Это неправильно

Ещё одна неделя прошла как в тумане. Руслан перестал искать взглядом рыжую голову в коридорах. Перестал надеяться на сообщение, которое не придёт. Перестал ждать, что Даня подойдёт с извинениями, снова поцелует и обнимет. Он просто перестал чувствовать что-либо вообще. Утром в понедельник он проснулся с таким чувством, будто внутри всё выжжено дотла. В груди было пусто, ощущалось так, будто он был маленьким брошенным котёнком, который ждал помощи. Он посмотрел в зеркало и увидел чужое лицо. Бледное, с тёмными кругами под глазами и потрескавшимися губами. Щеку всё ещё слегка саднило от пощёчины, хотя прошло уже три дня. На животе расплылся синяк фиолетового цвета. — Урод, — сказал он своему отражению, констатируя факт. Он натянул на себя самую большую толстовку, какую нашёл, и вышел из дома. В школе он молчал. Денис пытался заговаривать с ним, но Руслан отвечал односложно или просто кивал. Арина что-то рассказывала про необычный макияж, который она хотела повторить, и он делал вид, что слушает, но его взгляд был устремлён в одну точку на доске, где ничего не было. — Русь, ты чего? — спросил Коломиец на перемене, хватая его за руку, когда он попытался уйти в туалет. — Ты уже третий день еле живой, что случилось? — Ничего не случилось, — сказал он, выдёргивая руку. — Ты врёшь. — А ты не лезь, — голос сорвался на рык, и шатен сам испугался того, как это прозвучало, потому что он никогда не повышал голос на Дениса. Блондин отшатнулся, в глазах мелькнула обида. — Ну и пошёл ты, — сказал он тихо и развернулся. Тушенцов хотел догнать его, извиниться, но ноги не слушались. Он просто стоял в коридоре, глядя, как уходит его единственный друг, и чувствовал, что не может сделать шаг. Потому что если он начнёт говорить, он расскажет всё. Про поцелуй, про пощёчину, про удар. Про то, как он всё ещё любит этого рыжего ублюдка, который разбил его вдребезги. А этого он не мог позволить.

***

К концу недели Руслан почти перестал выходить из дома. Говорил матери, что болит голова, что он устал, что у них в школе карантин. Она не проверяла, так как у неё были свои проблемы. Тот сожитель, который ударил его тогда, больше не появлялся, но мать всё равно была занята. Работа, какие-то звонки, вечерние посиделки с подругами. Тушенцов был один. Он лежал на кровати и смотрел в потолок. Тики вернулись с новой силой,голова дёргалась каждые несколько минут, плечи передёргивались, пальцы сжимались в кулаки без его контроля. Он даже не пытался их остановить, какой смысл? Снова даже не пытался впихивать в себя еду. Не хотелось. Йогурт утром, и то не всегда. Иногда он заставлял себя проглотить пару ложек супа, который мать оставляла в холодильнике, но чаще просто пил воду. Много воды. Она заполняла пустоту в желудке, делая его хоть немного менее голодным. Он худел и это стало слишком заметно, особенно когда случайно проходил мимо зеркала. Скулы стали острее, ключицы выпирали, живот втянулся. Олимпийка, которая раньше сидела свободно, теперь болталась на нём, как на вешалке. Но ему было всё равно. Не хотелось заострять внимание на таких «не особо важных» вещах, как собственное здоровье. Даня тоже заметил это. Вопреки всему, что он говорил себе, вопреки своим попыткам забыть этого странного парня с карими глазами, он замечал. Он стоял у окна на втором этаже, когда младший проходил мимо внизу. Тот шёл, опустив голову, запихав руки в карманы толстовки. Олимпийка болталась на нём, плечи сутулились, и даже походка изменилась, не было в ней той лёгкости, что Кашин заметил в первый день. Он выглядел... сломанным. И потом..дёрганье. То, что сначала рыжеволосый списывал на нервы или страх, теперь стало заметно издалека. Голова резко поворачивалась в сторону, плечо поднималось к уху, рука дёргалась. И Руслан каждый раз, когда это происходило, прижимал ладонь к лицу, словно пытаясь спрятаться. — Ты чего уставился? — спросил Миша, подходя к нему. — Опять на этого пидрилу смотришь? — Завали, — ответил тот, отворачиваясь. — Я просто вижу, что он какой-то странный. — Он всегда странный, — усмехнулся Совергон. — Ты его не видел, когда он в туалете прячется? Его там ебашит тиками как бешеного, чуть ли не каждую секунду дёргается. Может, у него болезнь какая-то. Даня промолчал. Но внутри что-то ёкнуло. Болезнь? Какая болезнь? Он вспомнил, как Руслан, когда они встретились на площадке, пытался скрыть свои тики. Как закрывал лицо рукой, как его глаза становились стеклянными от стыда. Он не может это контролировать. Мысль засела в голове как заноза. Даня пытался выкинуть её, но она возвращалась снова и снова. Он видел его в столовой, когда тот сидел за столом с Шикиной, перед ним стояла тарелка с супом, но он просто ковырял ложкой, не поднося ко рту. Рядом с ним кто-то что-то говорил, но он не слушал. Он выглядит нездорово. И Кашина это почему-то беспокоит. А потом на совмещенном уроке физкультуры, когда парни переодевались, он увидел кое-что случайно. Руслан стоял в углу, снимая толстовку. И Кашин заметил, как рёбра проступают сквозь кожу. Тонкие руки, острые ключицы. Он выглядел так, будто месяцами не ел нормально. Даня замер на секунду, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Какого хера? Он что, голодает? Специально? Он отвернулся, сжав кулаки. Ему не должно быть дела. Ему вообще не должно быть до него дела. Этот пидор просто проблема, которую он должен забыть. Он сам его отшил, сам отпиздил, сам сказал, что ему всё равно. Но если ему всё равно — почему он не может перестать смотреть на него?

***

Через два дня Даня узнал. Он шёл по коридору после уроков, когда услышал голос Арины, она стояла у кабинета биологии и о чём-то говорила с Денисом. Рыжеволосый почти прошёл мимо, но услышал имя. — ...с Русом. Я не знаю, что делать. Он почти не ест, сильно похудел, ни с кем не разговаривает. Я пыталась поговорить с ним, но он просто отмахивается. — её глаза нервно бегали по силуэту парня напротив, а голос был обеспокоенный и говорила она с отчаянием. — А может, это из-за того, что у него там...ну, тики? Он же стесняется, — сказал Коломиец, и в голосе его звучала тревога. — Это не просто тики, это синдром Туретта. Ему становится хуже от стресса, а он в постоянном стрессе. Я не знаю, как ему помочь, — девушка вздохнула. — Я даже не знаю, знает ли кто-то про это, кроме меня. Кашин застыл за углом, не веря своим ушам. Синдром Туретта. Слово всплыло откуда-то из глубин памяти — он слышал его в каком-то фильме. Нервное расстройство, когда человек не может контролировать свои движения, говорит что-то без контроля, дёргается. И это не лечится. Это навсегда. Он... он болен. По-настоящему болен. Даня сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В груди разрасталось что-то горячее и злое, но не на Руслана. На себя. На всю эту ситуацию. Он ударил больного пацана. Он сжал ему горло. Он дал ему пощёчину. Он избил того, кто и так страдает. Он отошёл оттуда, чувствуя, как в груди всё переворачивается. Он почти побежал к выходу, чтобы никто не увидел его лица. Потому что он знал, что сейчас на нём написано всё–жалость, вина, что-то ещё, чему он не мог дать название.

***

В пятницу он увидел Руслана в туалете. Тот стоял у раковины, опираясь на неё руками. Спина была напряжена, плечи вздрагивали — тики. Голова дёрнулась в сторону, потом снова. Он смотрел в зеркало, но не на себя, а куда-то сквозь. На лице было пустое, безжизненное выражение. Даня закрыл дверь за собой и остановился. Шатен не обернулся, он даже не заметил его. Просто стоял и смотрел в одну точку. — Ты что, ебнулся? — вырвалось у старшего прежде, чем он успел подумать. Шатен медленно повернулся, и Кашин почувствовал, как внутри всё сжалось. Лицо напротив было бледным, как бумага, глаза мутные, тёмные круги залегли так глубоко, будто он не спал неделю, или дольше. Губы потрескались, щёки ввалились. — Что тебе надо? — голос звучал равнодушно, ни злости, ни обиды, ни страха в нём не было услышано, только жуткая пустота. — Ты выглядишь как скелет, — сказал он, чувствуя, как в груди закипает злость. Не та, что обычно, какая-то другая. Он злился на то, что Руслан делает это с собой. — Ты что, вообще не жрёшь? — Тебе-то какое дело? — Тушенцов отвернулся, снова уставившись в зеркало. — Мне такое дело, что ты выглядишь как труп, — рыкнул Даня, подходя ближе. — Ты что, блять, решил сдохнуть с голоду? Младший не ответил. Просто стоял и смотрел в пустоту. Его плечи снова дёрнулись, и он прижал руку к лицу, пытаясь скрыть это. — Синдром Туретта, да? — выпалил рыжеволосый. — Я знаю, мне рассказали. Руслан застыл, медленно опустил руку и повернулся к нему. В глазах мелькнул страх, настоящий, живой страх. Он боялся, что кто-то знает. — Кто тебе сказал? — спросил он тихо. — Неважно. Ты лучше скажи, какого хера ты не жрёшь нихуя? — Кашин шагнул к нему, сжимая кулаки. — Что с тобой не так, блять? — Отвали, — прошептал тот, делая шаг назад. — Нет, не отвалю,— взорвался Даня. — Ты что, думаешь, я не вижу? Ты похудел,нахуй, за две недели килограммов на 10, ты бледный как смерть, ты дёргаешься как... — он запнулся, подбирая слова, — как бешеный. И нихуя не жрёшь. — Тебе-то что? — голос младшего сорвался на крик, и в нём наконец-то появились эмоции, боль, злость и отчаяние. — Ты сам сказал, я для тебя никто. Ты въебал мне, ты унизил меня, ты сказал, что тебе похуй. Так какого хуя ты сейчас пришел и пытаешься что-то изменить? Даня замер. Слова ударили больнее, чем он ожидал. Он подошёл ближе, сжимая кулаки. Голос стал тихим, но в нём звучал привычный холод. — Потому что, блять, я не хочу, чтобы ты сдох. И если ты не начнёшь жрать, я тебя заставлю. Понял? Я приду к тебе домой, я буду стоять и смотреть, как ты ешь эту ебучую еду. И если ты посмеешь не съесть, то я тебя прибью. Реально прибью. Я тебя так отпизжу, что ты будешь жрать всё, что увидишь, просто чтобы я отстал. Ты понял меня?! Он смотрел на него расширенными глазами. В них плескался страх, настоящий, животный страх. Старший видел, как трясутся его плечи, как сжимаются пальцы, как он пытается удержать свои тики. — Ты... ты не сделаешь этого, — прошептал он. — Сделаю, — сказал Даня, и в голосе его не было ни капли сомнения. — Я клянусь, что отпизжу тебя, если ты не начнёшь есть. Я приду завтра и буду проверять. Если ты хоть на грамм не поправишься, то пеняй на себя. Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Но когда рыжеволосый остался в коридоре один, он прислонился к стене и закрыл глаза дрожащими ладонями. Что я только что сделал? Я угрожал избить его, чтобы он начал есть? Я конченый, сука. Мерзость ебаная. Но Руслан правда испугался. Потому что в голосе Дани он услышал не просто угрозу, он услышал что-то другое. Что-то, чего он не мог объяснить. Заботу? Но зачем ему заботиться о том, кого он сам отшил? На следующий день он заставил себя съесть тарелку супа. Медленно, с отвращением, чувствуя, как желудок протестует против еды. Но он ел. А через день, когда он стоял у окна на третьем этаже, к нему подошёл Кашин. Остановился рядом, глядя вперёд, и сказал тихо: — Ты ел? Руслан быстро кивнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Докажи, — сказал он, глядя на него в упор. — Скажи, что ты съел. — Суп, — выдавил младший. — Весь. Даня смотрел на него секунду, другую, потом вдруг резко развернул его к себе и дал пощёчину. Лёгкую, почти невесомую, но неожиданную. — Блять, — он отшатнулся. — За что?! — Чтобы ты запомнил, — сказал Даня, глядя ему в глаза. — Ты должен есть, и я буду проверять. Если я узнаю, что ты опять не жрёшь, то в следующий раз будет больнее. Он развернулся и ушёл. Руслан стоял, прижимая ладонь к щеке, и чувствовал, как в груди разливается странное тепло. Он пришёл проверить, поел ли я. Ему не всё равно. Руслан начал есть больше. Сначала через силу, потом по привычке, но он всё также ненавидел еду, всё ещё чувствовал отвращение, но ел. Потому что боялся, что Кашин действительно отпиздит его ещё сильнее. Но ещё больше он боялся, что он не придёт. А тот приходил. Каждый день. Молча подходил, спрашивал, слушал ответ и уходил. Иногда давал пощёчину просто так, чтобы тот не расслаблялся. Иногда просто смотрел на него тяжелым взглядом и молчал.

***

Через какое-то время Вова вновь собирал всех в своей квартире. Денис всё-таки затащил его, несмотря на все отговорки. «Ты не выходил из дома две недели, Рус, тебе нужно развеяться. Мы просто посидим, попьём пиво, ничего такого». Он не хотел идти, ведь знал, что там будет Даня. Но он пошёл, потому что не мог больше сидеть в пустой квартире, глядя в потолок. В доме у Вовы было шумно. Люди, смех, музыка. Кто-то уже был пьян, кто-то танцевал, кто-то сидел в углу и курил. Тушенцов нашел свободное место в углу гостиной и сел, прижавшись к стене. Он смотрел на людей, чувствуя, как нарастает тревога. Слишком много шума, слишком много людей, слишком яркий свет. Тики начали проявляться снова. Сначала голова дёрнулась в сторону, плечо вздрогнуло. Он прижал ладонь к лицу, пытаясь скрыть это. Но они нарастали, как волны. Голова дёргалась снова и снова, всё тело передёргивалось, пальцы сжимались и разжимались. Он не мог это контролировать. Слишком много стресса, слишком много людей, слишком много всего. — Эй, смотрите на него, — услышал он чей-то голос, это был кто-то из компании Дани, кажется, Юлик. — Он похож на солевого. Ебать, че он так дёргается? Руслан зажмурился, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Тики становились сильнее и ощущались больнее — голова дёргалась каждые несколько секунд, руки тряслись. Он хотел убежать, спрятаться, но тело не слушалось. — Рус, ты в порядке? — кто-то подошёл ближе, но он не мог ответить. Он слышал звуки, но слова не доходили до сознания. И вдруг кто-то схватил его за руку, поднимая с дивана. Руслан не сразу понял, что происходит, тики застилали взгляд, перед глазами всё плыло. — Пошли, — сказал чей-то голос. Знакомый и грубый, с привычным холодом. — Быстро. Шатен попытался вырваться, но его тащили к выходу, сквозь толпу пьяных людей. Кто-то смеялся, кто-то удивлённо оглядывался, но он не видел их лиц. Холодный воздух ударил в лицо, когда дверь открылась. Тушенцов пошатнулся, вдохнул полной грудью, чувствуя, как тики начинают утихать, как дрожь уходит из рук. Он стоял, опираясь о стену подъезда, и тяжело дышал. Даня стоял рядом, глядя на него сверху вниз. — Ты ебанутый, — прошипел он. — Зачем ты пришёл, если знаешь, что у тебя болезнь обостряется? — Я не знал, — хрипло выдохнул тот. — Я думал, будет нормально. — Ты идиот, — сказал Кашин, и в голосе его не было злости. Было что-то другое, усталость и тревога. Руслан поднял на него глаза. Дрожь всё ещё била его, но тики почти утихли. Он стоял, прижимаясь спиной к холодной стене, чувствуя, как ветер ледяным потоком касается лица. И в какой-то момент он понял, что старший смотрит на его губы. — Зачем ты это делаешь? Зачем снова меня спасаешь? — прошептал кареглазый, не отрывая от него взгляда. — Ты отпиздил меня, ты сказал, что я никто, но ты пришёл за мной. Ты пришёл, чтобы вытащить меня. Зачем? Рыжеволосый не ответил. Вместо этого он шагнул вперёд, сокращая расстояние. Его рука легла на затылок Руслана, пальцы сжались в волосах, и он притянул его к себе. Поцелуй был жестким, почти грубым. Без нежности и без разрешения, просто поцелуй, в котором было всё — злость, страх, вина, отчаяние, что-то ещё, чему у Руслана не было названия. Он ответил сразу, не думая. Его пальцы вцепились в толстовку Дани, притягивая его ближе. Он чувствовал запах табака, ментола, пота, что-то родное и до боли знакомое. Чужие губы были горячими, язык скользил по его губам, заставляя его открыться, и младший позволил этому произойти. Он сминал губы младшего чуть болезненно, но обоим так хотелось почувствовать это. Кашин прижал его к стене, впиваясь в его губы так, будто хотел оставить метку. Его руки сжимали его плечи, потом опустились на талию, и Руслан почувствовал, как холодные пальцы впиваются в ткань олимпийки. Они целовались, как будто мир должен был рухнуть в любую секунду. Дышали друг другом, чувствуя, как холодный ветер обжигает кожу. — Снова? — прошептал Руслан, отрываясь от его губ. — Не знаю, — выдохнул тот, упираясь лбом в его лоб. — Ты... ты ненавидишь меня? — спросил шатен, не отрывая от него взгляда. — Нет, — сказал голубоглазый, и в голосе его была странная, болезненная честность. — Это я ненавижу себя за то, что ты мне не безразличен. Руслан смотрел на него, чувствуя, как дрожь пробегает по телу. — Кто мы друг другу, Дань, после этого? — прошептал он. Даня молчал. Он смотрел на шатена, и в его глазах была какая-то борьба. С собой, с тем, что он чувствовал, с тем, что было правильно и неправильно. Вместо ответа он просто притянул его к себе снова и поцеловал. И Руслан позволил ему. Потому что ему было всё равно, что будет дальше. Сейчас был Даня, который сжимает его губы в желанном поцелуе, и это было единственное, что имело значение.