Это неправильно

Следующий день начался для Руслана с тяжелой головы и странного чувства внутри — смеси тревоги и глупой, неуместной надежды. Он переворачивался в кровати почти до двух ночи, прокручивая в голове вчерашний поцелуй. Рыжие волосы, которые он сжимал в пальцах, чужие губы на своих, руки на талии. — Заебись, просто заебись, — прошептал он в подушку, когда очередной будильник заставил его подняться. В зеркале ванной он задержался дольше обычного. Под глазами залегли тени, а губы казались припухшими — может, от того, что он покусывал их всю ночь, вспоминая. Он выбрал любимую олимпийку, про которую Арина говорила, что ему идет, и джинсы, которые не сковывали движения. В какой-то момент поймал себя на том, что слишком тщательно укладывает волосы, сдувая непослушную прядь со лба. — Ты ведешь себя как девка перед свиданием, — пробормотал он своему отражению и, сжав челюсти, вышел из квартиры. На улице было серо и промозгло. Ноябрьский ветер пробирал до костей, но Руслан почти не замечал холода, всё его внимание было сосредоточено на предстоящей встрече. Что он скажет? Что мне сделать? Подойти самому или подождать, пока он подойдет? Вспоминая вчерашнее — как Кашин смотрел на него перед поцелуем, как его руки лежали на талии, — он чувствовал, как внутри разливается тепло. На входе в школу его перехватил Денис. — О, Рус! Ты чего такой? Опять не спал? — блондин хлопнул его по плечу, внимательно вглядываясь в лицо друга. — А? Да нет, всё норм, — он выдавил улыбку, которая получилась слишком натянутой. — Просто голова болит пиздец. — Смотри, у тебя под глазами такие круги, что можно в них смотреться как в зеркало, — блондин хохотнул, но в голосе послышалась тревога. — Ты чего-то не договаривашь? — Всё хорошо, Ден. Правда, — шатен отмахнулся, чувствуя раздражение. Он не мог рассказать ему о Дане. Вчерашнее было слишком хрупким, слишком личным, чтобы делить это с кем-то еще. — Идем, а то опоздаем. Он почти бегом направился к кабинету, по пути оглядывая коридор в поисках рыжей головы. Где он? На втором этаже? В столовой? Смотрит на меня сейчас? Сердце колотилось где-то в горле. Первые два урока прошли в тягучем ожидании. Руслан почти не слышал, что говорит учительница по алгебре — его взгляд был прикован к двери. Каждый раз, когда кто-то входил в класс, он дергался, но это был не Даня. На перемене он специально вышел в коридор, надеясь случайно столкнуться с ним. Прошел мимо столовой, мимо актового зала, даже заглянул в туалет, где они целовались вчера. Пусто. — Да где же тебя носит, — прошептал он, сжимая телефон в кармане. В конце второй перемены он наконец увидел его. Он стоял у окна на втором этаже, в окружении своей обычной компании — Гридин что-то оживленно рассказывал, Юлик ухмылялся, Миша с серьезным лицом кивал. Рыжий выглядел… обычно. Так же хмуро смотрел в телефон, так же вскидывал голову, когда Никита говорил что-то смешное, и коротко улыбался. Эта улыбка заставила сердце кареглазого пропустить удар. Он такой же, как всегда. Может, он тоже ждет момента, чтобы подойти? Руслан сделал глубокий вдох. Нужно подойти. Сейчас. Пока компания не разошлась. Он двинулся к ним, чувствуя, как ладони начинают потеть. В голове уже крутились слова: «Привет, Дань, можно с тобой поговорить? На пару минут?», «Нам нужно обсудить вчерашнее», «Что это было?» Он подошел ближе. Гридин заметил его первым и скривился, а Онешко толкнул локтем того, к кому направлялся Тушенцов. — О, смотри, пидрила идет, — фыркнул один из них громко, достаточно, чтобы услышали проходящие мимо ученики. Руслан почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он заставил себя не реагировать, смотря прямо на рыжего. — Дань, можно поговорить? — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Кашин поднял на него взгляд и парень почувствовал, как внутри всё леденеет. В этих глазах не было ни тепла, ни узнавания, ни даже злости. В них было абсолютное, ледяное безразличие. Словно Руслан был не человеком, с которым он целовался вчера в туалете, а просто ничем, как кусок дерьма под ногами. — Не, пацан, ты ошибся, — сказал тот, отворачиваясь и снова утыкаясь в телефон. — Нам не о чем разговаривать. Руслан замер. Сердце, еще минуту назад бившееся где-то в горле, рухнуло вниз, в пустоту. — Но… — начал он, делая шаг вперед. — Ты глухой? — перебил Гридин, вставая между ними. — Сказали же, не о чем говорить. Вали отсюда, пока цел. Руслан смотрел на рыжий затылок Дани, который даже не повернулся к нему. В груди разрасталась холодная пустота, сменяющаяся горечью, а за ней — злостью. Какого хуя? Вчера он целовал меня, прижимал к себе, а сегодня я для него пустое место? — Даня, — повторил он, уже громче, с вызовом. Тот, к кому обращались, медленно поднял голову, глядя на него через плечо. Взгляд стал тяжелым, предупреждающим. — Ты че, услышать не можешь, пацан? — голос рыжего звучал ровно, но в нем сквозила сталь. — Свалил нахуй, пока я добрый. Компания заржала. Кто-то из проходящих мимо старшеклассников обернулся, усмехаясь. Шатен чувствовал, как пунцовый румянец заливает лицо, как стыд и злость смешиваются в его груди в ядовитый коктейль. Он развернулся и ушел, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Остаток дня превратился в пытку. Он пытался еще несколько раз поймать взгляд Данилы — в столовой, в коридоре между уроками, на перемене возле кабинета физики. Был как та самая навязчивая девчонка, бегавшая за старшеклассником, пытаясь ему понравиться. И каждый раз рыжий либо отворачивался, делая вид, что не замечает его, либо смотрел так, будто он был чем-то липким и противным, от чего хочется отмахнуться. На четвертой перемене Руслан стоял у стены, наблюдая, как тот проходит мимо с Совергоном. Его пальцы сжимали край рюкзака. — Дань, мне правда нужно с тобой поговорить, — сказал он, когда рыжий поравнялся с ним. Даня даже не остановился. Прошел мимо, словно парня не существовало. Миша оглянулся, бросив на шатена странный, почти жалостливый взгляд. Руслана затрясло. Что за хуйня? Он притворяется? Ему стыдно? Ему страшно, что его компания узнает, что он целовался с парнем? Или… или я для него просто забава? Мысли путались. Обида сменилась гневом, который нарастал с каждой минутой, с каждой новой попыткой подойти, которая заканчивалась игнорированием. Когда прозвенел звонок на последний урок, Тушенцов уже едва держал себя в руках. Он чувствовал, как нервы натянуты до предела, как злость пульсирует в висках. Пиздец. Просто пиздец. Я веду себя как истеричка, которая бегает за парнем. Но он же… он же первый начал! Седьмым уроком была химия. Шатен сидел на последней парте, смотря в одну точку и не видя ничего перед собой. Шикина пыталась с ним заговорить, но он отмахивался. Денис, сидящий спереди, то и дело оглядывался, но Руслан делал вид, что не замечает. Он не слышал учительницу. Он слышал только собственные мысли, которые снова и снова возвращали его вчерашнему вечеру. Руки на талии. Губы. Рыжие волосы, которые пахли табаком и чем-то сладким. А сегодня — холод, безразличие, отвращение в чужих глазах. — Ты как? — шепнула рыжеволосая, касаясь его руки. Руслан вздрогнул, словно от удара током. Даже она его бесила в этот момент, потому что её рыжие волосы уж сильно напоминали чужие. — Нормально, — процедил он сквозь зубы. — Ты выглядишь так, будто тебя кто-то ударил, — тихо сказала она. — Прямо сейчас. Он не ответил. Когда урок закончился, кареглазый вскочил первым. Он решил — в последний раз. Если Даня снова пошлет его, он просто прибьет этого рыжего, сука. Или его прибьют быстрее. Какая разница. Он вышел в коридор, вглядываясь в толпу. Куда он пошел? Наверное, курить. Он двинулся к лестнице, ведущей к туда, где обычно тусовались Кашин и его компания. Сердце колотилось как бешеное, кулаки сжимались. Он зашел в туалет, который был ближе всего к тому месту. Пусто. Но из дальней кабинки доносились звуки — кто-то был там. Шатен остановился, прислушиваясь. Шум воды, потом звук затяжки вместе с рассеевшимся дымом. Сигарета. Внутри всё сжалось. А если это не он? Он уже почти развернулся, чтобы уйти, как вдруг дверь кабинки открылась. Даня стоял в проеме, затягиваясь сигаретой. Дым струился из его ноздрей, когда он выдыхал. Их взгляды встретились, и Руслан снова увидел это ледяное безразличие, смешанное с раздражением. — Ты, блять, как семиклассница, — сказал он, не повышая голоса. — Я тебе русским языком сказал: свали отсюда. Тушенцов почувствовал, как белая пелена застилает глаза. Вся боль, обида, злость, которые копились весь день, взорвались в один миг. — Нет, — сказал он, делая шаг вперед. — Ты меня слышишь? Нет, сука! Я не уйду, пока ты не объяснишь! Рыжеволосый медленно потушил сигарету о стенку и вышел из кабинки. Его движения были спокойными, даже ленивыми, но шатен заметил, как напряглись его плечи, как сжались челюсти. — Объяснить, значит? — переспросил он, подходя ближе. — Что тебе объяснить, пацан? — Вчера, — он заставил себя смотреть в эти холодные голубые глаза. — Ты вчера целовал меня. Ты… ты сам меня в кабинку затащил. А сегодня делаешь вид, что я хуй собачий? Это как, а? Старший ухмыльнулся — но улыбка вышла злой и кривой. — Ах, вчера, — протянул он, словно вспоминая что-то незначительное. — Ты про это? Блять, пацан, ты серьезно? Я…был пьян. Я всегда пьяный, даже в школе.Признаюсь в чем угодно, когда бухой. Младший замер. Пьян? Он не был пьян. Даня был абсолютно трезвым — Руслан помнил это, он был в полном сознании. Это была просто отмазка. — Ты не был пьян, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я знаю, что не был. Лицо Дани изменилось. Улыбка исчезла, сменившись чем-то опасным. Он резко шагнул вперед, и Руслан инстинктивно отступил назад, врезаясь спиной в стену. — Слушай сюда, — голос его стал низким и угрожающим. — Ты, блять, много о себе возомнил. Считаешь, что раз я тебя поцеловал, то ты стал для меня кем-то важным? Да похуй мне на тебя, ясно? Вчера было просто так. Захотелось — поцеловал, захотелось — забуду. Руслан открыл рот, чтобы ответить, но тот не дал ему и слова сказать. Он схватил его за горло — рука сжалась, прижимая к стене, и Руслан почувствовал, как воздух перекрывается. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы напугать, чтобы напомнить, кто тут сильнее. — Ты понял меня, пидор? — прорычал старший, наклоняясь к самому лицу. От него пахло табаком и мятной жвачкой, глаза горели холодным бешенством. — Только попробуй кому-то рассказать, что было вчера. Только попробуй, сука, ляпнуть кому-нибудь хоть слово, и я убью тебя нахуй. Я не шучу, я тебя не пожалею. Ты понял? Взгляд голубых глаз прожигал насквозь. Руслан видел в нем настоящую угрозу — не игру, не шутку. Он верил, что Даня способен на это. В его голосе, в том, как его пальцы слегка сжимались на горле, было что-то абсолютно реальное, почти безумное. — П.понял, — выдавил шатен, чувствуя, как горло перехватывает от страха и боли, а глаза начинают слезиться. — Повтори, — прошипел он. — Я понял. Старший на секунду задержал руку на его горле, глядя в глаза, словно проверяя, действительно ли он понял. Потом он разжал пальцы, и Руслан судорожно вдохнул, прижимаясь спиной к холодной стене. Он не успел даже выдохнуть, как по щеке прилетела пощечина. Звонкая, сильная. Голова дернулась в сторону, а в глазах потемнело на секунду. Щеку обожгло огнем. Следом в живот влетел удар ногой. Не со всей силы, но достаточно ощутимо — Руслан согнулся, хватая ртом воздух. Боль пронзила всё тело, и к горлу подкатила тошнота. — Запомни это, — сказал рыжеволосый, глядя на него сверху вниз. — И помни, что я тебя предупредил. Он развернулся и вышел из туалета, даже не оглянувшись. Дверь хлопнула, и звук гулко разнесся по пустому помещению. Руслан остался стоять, согнувшись пополам, прижимая ладонь к животу. Дышал тяжело, со свистом. Щека горела и горло саднило. Через несколько секунд он сполз по стене на холодный кафель, прижимаясь спиной к батарее. В голове шумело, глаза защипало от подступающих слез. Но он не плакал — только смотрел в одну точку, на разбитую плитку пола, и пытался осознать, что только что произошло. Это он. Это был он. Тот же парень, что целовал меня вчера. Он притворялся? Он действительно так меня ненавидит? Или… он боится? Тушенцов закрыл глаза, чувствуя, как боль в животе начинает стихать, превращаясь в глухое, ноющее ощущение. Щека всё ещё пульсировала. Он снова один. И хуже всего было понимать, что, несмотря на угрозы, на пощечину, на удар, в глубине души, где-то в самой дальней, темной части, он все еще надеялся. Надеялся, что это не конец.