i’ll miss u.

В эпоху правления Мэйдзи, положившей начало масштабной реставрации и активному развитию модернизации в Японии, открытие университетов стало одним из самых знаменательных событий.  В оживленный город Эдо, который теперь был переименован в Токио, хлынул поток будущих студентов со всей Японии. Даже люди из других стран пытались пробиться в только открывающийся Токийский государственный университет.  Жильё для поступивших было максимально простым, и порой оно могло предназначаться не только для студентов, но и для уставших с дороги торговцев или путешественников. Чем-то эти апартаменты напоминали традиционный, но самый дешевый рёкан. Крыша была покрыта глиняной черепицей, что свидетельствовало о растущем влиянии западной архитектуры в этот период стремительных перемен. Внутренняя планировка здания состояла из нескольких длинных узких коридоров с отдельными комнатами, в каждой из которых могли, а точнее, должны жить минимум два человека. Единственным их разделением была фусума — скользящая раздвижная дверь, имеющая вид обклеенной с двух сторон непрозрачной бумагой деревянной рамы.  Обычно она используется для деления одной комнаты на части, но здесь это стало заменой двери в отдельную каморку. На бумагу, которой обклеена каждая фусума, был нанесен отдельный рисунок, который должен отличать одну комнату от другой.  Внутри каждой маленькой комнатки было минимум мебели: один низкий столик чабудай посередине, вокруг которого расставлены специальные подушки для сидения, два спальных места в виде футонов. Пол вокруг был застелен бежевыми татами.  Мори Огай, восемнадцатилетний юноша, только закончивший старшую школу в Цувано на острове Хонсю, поступил на медицинский факультет. Будучи выходцем из рода придворных лекарей правителей княжества Цувано, Мори, как первый ребенок и старший сын, должен был пойти по стопам своих родителей в лечении людей. Юноша держался спокойно и уверенно, в его поведении чувствовалась сдержанная элегантность и утонченность. Несмотря на столь юный возраст, Мори был похож на зрелого не по годам человека, с поведением и интеллектом, не соответствующими его возрасту. Казалось, что он уже прекрасно осознавал свой потенциал и предназначение в этом мире. Лицо Огая, казалось, было высечено мастером из самой сути японского эстетического идеала. Его кожа была безупречного, фарфорово-белого цвета, что свидетельствовало о его происхождении. Бледное лицо юноши резко контрастировало с тёмными выразительными глазами.  Казалось, что эти глаза цвета фиолетового аметиста хранят в себе все тайны Вселенной и способны притянуть к себе неосторожных людей, удерживая их в искусном плену. Брови Мори были изогнуты так, что придавало ему загадочное очарование. Резкие, угловатые черты лица манили взгляды остальных к себе, заставляя их желать проникнуть в глубины разума юноши. Волосы Огая, блестящие, чёрные как смоль и прямые, как шёлк, ниспадали чуть выше плеч. Они резко контрастировали с бледной кожей его лица и обрамляли его черты, подчёркивая их скульптурную красоту. Часто он откидывал волосы назад небрежным, почти нетерпеливым жестом, как будто его раздражало, что они лезут ему в глаза. Проницательный взгляд Мори критически оценивал каждую деталь его нового жилища — простой комнатки в традиционном японском стиле. Опустив свой единственный чемодан, искусно сделанный из кожи и украшенный замысловатыми узорами цветов вишни, Огай увидел фигуру у окна.  У окна, повернувшись спиной к двери, стоял высокий юноша. Он медленно повернулся, и Мори увидел лицо, одновременно привлекательное и немного пугающее своей выразительностью: оно казалось почти прозрачным на свету из-за своего болезненного вида. Белая кожа казалась слишком тонкой, а синяки под глазами придавали юноше изнеможенный вид. Фиалковые глаза молодого человека, в которых, казалось, таилась тысяча не высказанных мыслей, были прикрыты.  Европейская внешность явно выдавала в нём иностранного гостя: прямой длинный нос, «классический», как сказали бы японцы, для европейца разрез глаз. Но вот цвет волос странника был темный, иссиня-черный. В сравнении с прической Мори, прическа юноши была более неряшливой, хоть по длине была точно такой же, чуть выше плеч: длинная челка свободно скрывала лоб, отдельная прядь спадала на переносицу.  Фёдор Достоевский, восемнадцатилетний студент литературного факультета, окинул новоприбывшего спокойным, но внимательно оценивающим взглядом.  Он прибыл в Японию всего неделю назад.  Путешествие Достоевского было долгим и трудным, полным впечатлений, звуков и запахов чужого, и в то же время, завораживающего мира. Общая комната была для Фёдора хоть и временной, но заслуженной передышкой, местом, где он мог отдохнуть и погрузиться в странную, но притягательную культуру, которая окружала молодого иностранца. Когда взгляды Достоевского и Мори встретились, воздух в комнате будто стал свинцовым от напряжения. Они были похожи друг на друга, как две стороны одной медали. Как минимум, их объединяла не только очень похожая друг с другом внешность, но и пытливые умы с жаждой знаний, которые привели двух юношей сюда.  Достоевский развернулся, медленными шагами преодолев расстояние между собой и Огаем, стараясь сохранять дистанцию. Кимоно, явно сшитое на заказ, просто висело на его худощавом теле. Взгляд Фёдора, казалось, проникал сквозь Мори, словно пытаясь проникнуть в его душу. Он умел смотреть на людей таким образом, что они чувствовали себя под прицелом ружья. Других подобное заставило бы врасплох, но молодой японец невозмутимо встретил взгляд другого юноши.  —Фёдор Достоевский, приятно познакомиться. - проговорил иностранец с легким, но довольно заметным русским акцентом, протянув руку Огаю в знак приветствия.  Мори лишь изумленно, с едва заметной ноткой раздражения, приподнял бровь на жест Достоевского. Недовольство Огая было вызвано тем, что его новоиспеченный сосед решил начать знакомство не с традиционного японского приветствия.  Довольно глупая причина для недовольства, учитывая, что сам Мори порой может пренебречь этикетом. Со стороны он порой казался странной смесью из взглядов молодого нигилиста и человека, который безумно трепетно чтит всё, что касается его страны, и искренне желает для неё большего прогресса. А вот уважение к другим людям у Огая, чаще всего, выглядело очень формальным, порой пренебрежительным для иностранцев.  —Мори Огай. - голос молодого японца был тихим. Он лишь слегка кивнул головой в знак приветствия. Вытянутая в рукопожатии рука Достоевского так и осталась не пожатой.  Фёдор мог лишь удивленно вскинуть брови с мыслью о том, что ближайшее время его жизнь с соседом по комнате будет непростой.  Дни сменялись неделями, и Мори с Фёдором начали постепенно налаживать дружеские отношения. Первоначальная настороженность уступала место неохотному уважению и товариществу. Несмотря на культурные различия, они нашли общий язык в любви к интеллектуальным дискуссиям и взаимном признании острого ума друг друга. С каждым днём Достоевский всё больше замечал у Мори некий природный магнетизм, врожденную способность притягивать к себе людей. Он, как бы возвышаясь над остальными, моментально оценивал ситуацию, искусно и убедительно давал окружающим директиву, увлекая их за собой.  Достоевский стал другом Огаю потому, что нисколько перед ним не трепетал. Федор питал к Мори интерес, как к личности весьма интересной и местами сложной. И молодому иностранцу были совершенно безразличны успехи японца в учебе, его аура или внешность. Пожалуй, мало кто так относился к Огаю. Однажды вечером, когда солнце уже клонилось к закату, студенты начали толпами собираться в сэнто, находящуюся неподалеку от их жилья. Каждую неделю, без исключения, они отправлялись в общую баню, чтобы смыть с себя напряжение студенческой жизни. Мори наконец закончил завязывать длинный пояс своей юкаты и повернулся к Фёдору с озорным блеском в глазах. —Фёдор, должен сказать, я заметил, что ты чувствуешь себя довольно... комфортно в своей шкуре. Я видел, как на тебя смотрят другие люди здесь. Они, кажется, глаз не отводят. - Мори проговорил с игривым подобием улыбки на губах. —Возможно, тебе стоит быть осторожнее, а то вдруг ещё заведёшь новую моду среди японской молодёжи в виде задумчивого русского взгляда. Достоевский отвлекся от чтения очередного текста, и на его потрескавшихся губах мелькнула тень улыбки. Юката Фёдора была расстегнута, он оставил свои бесполезные попытки завязать оби.  —Ах, ты мне льстишь, Мори. Уверяю тебя, мои намерения исключительно академические. Я приехал сюда ради учебы, а не за модными тенденциями или... другими желаниями.  Федор чуть помолчал, а потом добавил с ощутимой иронией в голосе: —Хотя, должен признать, здешние общие купания весьма... познавательны. Нечасто выпадает возможность наблюдать за человеческим телом в такой, так сказать, интимной обстановке. Мори лишь рассмеялся в ответ. Его теплый смех, казалось, наполнил всю комнату.  —В самом деле, сэнто – это своеобразный микрокосм японского общества, место, где стираются границы между собой и окружающими, и раскрывается истинная природа человека.  Огай встал со своего постельного футона, схватив небольшое полотенце. Только в этот момент он заметил, что его сосед по комнате сидит на своем футоне с расстегнутым кимоно. Но даже так худощавая почти полностью скрывалась в легкой ткани.  —Тебе помочь? Иначе нам придется ловить твою юкату по всей улице.  —Не помешало бы… увы, я все ещё не в ладах с вашей традиционной одеждой. —Ты сам выбрал себе такую участь. - Мори тихо усмехнулся на слова Достоевского. Он медленно поднялся со своей постели и подошёл к Достоевскому. —Встань и повернись спиной.  Федор цокнул языком в притворном раздражении, но встал с футона. В следующее мгновение он уже чувствовал, как руки молодого японца быстро завязывают оби.  —Так лучше? - тихо спросил Огай. —Намного. - ответ последовал быстро и звучал так же тихо, как и вопрос.  Мори отошёл от Достоевского и уже начал направляться к выходу из комнаты. —Пойдём, Фёдор? Мне интересно, как ты будешь себя проявлять в местном сэнто. Я слышал, что вы, русские, довольно... сердечный народ.  —А я – чтобы проверить, действительно ли японцы настолько... раскованы, как ходят слухи.  С этими словами Достоевский и Огай направились в общественную баню. Их смех и шутки эхом разносились по узкому, длинному коридору общежития.  Шли годы, и долгая совместная учёба уже подходила к концу. Мори с Фёдором столкнулись с перспективой разлуки. Огай, получив медицинское образование, собирался ехать на практику в Европу, а Фёдор планировал продолжить свои  исследования в области литературы в Российской Империи. В свой последний вечер вместе они встретились в небольшом изакае недалеко от университета, подняв бокал саке в горько-сладком тосте.  —За новое начало, - сказал Мори с ноткой грусти в голосе. —И за непреходящую силу дружбы, которая преодолевает границы времени и места. Фёдор чокнулся с Мори, криво улыбнувшись. Он чувствовал, как воздух вокруг них будто трещит от не высказанных слов и мыслей. Общая грусть была осязаемой.  —В самом деле, Мори. Хотя нас будут разделять расстояние и обстоятельства, я не сомневаюсь, что связь, которую мы здесь создали, будет крепкой. Личность может меняться, но душа остаётся неизменной — и нашу дружбу я всегда буду носить с собой. Прошли годы с тех пор, как Мори и Фёдор вместе учились в Японии. Они постоянно обменивались письмами, стараясь поддерживать связь друг с другом. Порой они могли приходить с сильным опозданием, но эмоции от прочтения текста внутри оставались такими же яркими. Хоть задержки и были чем-то уже стабильным, Достоевский все равно всякий раз мог тревожиться из-за этого.  Мори чаще всего много писал о своей врачебной практике в Германии и о том, как он проводит свободное время в виде скромных выходных со своим приёмным сыном. Как Достоевский знал из писем, приемного сына Огая звали Кьюсаку. Мальчику в этом году должно было исполниться шесть лет. А вот Фёдор, по большей части, писал в своих письмах мысли. Семьи у него не было, хоть возраст и пересек отметку в три десятка. Достоевский с детства плохо ладил с ровесниками в целом, а в старшем возрасте его попытки стать «дамским угодником» ощущались очень неловкими и нелепыми.  Оборвав все связи с родственниками незадолго до своего поступления в Японию, Достоевский поставил в своей семейной жизни жирную точку. Даже жалея о своем поступке спустя года, гордость мужчины не позволяла ему признать свою вину. Если бы родственники одобрили его поступление заграницу, то, как Достоевский думал, скорее всего, всё могло бы быть хорошо. Однажды вечером Фёдор был глубоко погружен в раздумья, корпя над особенно сложным литературным текстом в тусклом свете своего кабинета. Он не мог достаточно сосредоточиться на работе, ибо мысли вновь были заняты тревогой из-за задержки ответного письма. В этот раз оно не приходило дольше обычного. Свет от настольной свечи падал на лицо мужчины. Золотое мерцание подчеркивало появляющиеся на некогда молодом лице морщинки, и синяки под глазами, которые, казалось, стали больше за последние несколько лет. Но внезапный и настойчивый стук в дверь вырвал Достоевского из раздумий. Он медленно подошел к двери и открыл её, увидев измождённого и измученного человека в растрёпанной одежде и с лицом, залитым слезами и грязью. Мужчина, японский купец, бывший дальним знакомым Фёдора по его пребыванию в Японии, упал на колени перед мужчиной. Голос его дрожал от почти панического волнения.  —Господин Достоевский, -  прохрипел он, —я принёс печальные вести из Японии. Страшная беда постигла вашего друга, господина Мори Огая. Произошло... ужасное происшествие.  Сердце Фёдора на секунду сжалось в груди, страх накрыл его ледяной волной. Он опустился на колени рядом с мужчиной. Его голос зазвучал тихо, но настойчиво:  —Расскажи мне, что случилось, друг мой. Какая беда постигла Мори? Купец мог лишь судорожно вздохнуть. В свете свеч Достоевский заметил, как его глаза начали наполняться слезами.  —Это трагическая история, господин Достоевский. Господин Мори попал в ужасную аварию во время поездки на поезде. Мост, по которому он ехал, начал разрушаться без предупреждения, и поезд рухнул в овраг. Много людей погибло, и господин Мори... тоже не пережил падения. Фёдор моментально замер от этих слов. Фиалковые глаза расширились от шока и неверия, будто Достоевскому только что дали под дых. Ему не хотелось верить в услышанное.  —Ты уверен в этом? Вдруг ты что-то перепутал? Я не могу поверить, что… - фраза закончилась на полуслове. Достоевский сам знал ответ. А ещё Фёдор знал, что ему нужно отправиться в Японию, чтобы отдать последний долг своему дорогому другу Мори.  Горе, охватившее его в дни после трагического известия, не утихло, а, наоборот, усилилось, побудив его действовать. Он забронировал билет на ближайший корабль в Японию, чувствуя, как его сердце сжимается от горя и острой необходимости присутствовать на похоронах Мори. Путешествие было размытым, дни и ночи слились воедино в тумане бессонницы и меланхолических раздумий. Фёдора преследовали воспоминания о времени, проведённом с Мори: их оживлённые споры, общий смех, то, как их мысли плясали и переплетались в стремлении к знанию и истине. Мысль о том, что эти драгоценные мгновения больше никогда не повторятся, наполняла его невыносимым отчаянием. Прибыв в Японию, Достоевский купил себе первое попавшееся чёрное кимоно и направился в нём в храм, где проходили похороны Мори. Приближаясь к богато украшенным воротам, он был поражён мрачной и скорбной атмосферой, царившей в воздухе. —Ему бы не понравилось видеть, что похороны проходят в храме. - пробубнил Достоевский себе под нос. Огай никогда не был сторонником какой-либо религии. В своё время это проявлялось в язвительных шутках в сторону веры самого Фёдора.  «Без значимых доказательств я никогда не буду верить в подобное. Можешь сколько угодно называть меня богохульником, но этим ты ничего не изменишь, Фёдор,» - всплыла одна из фраз Мори в голове. Достоевский вошёл в главный зал храма. Его взгляд сразу же привлёк простой, ничем не украшенный алтарь в дальнем конце. На нём стояла фотография Мори, его улыбающееся лицо, казалось, излучало странное тепло. Рядом с фотографией стояла небольшая кучка подношений: цветы, благовония и неизменный саке — напиток, служивший фоном для стольких их ночных бесед и споров. Фёдор легко пьянел от любого алкогольного напитка, из-за чего каждый спор или простая беседа с Мори становились похожими на случайно брошенные фразы.   Подойдя к алтарю, Достоевский почувствовал чью-то руку на плече и, обернувшись, увидел рядом с собой отца Мори с красными от слёз глазами. Старик низко поклонился, голос его дрожал. —Благодарю вас за визит, господин Достоевский. Я знаю, что мой сын относился к вам с величайшим уважением, и я благодарен, что в последние годы жизни у него был такой друг, как вы. —Это я должен вас благодарить, господин. Ваш сын был редкой и драгоценной душой, и для меня большая честь называть его своим другом. Могу только представить себе глубину вашей утраты и выражаю вам свои глубочайшие соболезнования. - Фёдор ответил на поклон, его голос был полон эмоций.  Похороны были торжественными и благоговейными, с пением сутр и возжиганием благовоний. Когда церемония подходила к концу, Достоевский стоял перед могилой Мори – простым, ничем не украшенным холмиком земли, отмеченным небольшой каменной табличкой с именем друга. Взгляд Фёдора задержался на фотографии на алтаре Мори, впитывая каждую деталь лица покойного друга, словно пытаясь запомнить его навечно. Чёрно-белое изображение словно подчёркивал изысканную красоту и утончённость черт другого мужчины. На фотографии взгляд Мори, казалось, проникал в самую душу Фёдора; этот пронзительный, пристальный взгляд хранил целый мир невысказанных тайн и нерассказанных историй. Эти глаза словно впитали в себя всю суть этого человека: глубокий ум, неистовую решимость и намёк на нечто более тёмное и загадочное, что Фёдор лишь мельком уловил в глубинах их общей истории. Над этими пленительными глазами Мори брови изгибались дугой. Фёдор помнил бесчисленное количество раз, когда эти брови поднимались в знак удивления, веселья или лёгкого упрека – каждое выражение было идеально выверено, чтобы передать мириады эмоций самым лёгким движением. Фёдор также вспоминал, как Мори морщил нос в знак отвращения или презрения – едва заметное движение, которое могло ранить глубже любого оскорбления или упрека. Пока Фёдор стоял там, заворожённый изысканной красотой лица старого друга, его охватило глубокое чувство горя и утраты. Он знал, что больше никогда не увидит это лицо, озарённое смехом, никогда больше не услышит мелодичный голос Мори, когда тот говорил о великих и ужасных вещах, поглощавших его мысли.  Осознание того, что он больше никогда не взглянет на это лицо, никогда больше не потеряется в глубине этих тёмных, загадочных глаз, наполнило Фёдора отчаянием, грозившим вышибить из него всю жизнь. Он положил на могилу небольшой букетик вишнёвых цветов – последняя дань уважения человеку, который принёс в его жизнь столько света и радости. —Прощай, друг мой, - прошептал Фёдор дрожащим от волнения голосом. —Хотя тебя больше нет, память о времени, проведённом вместе, будет жить, свидетельствуя о силе человеческой связи и несокрушимости души. До новой встречи, какой бы загробной жизни нас ни ждала. Пока Достоевский пытался прийти в себя у алтаря, он почувствовал, как маленькая тёплая ручка скользнула в его руку. Он опустил взгляд и увидел рядом с собой маленького мальчика, голова которого едва доходила Фёдору до пояса. Лицо ребёнка было воплощением невинности и детства, с неизменным спокойствием и удовлетворённостью, которые, казалось, исходили от самого его существа. Глаза мужчины расширились, когда он увидел необычную внешность мальчика: поразительный контраст пепельно-русых, почти белых волос слева и блестящих чёрных локонов справа, необычную форму глаз, в темной глубине которых, казалось, заключалась сама суть космоса. Ребенок был одет в стиле, который говорил о привилегированной и роскошной жизни: белоснежная рубашка с высоким накрахмаленным воротником и пятью блестящими пуговицами. Рубашка дополнялась бежевыми шортами и тонкими подтяжками, которые обтягивали стройную фигурку мальчика. Белые гольфы и коричневые туфли завершали весь этот ансамбль. Глядя на малыша, Фёдор почувствовал внезапную и глубокую печаль, охватившую его. Он понял с болью и неизбежностью, что это, должно быть, приёмный сын Мори – маленький мальчик, которого его дорогой друг взял под своё крыло и вложил в него своё сердце. Фёдор опустился на колени, оказавшись на уровне глаз мальчика, и тихо, полным эмоций голосом, заговорил:  —Ты, должно быть, Кьюсаку, да? Я друг твоего отца – точнее, был другом. Я очень сочувствую твоей утрате, малыш. —Да, я Кьюсаку, - сказал он мягким и ясным голосом, лишь с лёгкой дрожью печали. —Папа рассказал мне всё о вас, господин Достоевский. Он сказал, что вы были одним из самых важных людей в его жизни, и что он полностью вам доверяет. Фёдор почувствовал, как ком встал у него в горле: тяжесть веры и доверия Мори к нему внезапно стала ощутимой и непреодолимой ношей. Он нежно сжал руку мальчика, молчаливо обещая почтить память отца и быть рядом с Кьюсаку всем, чем только сможет, так долго, как сможет. —Для меня большая честь, что твой отец так высоко ценил меня, - сказал Фёдор едва громче шёпота. —И я хочу, чтобы ты знал: даже несмотря на то, что его больше нет, его любовь и его наследие будут жить в тебе. У тебя его глаза, знаешь ли — самые поразительные и прекрасные глаза, которые я когда-либо видел. Я знаю, что он очень любил тебя, Кьюсаку, и он гордился тем, что называл тебя своим сыном. С самого начала Мори заботился о том, чтобы развивать уникальные таланты и способности, которые он видел в своём приёмном сыне. Он поощрял любопытство Кьюсаку и его безграничное воображение, часто проводя часы, играя с ним и предоставляя занятия, которые способствовали развитию и развитию творческого потенциала мальчика. В то же время Огай был строгим и требовательным отцом, предъявлявшим высокие требования к поведению сына. Он привил Кьюсаку сильное чувство дисциплины, ответственности и важности соблюдения своих обязательств. Однако даже в самые трудные моменты любовь и привязанность Мори к сыну проявлялись — постоянное и непоколебимое присутствие, направлявшее и поддерживавшее Кьюсаку даже в самые сложные времена. У Мори также был особый способ выражать свою любовь к сыну — уникальный язык привязанности, который выражался как в мелочах, так и в широких жестах. Он часто называл Кьюсаку ласковым прозвищем «Кью»; это обращение стало символом их глубокой связи и единения. Мальчик улыбнулся, мягкой и нежной улыбкой, которая, казалось, озарила сам воздух вокруг них, разгоняя мрак и печаль, окутавшие храм, словно саван. —Спасибо, господин Достоевский. - сказал он мягким голосом, полным детской благодарности и невинности, от которых сердце Фёдора сжалось от горько-сладкой тоски. —Как вы думаете, папа видит нас с небес? Надеюсь, ему там весело, он играет со звёздами, облаками и ветром. Я так по нему скучаю, господин Достоевский. Хотел бы я, чтобы он был здесь со мной.  Фёдор кивнул, смахивая слёзы, которые  вот-вот должны были хлынуть по щекам. Он знал, что сделает всё, что в его силах, чтобы почтить память Мори и быть рядом с Кьюсаку, направлять и защищать его, как того хотел бы его отец. И стоя там, держа мальчика за руку и глядя в эти завораживающие, потусторонние глаза, Фёдор почувствовал проблеск надежды – проблеск света во тьме своего горя и печали.