за талию, и в следующее мгновение мир перевернулся. Феликс взвизгнул от неожиданности, чувствуя, как его легко, почти без усилий, приподнимают, а затем опускают. Не рядом. Не на колени. Он оказался верхом, оседлав твердые, как камень, бедра Хенджина, его собственные ноги по обе стороны от мощного торса альфы. И тогда он почувствовал это. Твердый, горячий, внушительный выступ под тонкой тканью штанов альфы, упирающийся прямо ему между ног, в самое уязвимое место. Жаркая волна стыда и возбуждения накатила на него с такой силой, что в ушах зазвенело. Со стоном он спрятал пылающее лицо в сгиб шеи Хвана, втискиваясь в пространство между его ключицей и челюстью, словно пытаясь исчезнуть. От него пахло бергамотом, потом, лесом и чем-то металлически-острым — чистым, неразбавленным мужским возбуждением. Над ним раздался низкий, бархатный смех. Не насмешливый, а… удовлетворенный. Глубокий, вибрационный звук, который проник прямо в кости блондина и заставил сжаться что-то низко в животе. Сильные пальцы вновь обхватили его подбородок — нежно, но неумолимо — и заставили оторваться от безопасной темноты шеи, поднять лицо. В лунном свете черты Хенджина казались высеченными из мрамора — острыми, властными, невероятно красивыми. Его глаза, черные и бездонные, пылали. — Я не знаю, что ты делал у них дома, — начал он, и его голос был тише шепота, но каждое слово падало, как раскаленная капля свинца на кожу. — И зачем вы с Джисоном этим занимались. Но знаешь что? Сейчас это неважно. Его большой палец провел по его нижней губе, еще влажной и чувствительной от чужого поцелуя. Прикосновение обожгло. — Потому что вид твоих распухших губ, твой запах — клубника, мята и дикий, сладкий страх. Смешанный с возбуждением, — он сделал паузу, вдыхая воздух между ними, и его веки на мгновение дрогнули, — сводит меня с ума, Феликс. Мой зверь рвется наружу. Держать себя в руках становится… мучительно. Его руки, все еще лежавшие на его талии, сжались сильнее, прижимая его еще плотнее к тому твердому доказательству его слов. Ликс ахнул, чувствуя, как по его спине пробегает сотня мелких молний. — Поэтому, — продолжил Хенджин, и его взгляд стал пронзительным, как стальное лезвие, — Я даю тебе выбор. Последний. Твой, осознанный выбор. Он наклонился чуть ближе, так что его губы почти касались его уха, а слова звучали как тайна, предназначенная только для него. — Ты можешь встать. Открыть эту дверь. И уйти. Сейчас. И я не трону тебя. Мое слово все еще в силе. — Он замолк, давая этим словам осесть. — Но если ты останешься… если ты сделаешь хоть шаг навстречу, разрешишь мне прикоснуться… пути назад не будет. Понял? — Его дыхание обжигало кожу на шее. — Ты станешь моим. Не в смысле собственности. А в том смысле, что ни один другой альфа, ни одна другая сила в этом мире не сможет встать между нами. Я буду твоим щитом, твоим наказанием, твоим наслаждением и твоим покоем. Навсегда. И назад пути не будет. Он откинулся, снова глядя ему прямо в глаза, ожидая. Его руки на его талии все еще были тверды, но в них не было принуждения. Была лишь готовность — либо отпустить, либо принять окончательно. Феликс смотрел в эти темные, пылающие глаза, слушая тихий гул собственной крови в ушах. Он чувствовал мощное тело под собой, этот твердый, обещающий жар между своих бедер, обволакивающий запах бергамота и безопасности, смешанный с дикой, животной угрозой обладания. Страх был. Острый, холодный, инстинктивный. Страх перед неведомым, перед болью, перед тем, чтобы отдать контроль над собой так полностью. Но сильнее страха было что-то другое. Тоска по этому самому покою, который он обещал. Жажда этой самой защиты, которая граничила с поглощением. И возбуждение. Глупое, постыдное, всепоглощающее возбуждение, от которого все внутри стало влажным, горячим и пульсирующим в такт сердцебиению Хенджина, которое он чувствовал через слои одежды. Он вспомнил слова Джисона. «Он будет счастлив все тебе показать». Вспомнил его собственный голос у ручья: «Я устал бегать». Феликс закрыл глаза на секунду, собрал в кулак всю свою храбрость — ту, что привела его в этот мир, ту, что помогла пережить течку, ту, что заставила прийти к Джисону с глупыми вопросами. Затем он открыл их. И очень медленно, давая альфе время остановить его, он поднял свои дрожащие руки и положил их Хенджину на плечи. Пальцы впились в твердые мускулы сквозь ткань рубашки. Он не сказал ни слова. Он просто посмотрел ему в глаза и кивнул. Один раз. Четко. Это был не шаг навстречу. Это была капитуляция. И согласие одновременно. В глазах альфы что-то вспыхнуло — триумф, облегчение, неистовое, дикое желание. Его руки на талии Феликса сомкнулись в железную хватку. — Пути назад нет, — повторил он хриплым шепотом, уже не как предупреждение, а как клятву. И в следующее мгновение его губы нашли его. Это не был нежный, обучающий поцелуй Джисона. Это было завоевание. Властное, жадное, безоговорочное. Его губы раздвинули его, язык вторгся в рот, помечая, исследуя, забирая. Феликс вздохнул в этот поцелуй, его тело обмякло, отдаваясь на волю этой стихии. Он ответил неумело, но искренне, следуя за его движениями, чувствуя, как все его существо загорается изнутри. Воздух, который блондин пытался вдохнуть, так и не достиг его легких. Вместо этого мир снова перевернулся в вихре силы и намерения. Мощные руки приподняли его и опустили на мягкие меха, устилавшие кровать, а тяжелое, горячее тело Хенджина накрыло его сверху, придавив к ложу. Все происходило так быстро, с такой хищной грацией, что у него не было времени даже на мысли, только на ощущения. И снова губы. Властные, требовательные. Этот поцелуй был не просто вторжением — это была демонстрация. Язык альфы двигался в его рту с уверенным, ритмичным натиском, глубоко и властно, имитируя движения, которые пугали и манили одновременно. Феликс стоном выдохнул в этот поцелуй, его пальцы судорожно впились в плечи Хенджина, цепляясь за единственную точку опоры в этом бушующем море. Альфа прервал поцелуй лишь для того, чтобы сбросить с себя свою темную рубашку одним резким движением. Лунный свет выхватил из полумрака могучее тело: широкие плечи, рельефный пресс, мощные бицепсы, на которых играли тени. Феликс, завороженный, провел дрожащими ладонями по его горячей коже, ощущая под пальцами твердые, как сталь, мышцы, старые шрамы, шелковистость и тепло. Он скользнул руками по широкой спине, чувствуя, как под кожей перекатывается сила. Его восхищенное исследование было прервано новым поцелуем — еще более глубоким, еще более властным. Хенджин словно помечал его изнутри, вкладывая в этот жест всю силу своего желания и обещание того, что будет дальше. Феликс отдался, отвечая неумело, но страстно, чувствуя, как его собственное тело откликается пылкой готовностью. Он ощутил, как внизу живота все сжалось, а между ног, в самом сокровенном месте, стало горячо и неприлично мокро. Его собственная смазка, естественная и обильная, пропитала тонкое белье. Стыдливый румянец залил его лицо и грудь, но остановить этот процесс было невозможно — его омежья природа безоговорочно отзывалась на альфу. Хенджин, казалось, упивался каждым проявлением его реакции. Он оторвался от его губ, чтобы шумно, с явным наслаждением вдохнуть воздух у его шеи, груди, живота. — Боже, ты пахнешь… — его низкий голос был хриплым от возбуждения. — Как рай. Спелая, сочная клубника… и вся эта сладость, вся эта готовность только для меня. Он не стал медлить дальше. Его руки, уверенные и быстрые, освободили Феликса от остатков одежды. В считанные секунды блондин лежал полностью обнаженный на мехах, дрожа от прохлады воздуха и жгучего стыда, смешанного с невероятным возбуждением. Его белоснежная кожа, почти фарфоровая в лунном свете, контрастировала с темными шкурами, а его тело, хрупкое и прекрасное, было полностью открыто голодному взгляду альфы. Хенджин замер на мгновение, просто глядя, и в его темных глазах было благоговение, смешанное с непомерной жаждой. Потом он наклонился. И начал вылизывать. Сначала он провел широким, шершавым языком от ключицы до соска, заставляя Феликса вздрогнуть и тихо вскрикнуть. Он исследовал, лизал, слегка посасывал, оставляя влажные, горячие следы на его коже. Каждое прикосновение было одновременно ласковым и неумолимым. Он целовал его грудь, живот, внутреннюю сторону бедер, прикусывая кожу так, чтобы остались легкие, розовые следы — не раны, а метки. Следы обладания, которые, как знал Феликс, не исчезнут за ночь. — Мой, — хрипел Хенджин, перемещаясь ниже. — Все здесь… мое. Феликс лежал, зажмурившись, скулил тихо и беспомощно, захваченный водоворотом новых, невероятно интенсивных ощущений. Его тело горело, и в глубине, в том самом месте, которое теперь было открыто и уязвимо, пульсировала влажная, требовательная пустота. И тогда Хенджин перевернул его. Легко, как перышко. Феликс с испуганным всхлипом оказался на четвереньках, его спина выгнулась, а прекрасная, округлая задница была поднята в немом предложении. Он попытался опустить голову, спрятать лицо, но альфа мягко, но твердо вывел его из этого положения, заставив опереться на локти. — Не прячься. Я хочу видеть все, — прозвучал его голос, низкий и влажный, прямо у его уха. Затем Феликс почувствовал теплое дыхание там, в самом интимном месте. Он замер, обомлев от предчувствия. И следующее ощущение заставило его выдохнуть громкий, сдавленный стон, который эхом разнесся по тихой комнате. Язык. Горячий, влажный, невероятно шершавый язык альфы коснулся его сомкнутого, трепещущего входного отверстия. Сначала легкое, исследующее прикосновение, затем более уверенное, более настойчивое. Хенджин вылизывал его, медленно и тщательно, как будто это был самый драгоценный нектар. Он водил языком, заставляя Феликса вздрагивать и скулить, а затем надавил сильнее, пытаясь проникнуть внутрь. — Хенджин… — простонал Ликс, не в силах вынести этого. Его пальцы впились в меха, тело дрожало, как в лихорадке. Альфа в ответ издал низкое, одобрительное рычание, вибрация от которого отдалась где-то глубоко в костях Феликса. Язык работал усерднее, настойчивее, проникая внутрь на небольшую глубину, размягчая и подготавливая. Ощущение было невыносимо постыдным и невероятно приятным одновременно. Омега чувствовал, как его собственное тело откликается, открываясь, выделяя еще больше смазки, которая смешивалась с влажными ласками альфы. — Так хорошо… ты принимаешь меня так хорошо, — приговаривал Хенджин хриплым шепотом, прерываясь лишь для того, чтобы снова погрузиться в него языком. — Мой прекрасный, послушный омега. Весь мокрый для меня. Постепенно, не переставая вылизывать, он добавил палец. Один, смазанный его же собственной смазкой и слюной альфы. Вхождение было плавным, почти незаметным на фоне работы языка. Феликс ахнул, чувствуя странное, давящее ощущение наполненности. — Расслабься, — успокаивал его Хенджин, двигая пальцем осторожно, но уверенно. — Я не причиню тебе боли. Я растяну тебя так, как надо. Ты молодец. Он продолжал свои ласки, добавляя второй, потом третий палец, растягивая и подготавливая нежную плоть. Феликс уже не скулил, а стонал в полный голос, его тело отзывалось на каждое движение, каждая клеточка кричала о потребности в чем-то большем, в завершении этой мучительной, сладкой подготовки. Боль была, но приглушенная, быстро сменяющаяся волнами странного, глубокого удовольствия, особенно когда пальцы альфы находили внутри него какую-то особую точку. От каждого нажатия на нее по телу Феликса пробегали судорожные спазмы наслаждения. Когда внутри него двигались уже четыре пальца Хенджина, растягивая и смачивая, альфа наконец остановился. Он медленно извлек пальцы, заставив Феликса сожалеть о потере наполненности, а затем перевернул его. Но на этот раз не просто уложил. Сильные руки подхватили его, и в следующее мгновение Феликс оказался сверху, сидя верхом на бедрах Хенджина, лицом к лицу с альфой, который теперь полулежал, опершись на подушки. Их взгляды встретились в полумраке. Глаза Хвана были темными безднами, полными терпения и обещания. — Теперь твоя очередь, — хрипло сказал альфа. Его руки легли на бедра блондина, большие пальцы врезались в мякоть, мягко, но недвусмысленно расщепляя их, обнажая его все еще влажное, растянутое отверстие. — Ты управляешь. Ты решаешь, как глубоко, как быстро. Остановись, если станет плохо. Все в твоих руках. Вернее, — он усмехнулся, и в его глазах блеснула искорка, — в твоих бедрах. Феликс, дрожа, смотрел на него широко раскрытыми глазами. Он чувствовал под собой твердый, обжигающе горячий и невероятно большой член альфы, упиравшийся ему в промежность. Страх снова сжал его горло. — Я… я не знаю как, — прошептал он. — Знаешь, — мягко возразил Хенджин. — Инстинкт подскажет. Просто слушай свое тело. И мое. Я буду направлять тебя. Его руки на бедрах Феликса сжались, готовые вести, но не принуждать. Дрожа, омега приподнялся на коленях, нащупал кончик огромного члена и, закусив губу, начал медленно, очень медленно опускаться на него. Первое ощущение было шокирующим. Он был так велик. Гораздо больше, чем четыре пальца. Горячий, пульсирующий, он с натугой раздвигал подготовленные, но все еще тугие мышцы. Феликс замер на полпути, сдавленно застонав от непривычного чувства растяжения и наполненности. — Дыши, — прошептал альфа, и его голос был напряжен от сдерживания. — Дыши и расслабься. Ты можешь это сделать. Его большие пальцы на бедрах Ликса мягко помассировали напряженные мышцы. Феликс сделал глубокий вдох, пытаясь расслабиться, и почувствовал, как тело поддается, позволяя альфе проникнуть глубже. Очень медленно, сантиметр за сантиметром, он опускался, пока, наконец, не сел полностью, чувствуя, как низ его живота заполнен до предела, а твердое, горячее тело Хенджина находится в самой его глубине. Они оба замерли, дыша часто и прерывисто. Для Феликса мир сузился до этого одного, всепоглощающего ощущения: невероятной наполненности, жара и странного, щемящего чувства… правильности. Как будто пустота, которую он носил в себе, даже не подозревая о ней, наконец была заполнена. Хенджин провел рукой по его влажному от пота животу, его глаза были закрыты, а на лице играла гримаса глубочайшего наслаждения и концентрации. — Боже… Феликс… — выдохнул он. — Ты… невероятен. Совершенно невероятен. Затем он открыл глаза, и в них снова вспыхнула решимость. Его руки на бедрах Феликса сжались, направляя. — Теперь… двигайся. Найди свой ритм. Я с тобой. И блондин, все еще пьяный от новых ощущений, начал двигаться. Сначала неуверенно, робко, приподнимаясь и опускаясь. Каждое движение заставляло член альфы скользить внутри него, задевая те самые чувствительные места, от которых по телу разливались горячие волны. Стоны, тихие и беспомощные, сами вырывались из его губ. Хенджин направлял его, помогая ему найти угол, ритм, который заставлял Феликса выгибаться от нарастающего удовольствия. Скорость увеличивалась сама собой, ведомая инстинктом и нарастающей потребностью. Ликс, забыв о страхе и стыде, раскачивался на альфе, его белые волосы развевались при каждом движении, а на бледной коже выступили капли пота. — Да… вот так, — поощрял его Хенджин, его собственное дыхание стало прерывистым. — Ты прекрасно это делаешь. Чувствуешь меня? Чувствуешь, как я заполняю тебя? Феликс мог только кивать, захлебываясь собственными стонами. Он чувствовал все. Каждую пульсацию, каждый сантиметр, каждое трение, которое сводило его с ума. Его собственное возбуждение было болезненно-острым, а внутри все сильнее сжималось и горело, приближаясь к какому-то неведомому краю. Хенджин, видя его состояние, перехватил инициативу. Его руки, все еще лежавшие на его бедрах, удерживали его на месте, а сам альфа начал мощно, но не грубо, двигать бедрами снизу, вгоняя в него свой член с новой силой. Это было уже не контролируемое насаживание, а настоящая, животная близость. Феликс вскрикнул, его тело затряслось в руках альфы. Мир расплылся, оставив только этот ритм, этот жар, этот голос Хенджина, хрипящий у него в ухе слова похвалы, обладания, любви. — Мой… Мой омега… Мой Феликс… — повторял он, и каждое слово было похоже на клятву. — Никогда… никогда не отпущу… Внутри Ликса все сжалось в тугой, невыносимый узел, а затем разорвалось ослепительной, сокрушительной волной. Он закричал, его тело выгнулось в судорожном спазме, а семя горячими полосами выплеснулось между их тел. Хенджин, почувствовав, как внутренности омеги судорожно сжимаются вокруг него, издал низкий, победный рык. Он еще несколько раз резко, глубоко толкнулся, прежде чем его собственное тело настигло наслаждение. Феликс почувствовал, как глубоко внутри его заливает горячая пульсация, наполняя его тем, что казалось самой сутью альфы. Они замерли, слившись воедино, дыша навстречу друг другу, оба дрожа от пережитого. Постепенно дыхание стало ровнее. Хенджин, не извлекая себя, перевернул их на бок, не выпуская Феликса из объятий. Он прижал его к своей груди, губы коснулись его потного виска. Омега лежал, прислушиваясь к бешено колотящемуся сердцу альфы, чувствуя странную, приятную тяжесть и тепло внизу живота. Боль была, но приглушенная, далекая, тонущая в море странного покоя и удовлетворения. Он уткнулся лицом в шею Хенджина, вдыхая его запах, теперь смешанный с их общим потом и сладковатым ароматом их соития. — Все в порядке? — тихо спросил Хван, его рука медленно гладила его спину. Феликс кивнул, не в силах говорить. Слова казались слишком хрупкими для того, что он чувствовал. Вместо них он просто прижался ближе, ища тепла и подтверждения: это произошло на самом деле. Он переступил порог. И пути назад, как и предупреждал альфа, действительно не было. Но теперь, в безопасности этих сильных рук, под властью этого спокойного, властного дыхания, эта мысль не пугала. Она чувствовалась… правильно. Как будто он наконец-то нашел свое место. Не в клетке, а в сердце бури, которая была тихой, теплой и навсегда его.
