Леденящая душу история Алиота Рэнда

Алиот Рэнд никогда не хотел учиться на медика. Никогда не хотел жить в Нью-Йорке. Никогда не хотел работать патологоанатомом. Никогда не хотел задерживаться в морге допоздна. Никогда в целом не хотел иметь дело с мертвецами, так как с самого детства бессознательно до ужаса их боялся. Но жизненные обстоятельства, как бы он не изворачивался и не противился, всегда складывались против него. Учиться на медика Алиот был вынужден из-за стипендиальной программы. Он вообще-то хотел быть биохимиком, но не прошёл по баллам и достижениям, а вот в списке претендентов на ненавистную медицину, куда подавался исключительно в качестве запасного варианта, оказался в первых рядах. Денег на платное место не было, даже те немногие центы, что у него появлялись вследствие подработок откладывать не получалось, потому что давно потерявшая рассудок маменька периодически требовала спонтанных срочных расходов то на новую сиделку, то на очередные препараты, так что пришлось идти туда, куда господь послал. Благо, два года назад матушка наконец испустила дух, освободив его от мучений. Но, к сожалению, в конце третьего курса менять что-либо в профессиональном пути было уже поздно. Жизнь в Нью-Йорке, к несчастью, была обусловлена рождением и отсутствием денег на переезд. Алиот тут родился, но это не значит, что испытывал хоть каплю симпатии к этому сумасшедшему омерзительному городу. Он мечтал жить в каком-нибудь симпатичном пригороде близ исследовательской лаборатории или что-нибудь вроде того. Но его мечты никогда не коррелировались с действительностью. Работа ассистентом патологоанатома в государственном морге проистекала из всё того же. После обучения на стипендиальной программе полагалась отработка, а нормальные места распределились задолго до окончания обучения между теми, у кого имелись связи, деньги и личное обаяние. Алиот не обладал ничем из этого, он был просто скучным нелюдимым интровертом, которому даром не сдались даже знакомые, не то что какие-то там друзья. Задерживаться на работе дольше, чем полагалось исходя из штатного расписания он был вынужден из-за своего непосредственного руководителя – доктора Стивена Макнамары. Тот в свою очередь всегда уходил ровно в пять, как и полагалось по рабочему графику, и ни на минуту дольше не задерживался. Приходил он, кстати, на час позже положенного, а на протяжении всего дня до зубовного скрежета часто выходил курить. Разумеется, отчёты, уборка после вскрытия, внесение данных в базу и вся прочая рутинная работа ложились на плечи Алиота, которому, к слову, каждый раз делали выговор, стоило ему тоже выбежать на минуту на улицу с сигаретой. К сожалению, доктора из-за невыполнения всех этих мелких, но сжирающих безумное количество времени задач никто увольнять не стал бы: в конце концов, в этом относительно небольшом государственном морге он – единственный специалист, имеющий достаточную квалификацию, чтобы самостоятельно осуществлять вскрытие и подписывать заключения о смерти. Именно подписывать, так как составлял их последний год числящийся ассистентом Алиот, которого могли вышвырнуть за дверь не моргнув глазом, ведь таких несчастных вчерашних студентов как он – пруд пруди, так что найти замену – не проблема. Предыдущий ассистент, кстати, стал буквально первым “клиентом”, с которым Алиоту пришлось иметь дело только оформившись на эту незавидную работу. Иногда, вспоминая лежащее на металлическом столе тело самоубийцы и презрительные комментарии о бывшем подчиненном, которые Макнамара отпускал во время вскрытия, Алиот задумывался о собственных безрадостных перспективах. Закончит ли он также как его предшественник? Уж слишком схожи казались их пути. Мрачный фатализм неизменно витал в холодном воздухе с самого первого дня работы, не давя по-настоящему, но и не позволяя забыть о себе. Бессознательный страх безжизненных тел – единственное, что Рэнд ничем объяснить не мог. Он даже и не сталкивалась с ними особо до поступления в университет. Да и можно ли сказать "сталкивался", если видел мертвецов разве что издалека и уже в гробу? Отца хоронили ещё когда Алиот был слишком мал, чтобы даже слова произносить, не то что осознавать действительность. Все старшие родственники померли задолго до его рождения, а впервые на похоронах он присутствовал уже в довольно сознательном возрасте, чтобы обзавестись таким вот абсурдным страхом. И тем не менее, Алиот каждый раз испытывал бессознательный, пробирающий до самых костей и заставляющий внутренности сворачиваться тугим жгучим узлом ужас, просто глядя на очередное прибывшее в морг тело, что уж говорить о том, чтобы участвовать во вскрытии. Но о его душевном равновесии и чувствах никто никогда не пёкся и даже вопросов об этом из вежливости не задавал, так что приходилось молча заставлять себя действовать, подавляя бешеный тремор в руках и держа фокус, вопреки заволакивающей глаза темноте. Собственной смерти и смерти как явления в целом он, как ни странно, не боялся, страх распространялся лишь на мертвецов. Алиот раздражённо захлопнул очередную папку с отчётом о прошедшем вскрытии и положил её в стопку к остальным за сегодня. Осталось только отнести их на стол Макнамары, чтобы утром тот всё подписал, бегло проверить холодильники, выключить свет, запереть морг и он, чёрт возьми, свободен аж до завтра. Понедельники, к слову, а сегодня был именно понедельник, Рэнд ненавидел, пожалуй, даже сильнее, чем собственный жизненный путь. Потому что наступивший понедельник означал, что рабочая неделя только началась и впереди ещё шесть проклятых дней в этом ненавистном ему филиале ада, так как выходной у него только один – воскресенье. Голова безумно гудела после двенадцати часов работы. Буквы в однообразных бумагах плыли перед глазами, а технический шум из соседнего помещения давил на и так ноющие виски. Хотелось с размаху въехать головой в стену или столешницу, чтобы встряхнуть что-то в черепушке и это отвратительное состояние чудесным образом прошло. Поднявшись со стула и потянувшись так, что прохрустели, кажется, все кости, Алиот глубоко вздохнул, досчитал до десяти, выдохнул и взял стопку папок со стола, в затем, перед этим на несколько мгновений замерев с рукой на холодной дверной ручке, вышел в основное помещение морга, намереваясь как можно быстрее миновать его, дойти от своей заваленной никому ненужными бумагами каморки до кабинета доктора, чтобы оставить там документы. Алиот ненавидел свой жизненный путь, но поделать с ним ничего не мог. Из какого-то упрямства он всё ещё яростно отрицал судьбу собственного предшественника, для верности, даже намеренно не вспоминая его имя. Стопка опустилась на дубовый лакированный стол, Алиот развернулся и повторил свой маленький ритуал с дыхательной гимнастикой и задержкой перед открытием двери. От перемещения и исчезновения бесконечных бумаг перед глазами голове, к сожалению, легче совсем не стало. Помещение, освещенное бледными лампами, встретило его холодом и безжизненной тишиной. Конечно, на самом деле, тут никогда не было тихо в полном смысле этого слова: огромные холодильники для тел в несколько ярусов гудели и жужжали; если прислушаться, то лампы тоже издавали противный давящий на голову шум; да и не стоит забывать, что это Нью-Йорк и даже поздним вечером и ночью тут активно кипит жизнь, а звукоизоляции в морге нет и едва ли когда-то будет. Однако, кроме далёкого приглушенного невнятного гула города, доносящегося из-за узких окон под самым потолком, “живых” звуков тут не было. Только технический шум. Впрочем, отчасти это являлось и необъяснимо хорошим фактором, потому что мертвецам не положено издавать звуков. Никаких. Алиот уже почти собрался с мыслями и силами, чтобы быстро пройти вдоль рядов холодильников и удостовериться, что все дверцы закрыты, как раздался протяжный скрип открываемой двери из гаража, пославший волны мурашек по спине и рукам, в также отозвавшийся болезненным спазмом в ноющей голове. Эта дверь открывалась лишь в двух случаях: когда привозили новое тело и когда увозили старое. И ещё когда санитар отволакивал пустую тележку обратно в труповозку, конечно. Алиот ненавидел принимать новые тела. Особенно ночью. Особенно в одиночку. Особенно с гудящей не хуже холодильников головой. Но его, как и всегда, никто не спрашивал. Пожалуй, одно из немногих мнений, которое Алиот разделял со своим непосредственным руководителем касалось санитара Ральфа Гублера. Не то чтобы тот был плохим или неприятным человеком, даже наоборот, к тому же он выполнял в этой богадельне две важные функции: доставлял трупы и орудовал циркуляркой, когда это необходимо. Однако высоким интеллектом и эрудицией он похвастаться не мог. Отчасти, Алиот ему даже завидовал. Простой как пара центов, Ральф не испытывал каких-то диссонансов, противоречивых переживаний и всего прочего. Он просто делал свою работу, умудрялся в процессе не особо остроумно шутить, быть душой компании таких же выходцев из реднеков, как он сам, воспитывать трёх сыновей и двух дочерей, время от времени жаловаться на сварливую жену и вообще, кажется, чувствовать себя совершенно прекрасно в существующей картине мира. Возможно, простота мышления и необремененность высоким интеллектом на самом деле были божьим даром, способствующем обретению счастья в жизни. Алиот по крайней мере, пока пришёл именно к такому неутешительному выводу. – Этого б красавца, конечно, копам, мне так кажется, – сообщил санитар, ввозя грохочущую колесами по неровному кафелю тележку с чёрным мешком в помещение, – Но девочка на проводе сказала, что у них местов нету и свободных рук. Девочкой или мальчиком на проводе Ральф называл операторов 911. И, к несчастью, отсутствие мест и свободных работников в полицейском морге не было новостью, так как осенью с этим делом всегда становится очень сложно. И весной тоже. Алиот всем сердцем ненавидел Нью-Йорк, в котором обострение всеобщего безумия в связи с изменившимся временем года ощущалось особенно ярко. – Утром доктор Макнамара разберётся, – только и ответил он, стараясь справиться со спазмами за глазами, которые возникли из-за гулкого грохота тележки, разносящегося по всему помещению, и, помедлив как обычно долгое мгновение, потянул молнию на черном мешке. Честно говоря, Алиот просто хотел домой побыстрее и поэтому торопился разобраться с внезапным пополнением холодильников, хотя ощущение, что внутренности свернулись в жгут от затаенного ужаса, всё равно накрыло с той же силой, что и всегда. Был ли это на самом деле бессознательный страх увидеть знакомое лицо, раскрыв чехол? Или он всё же боялся чего-то…другого? Необъяснимого, неправильного. Алиот отбросил эти ненужные и только всё усложняющие мысли в и без того ноющей от перенапряжения голове и одернул чёрный материал в сторону, с внутренней незримой для окружающих истерикой опустив глаза на вновь прибывшего мертвеца. Это был мужчина. Вероятно, чуть младше тридцати лет. На вкус Алиота – хотя он тысячу раз клялся себе не оценивать мертвецов таким образом – весьма привлекательный внешне, высокий и хорошо сложенный. С русыми, растрепавшимися вероятно в драке, волосами до плеч. Судя по черной кожаной куртке с кучей заклёпок, чёрным же джинсам с цепями и виднеющимся то тут то там из-под одежды татуировкам, а также сбившемуся к плечу кулону-звериному клыку, он был из тех парней, что вечерами протирают штаны в барах, припарковав свой мотоцикл неподалёку, и, пропустив стакан другой, ищут того, кто даст им по лицу или того, кому можно дать по лицу. Бунтарь и опасный плохой парень, в общем. Влажная мечта глупых, падких на дешёвые понты девчонок и таких влюбчивых во всякое дерьмо идиотов как сам Алиот. Хотя, в случае этого парня, пускать слюни о чём-либо уже поздно. Если бы не осень на дворе, Рэнд бы даже удивился огромной уродливой сквозной колотой ране на груди мертвеца, но жестокость и всеобщее сумасшествие возрастали в это время года слишком сильно и ощутимо, чтобы придавать подобной чудовищной расправе слишком большое значение. Не ужаснее старика в семнадцатой ячейке с отрубленной при помощи топора головой. Бедняга что-то не поделил с престарелой супругой. Алиот усилием воли задвинул поглубже клубящийся под кожей ужас от очередного “клиента” и нервно облизал пересохшие губы. Почему-то в голове всплыла странная мысль о том, что при такой ране мертвец недостаточно бледный, хотя потеря крови должна быть огромна, но он поторопился заглушить это. Всё что ему сейчас нужно: просто определить мужчину в пустующую ячейку в холодильнике, зафиксировать это в документах и пойти наконец домой. Остальные бумаги он может заполнить и завтра утром, всё равно Макнамара, как всегда, опоздает. – Восемнадцатая свободна, – проговорил он, взглянув на безмятежного санитара, на что тот только кивнул и покатил громыхающую по кафелю тележку вглубь, к самому краю, где и находилась соответствующая ячейка. Голова Алиота была в опасной близости от того, чтобы просто взорваться. Закрыв дверцу ячейки на замок, он позволил себе выдохнуть. Двадцать минут. Максимум двадцать минут и он наконец покинет этот проклятый морг, отправится домой и… вероятно сразу рухнет спать, выпив таблетку, потому что голова после двенадцати часов на работе раскалывалась безбожно. Ему даже ужинать не хотелось, только наконец отключиться. Ральф прогромыхал тележкой обратно к двери, махнул рукой и скрылся в гараже. Алиот, вопреки тому, что обычно избегал лишний раз касаться холодильников, на несколько секунд прижался лбом к металлической поверхности. Легче не стало. Четыре цифры. Ему нужно написать четыре цифры: ячейку, день, часы и минуты прибытия. Всем остальным он будет заниматься завтра, если не помрет раньше от головной боли. Путь от самой дальней ячейки до двери в каморку показался непередаваемо длинным. Глубокие тени, которые не мог разогнать бледный свет ламп, казались слишком тёмными и словно бы даже как будто живыми, шевелящимися словно забившиеся по углам и щелям легионы чёрных пауков. На долю секунды Алиот подумал, что свалиться в обморок прямо в проходе между холодильниками, но всё обошлось. Он закрыл за собой дверь каморки и рухнул на стул. Минут пять под раздражающее тиканье механических часов он просто сидел, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. Голову немного отпустило. Достаточно, чтобы рука относительно твердо держала ручку, а бланк не слишком расплывался перед глазами. Четыре цифры и хватит, со всем остальным он разберётся завтра. Стоило грифелю замереть над последней строчкой, как сердце Алиота рухнуло в пятки, а тело в одно мгновение сковало жгучим холодом. Из-за двери в помещение с холодильниками раздался отчётливый хоть и несколько приглушённый стук по металлу. Он был бы уверен, что ему показалось, если бы этот звук не повторился ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. Стук раздавался всё громче с каждым новым ударом. Алиот не почувствовал, как ручка выскользнула у него из пальцев, но зато четко ощутил, как волосы, пусть и перехваченные на затылке заколкой, встают дыбом, а сердце, вопреки тому что должно колотиться быстрее от страха, кажется, замерло вовсе. Мертвецы не колотят в стенки холодильников, пытаясь вырваться оттуда наружу. Губы онемели от ужаса, да и всё тело словно бы охватило параличом. Алиот прекрасно осознавал, что ему нужно подняться выйти в помещение и понять в чём дело. Возможно, кто-то пришёл в себя после клинической смерти. Только вот… все трупы, кроме поступившего только что, были уже вскрыты. А у мужчины из восемнадцатой ячейки сквозная дыра в груди. Пережить такое ранение просто невозможно. Настойчивый всё более яростный металлический грохот продолжал гулко разноситься по всему моргу. Алиот не мог пошевелиться, хотя мозг отчаянно кричал ему, что нужно хватать сумку и бежать-бежать-бежать пока он не окажется в другом районе или в идеале городе. Даже стране. Пока тот, кто колотит в дверцу холодильника изнутри не выбрался наружу. Только вот тело не поддавалось командам мозга, продолжая неподвижно сидеть едва дыша. По помещениям прокатился звонкий металлический хлопок. Распахнутая дверца холодильника ударилась о соседнюю, закрытую. У Алиота перед глазами было темно от ужаса. Он слышал, как поскрипывают салазки и едва уловимо скользит немного вперёд полка для тела. Из окутанного мёртвой тишиной помещения отчётливо донеслось, как на неровный, но идеально вычищенный кафель опустились чьи-то ноги. Кто-то в морге сделал шаг. Затем ещё один И ещё. А затем всё затихло. Три шага слишком мало, чтобы покинуть помещение. Слишком мало, чтобы даже выйти из прохода между холодильниками. Не было ни хлопка двери, ни скрипа петель. Кто бы там ни находился, он не ушёл. Алиот внезапно чётко осознал, что у него нет пути для побега. В каморке нет окон. Единственный выход – через дверь. Прямо в помещение с холодильниками. Ему показалось, что он слышит, как скрипит каждый его сустав, когда он всё же поднялся. Алиот не был уверен, что вообще понимает, что делает. Но то ли тело с запозданием начало выполнять команды мозга, то ли паника и ужас были слишком сильны, чтобы действовать здраво. У него даже нет оружия. У Алиота дрожали пальцы. И тем не менее, он положил их на холодную дверную ручку, сделал судорожный глубокий вдох, про себя неровно посчитал до десяти, а затем выдохнул и толкнул дверь вперёд. В помещении никого не было. Ни фигур, ни силуэтов. Единственным звуком оставался мерный технический гул холодильников и тусклых ламп под потолком. Алиот бы даже истерично решил для себя, что ему просто показалось. Только вот дверца восемнадцатой ячейки была распахнута. Но испытать полноценный ужас от этого Алиот не успел, потому что в следующее мгновение его горло оказалось зажато в жесткой хватке чужой руки. Он понял, что не касается пола даже мысками кед, а захват не даёт ему не то что закричать, даже вздохнуть. Его взгляд встретился с неестественными, словно бы светящимися изнутри темно-жёлтыми глазами. Мужчина, появившийся из ниоткуда и ещё несколько минут назад казавшийся бесповоротно мертвым, зловеще усмехнулся. Алиот видел, как зашевелились его губы, но понять слов не смог, так как в следующую секунду всё погрузилось во мрак. Ощущение тела пропало, как и сознание перестало подавать какие-то признаки жизни. Но в следующее мгновение всё вспыхнуло вновь. Ощущение тела, температуры вокруг и острого воспалённого ужасом сознания. Он лежал, вернее сидел на относительно удобном стуле, положив голову на скрещенные руки, под которыми в свою очередь чувствовалось что-то о твердое, ровное и явно деревянное. Вокруг было прохладно, но не насколько как в помещении с холодильниками. Ни жёсткой хватки на горле, ни бледного света ламп. Сердце Алиота снова рухнуло куда-то вниз. Он вскочил, едва не перевернув несколько коробок с бумагой. Желтоватый свет заполнял всё небольшое давно не подвергавшееся ремонтом помещение. Неприятное раздражающее тиканье механических часов било по ушам. Это его каморка. Сердце бешено колотилось от ужаса, а всё тело ломило не пойми от чего. Мозг отчаянно кричал, что это был всего лишь сон. Это не могло не быть сном. Мертвецы с дырой в груди не сбегают из холодильников. Не выбивают металлические дверцы изнутри. Живых мертвецов не бывает. Письменный стол оказался пуст. Ни бумаги о поступлении тела, ни папок с заключениями за прошедший день. Даже ручка стояла в стаканчике, а не валялась на полу. Алиот постарался успокоиться, но выходило плохо. Бессознательный ужас не желал отступать, продолжая холодным влажным туманом клубиться под кожей. Это была просто игра воображения от усталости: он боится трупов – это факт; он заработался – с этим тоже трудно поспорить; он вернулся в каморку, чтобы собраться и уйти, отнеся документы в кабинет доктора, прилёг на кресло и просто уснул или действительно потерял сознание от невыносимой головной боли. Иначе и быть не могло. Ральф не привозил новое тело, никто не выламывал двери холодильника изнутри, это был просто жуткий слишком яркий кошмар. Вопреки тому, что Алиоту сны, ни хорошие, ни плохие, вообще никогда в жизни не снились. Он схватил куртку и сумку, а затем, проигнорировав свой маленький ритуал, выскочил в главное помещение. Сердце всё не унималось, как бы он не уверял себя в нереальности увиденного. Это просто был сон! Дверца восемнадцатой ячейки оказалась закрыта, но Алиот не стал идти по проходу между холодильниками и проверять цел ли замок. Конечно цел, что за глупость, иначе и быть не может! Рубильник света опустился вниз, Алиот выскочил на темную едва освещенную улицу и торопливо загремел ключами, трясущимися руками закрывая тяжёлую металлическую дверь. Весь ужас должен был остаться там, внизу, в запертом помещении с холодильниками, в которых лежат десятки мертвых тел. В гудящей голове было только одно слово: домой. Домойдомойдомой. Спать. Выпить обезболивающее, выпить успокоительное, выпить снотворное и спать до звона будильника или даже дольше, позволив себе столь желанный каприз – опоздать на ненавистную работу. И забыть. Забыть этот кошмарный сон. Весь недолгий путь до квартиры Алиота не покидало ощущение чужого пристального взгляда, но сколько бы он не крутил головой – вокруг никого не находилось. В какой-то момент ему показалось, что он вновь слышит металлический стук, только теперь сверху, будто бы кто-то не слишком лёгкий идёт по крышам, но он быстро убедил себя, что это коты, голуби или что угодно живое и естественное, постоянно шастующее и скачущее по верхотуре, а его больной мозг лишь придаёт этому окраску ужаса и преследования. Закрывая за собой дверь Алиот понял, что руки у него так и трясутся, но просто проигнорировал это. Это просто нервы, ничего больше. Однако, какая-то невнятная истеричная мысль убедила его оставить ключ в замке. Обезболивающее, успокоительное, снотворное. Липкое параноидальное ощущение преследования никак не отпускало. Боже, он действительно не может убедить себя, что никто не следил за ним с крыш! Повинуясь этой больной паранойи и желанию просто поспать, не мучаясь бессонницей из-за непроходящего ужаса, Алиот закрыл двери в обе спальни и кухню, в которых были окна, и лёг на диване в гостиной. Сквозь неостановимо наступающий навеянный медикаментами сон он слышал с улицы пронзительный женский крик, полный того же холодного острого ужаса, который испытывал в глубине сознания он сам, но просто натянул одну из подушек на голову, чтобы заглушить все внешние звуки. Ему просто показалось. Это просто сон. Вся эта проклятая жизнь от начала до конца просто отвратительный затянувшийся сон.