Пока играл с огнём

      Под утро в большом зале на первом этаже таверны практически не осталось гостей, пусть вечером набилось народу битком, работникам приходилось кружиться, петлять с кошачьей грацией и ловкостью, чтоб не пролить напитки, не опрокинуть блюдо. Из одного угла доносился прерывистый храп перепившего борова, которого никто не собирался будить, перебивал тихие голоса давних друзей, наконец-то встретившихся после долгого путешествия одного из них. Засидевшаяся компания молодых наёмников постепенно редела, однако шумели также. Распалённый азартом трусишка подкрался и стащил у уснувшего кошель, дёрнулся в страхе от шевеления мужика, щедро угощал всех выпивкой на ворованное золото. Бегающий взгляд напоролся на не осуждающий, угрюмый от наблюдателя за барной стойкой, пойманный в момент стушевался, ожил от хлопков по плечу собутыльника, будто забыл за секунду. Сгустком тьмы возвышалась массивная высокая фигура в дымчато-серой шубе из медведя-ползухи, опрокидывала периодически бокал крепкого поила без закуски. Хозяин заведения видел его частенько при Вечном Короле, сегодня же один, быть может, как раз ожидал обсуждения важного дела.       Входная дверь давно не скрипела, то открываясь, то закрываясь, в зале гости надышали, да и натопили так, что все постягивали с плеч плащи, только одиночка за баром в шубе остался, выпивка не распалила огня в жилах. К нему на соседнее место приземлился тот самый воришка, заказав новый стакан незнакомцу, оставил на затёртом гладком за годы дереве чужие монеты. Он не спешил уходить к устало веселящейся компании, разглядывал медведя по шкуре, фигуре и взгляду, а лицом тот совсем юнец. Молча принял угощение, крупным глотком отпил половину, не поморщился.       — Тебе лучше убраться до того, как он проснётся, — сказав это, Медведь кивнул в сторону храпящего борова: от уголка рта к столу протянулась ниточка слюны, мигающая в свете свечей. На что ему по-глупому, как бы с извинениями, улыбнулись. — Тебя раздавят, а помогать никто не кинется. Дружки с тобой до того, пока у тебя есть золото, первые убегут, случись заварушка.       — Ой, как-нить обойдусь без этих твоих советов! И это за молчание, понял? Ты ничего не видел! — Язык заплетался, несмотря на скоро вылетающие громко звенящие слова, ни капельки не страшился криками разбудить обнесённого. Обычно после вручения дара, сразу отчаливали к столику с дружной компанией, однако воришка не спешил, со стула не слез.       — Чего тебе? Выпивкой угостил… за молчание. В советах не нуждаешься. Так проваливай, — рычал по-звериному, однако по-волчьи, острым взглядом по лицу полоснул.       — С кого шубу снял? Хороша, богатая, тёплая, наверное. — Незнакомец хищно оскалился, развернулся лицом и корпусом к собеседнику, вмиг заинтересовался разговором. Юнец с короткими бронзовыми волосами, в дрожащем свечном свете полыхали, держался совсем не как грубый наёмник, словно лорд, да и одежда не из бедных, пил по-взрослому много. Он, как искажённое видение, сочетал в себе две крайности, не понять со стороны, какой настоящий.       — Моя она, сам сначала на медведя ходил, потом шкуру снимал. — Воришка вглядывался в глаза, полные серьёзности, поджав губы, пытался распознать, где конкретно залегла крупица правды. — На севере без шубы даже летом не обойтись. Отложи золотишка на зайца, раз уж собрался остаться.       — Пф, не смеши! Ты похож на богатенького мальчишку, а наврал, чтобы не выглядеть слабаком среди воров и убийц. Я поверил бы… — Трусишка сморщился, как от кислого вина, заслышав едва сдерживаемые смешки наблюдающего пристально за их разговором хозяина таверны. — Тебе-то чего? Работай давай, не грей уши, старик, пока не прибил!       Он лениво замахнулся, не соизволил привстать хоть сколько-нибудь угрожающе, но руку всё равно перехватили, будто змея сомкнула челюсти на запястье. Отпустил Медведь из самодельного капкана, пальцы остались браслетами — зря переживал напуганный малец, скоро сойдут, договорить не успеют, продолжал тереть отчаянно.       — Не злись, ты близок к истине, про богатого мальчишку в точку, потому и смеётся, — пояснил Медведь, отпив вновь, следующий глоток обязан оголить дно.       — Я нутро вижу, вижу! — заголосил в очередной раз собеседник, подскакивая с места.       — Если бы оно было так, — прошептал. Не расслышал, естественно.       Стремительный поворот корпуса, столь неожиданный для застывшего с протянутой рукой друга и напарника воришки, не успевшего приблизиться к богатствам, взирающего глазами-плошками. Такими же большими. Такими же пустыми. Частые вдохи вылетали из груди громкой дробью барабанной, один за другим. Потянули за ладонь не для рукопожатия, кости хрустнули, столкнувшись со столешницей, и болезненный стон. Лезвиевый язык залез под отогнутую лопатку, красной лентой украсил, струящейся и разрастающейся алым атласом. Несчастный глотку рвал, ногти подрал, скребя дерево одичалым, трепыхался безуспешно, сник от пинка. Лапища держала намертво, для полного сходства с медведем когтей не хватало, да и тот мог с лёгкостью раздавить, кости поломать. Перед заплаканным, мечущимся всюду взглядом на запястье рубищим ударом опустился клинок, отдаваясь в ушах приговором. Весь зал смотрел, не отрываясь, затаив дыхание, кажется, волосы дыбом встали в страхе.       — Прекрати! — Переживающий воришка попытался оттащить Медведя за шкуру, пока рука напарника не увенчалась обрубком. Молил, чуть ли не всхлипами жалкими, задыхался отчаянием. — Да стой же!       Не остановился. Хрустел ломающимися под увесистыми ударами тяжёлой руки костями, чавкал неаппетитно мясом, хлюпал кровью, будто густой болотной жижей. Закончив, извиняясь, он протянул сморщившемуся брезгливым отвращением хозяину пару золотых, но тот, подрагивая, замахал, отгородившись выставленными ладонями. Старик рыскал всюду, искал чистую, не тронутую жиром еды ткань, найдя, протянул гостю, кивнул благодарно. К пострадавшему за глупость старался не приближаться, помогать не стремился, уповал на приказы, коих не поступало. Ослабевшее тело преступника сползло бессильно на пол, пробиваемое крупной дрожью, мокрое лицо, солёное, залитое по́том, слезами, рубинами на бледной маске застыли капли крови. Скулил, плакал, он прижимал к груди культю, баюкая, точно живое дитя, старался сжаться малюсеньким комочком, только бы не заметили, больше не обижали. Вроде бы, палач потерял к жертве интерес, безразлично уселся на прежнее место, убрал чистый клинок в ножны. Стакан с одним глотком в драке так удачно не разбился, а значит можно осушить.       — З-за-зафто? Ш-што т-ты с ним? — запинался, заикался не менее бледный воришка, в одночасье превратившийся из храбрившегося смельчака в мальчишку с промокшими штанами. — Руку.       — Мой наставник вбил мне в голову, что наказание обязано быть соразмерно проступку. Попался за руку за воровство, значит, не умеешь работать чисто, сил, ума, хитрости не хватает. Или, может, противник не по зубам оказался. — Ленивый взгляд без капли сожаления, раскаяния, откинутая голова, поза выражала безразличие. — Надо было слушать меня и ноги уносить, пока возможность была.       Крики, вопли и возня разбудили свина-толстяка, согнали из берлоги-угла, с багровым гневным лицом шёл грузно, шатался одурманенный поилом, слабо соображающий, ноздри воинственно раздувал, каждый тяжёлый шаг струился путём в сторону шумевших. Несчастный воришка отступил на чуть-чуть, ноги в издёвку обессилили от липкого страха, подкосились так не во время. Невнятный шёпот слетал с губ, Медведю подумалось предсмертная молитва. Отвратительно видеть глупых, излишне самоуверенных дураков, их борзость от мнимой вседозволенности, а стоило выйти из-под иллюзорного контроля, как всё терялось. Палач окликнул хозяина, намериваясь взять чего-то мягкого, не бьющего по голове топорищем, отвлёкся на тянущую к низу шубу, словно та зацепилась за ножку табурета. Вороватые ручонки схватились в самый край, слёзный голосок гудел листьями по осени мольбу о помощи.       — Разве вы не в доле? Ты отвлекал, зубы про шубу заговаривал, а дружок меня бы обчистил. — Рывком выдернул шубу из хлипкой хватки.       — Куда руки тянешь, тварь! — вопрошающе прокричал боров, замер, увидев, за кого именно хватался воришка, не решался нападать. — Он обнёс меня, этот сучёныш! Мой кошель.       — Так забирай, наказывай, чего застыл? — Медведь вёл себя непринуждённо по-королевски, осознавал, чувствовал власть.       Блестящие лапы со скопившейся чернотой под ногтями тянулись к дрожащему телу угрожающими змеями. Подошвы громыхали по скрипучему полу, трепыхались ноги, скользили в никчёмной попытке отползти. Взмокшие ладони вновь схватились за край шкуры ползухи, тянули как-то по-наивному глупо. Собачий жалкий скулёж резанул по ушам до закатанных недовольством глаз. Воришка хныкал, взывал к милости, валяясь надоевшим зверьём у ног хозяина, косые взгляды то и дело выхватывали преданные слезливые глаза… Знакомые, частенько глядящие из холодной воды на юное лицо в бронзовой огранке, исчезающие с кровавым плевком. Видел их в тазах, в ледяных бойких речушках Гром-горы, в стекле кубков.       — Блядство.  — Шевельнулись губы едва слышно.       Стремительный разворот с выхваченным клинком, и туша борова слабела проткнутая, будто вертелом кабан над пламенем костра, заливая пол и перепуганного воришку кровью. Лезвие вышло легко, будто промасленное, с липким хлюпаньем. Грузное тело осело с визгом дряхлеющих досок, глухим шлепком, оставило после выедающую тишину, казалось, в ней можно выцепить ускоренное биение сердец, сопящее дыхание, галоп страха в жилах некоторых немногочисленных присутствующих. Большинство разбежались плевать желчью ещё на первой драке. А Медведь вновь отгородился могучей, косматой спиной от гостей заведения, проживающих его оленьими, настороженными глазами. Кто он теперь, как не глупый мальчик, в очередной раз поддавшийся раздражающему импульсу, пошёл на поводу у эмоций, ранящих воспоминаний? Внутри стужа лютовала, которую травил горьким куревом, дерущим горло с грудью, первый раз за вечер бросал пепел, размазывал его рукавом.       Не то чтобы привыкший к потасовкам и убийствам хозяин кабака прикорнул в тёмном уголке на табурете, изредка мычал невнятно сквозь дрёму. Оставшиеся наёмники юркими крысками смылись по борделям, другим заведениям потише, оставив на столе всю недавнюю награду. У ног Медведя скулила псина, тянула слабыми ладошками за шубу, тёрлась солёной щекой, затемнив влагой шерсть, протяжный вой сдавливал голову тисками, долбил кузнечным молотом по вискам. Свиную тушу так никто не соизволил убрать, она разливалась вязким бордо, останется в швах половиц, как и другие такие же несчастные буйные вояки, бывшие до него. Петли скрипнули, запустив резвый холодный ветер с улицы, тут же принявшийся кусать спящего мужика за щёки, будить, ведь новый гость пришёл.       — Так и будешь до следующей ночи валяться или присядешь к спасителю своему? — в басе не заметил задиристых ноток. Сегодня он излишне спокойный, уставший, вероятнее всего. Копыта громко ударились о дерево стойки, когда новый гость присел в прыжке по правую руку от Медведя. — Заждался, небось? Заварушку о какую учинил, весь в отца! Так скучно было?       — Заткнись, — процедил Медведь, блеснув яростью в глазах.       Нор сильно оброс с их последней встречи, случившейся в этом же кабаке, чесал подбородок со слегка кудрявой тёмной бородой. Он скользил ленивым и явно уставшим, бессонным взглядом по бутылкам — выбирал выпивку, остановился на кедровке, осушил залпом стопку, поморщился с крепости, сделал рытвины шрамов заметнее на миг. Неспешно смаковал послевкусие, древесные нотки, оставшиеся на языке, маслянистость орешков, и выдохнул, как бы скинул груз путешествия. В глаза бросилась царапина с паутинкой-трещиной на правом выгнутом серпом роге. И его успело помотать по передрягам.       — Что на этот раз взбрело в твою горячую голову? Куда спешишь? Да, подними ты уже этого мальчишку! — Не вытерпел Нор бесконечного шмыганья сопливого носа воришки, не выпускающего из рук шубы. — Дай ему по черепушке и выпивки, мигом затихнет, проверял — работает.       Грубым рывком щенка за шкирку подняли и усадил на стул слева, хозяин и ему накапал горькой, вяжущей рот кедровки, молча ударил стеклом о дерево. Нетерпеливый вздох огласил зал — Медведь смотрел, как выпивка исходилась волнами в трясущейся руке, капли цвета коры огибали пальцы, словно перстни, как губы обжигались маленькими глотками. Ещё раз обозвал себя дураком.       — Проведи меня на Юг своими тропами. Далеко на Юг, — в последний момент уточнил, а на него глядели со вздёрнутой бровью, с выражением однозначного отказа.       — И старый, конечно же, не знает и узнать не должен? — тон перескочил с шуточного, на крадущийся, хищно-кошачий. Дали однозначный кивок. — Сильно повздорили? Что на сей раз учинил, в дом очередную дрянь притащил?       — На гидру сходил. Пусть отойдёт… Да не важно, просто помоги мне. — Заломанные побелевшие пальцы с потрохами выдавали напряжение, искреннюю надежду на согласие, поддержку.       — Сам поругался с Королём, меня заодно решил утянуть, здорово придумал, — прошипел Нор, махнул хозяину на пустую стопку, чтобы повторил, спустя мгновение кивнул на парнишку по другое плечо Медведя. — Готов расхлёбывать последствия в случае неудачи?       — Король? Кто король? — всхлипывая, уточнил воришка.       — Гляди, в себя приходить начал! Уже в чужие разговоры лезет, поганец. А я говорил, выпивка действенное средство, но приложить бы тоже не мешало, у тебя рука тяжёлая, надо было бы не перестараться.       — Кто ты? Не наш…       — Простой наёмник.       — Больной ублюдок! — Нор и Медведь слились голосам в ответе. Рогатый в конце подавился смешком, шлёпнул друга по плечу. — Да, наёмник — Зейн. Немногословный он, братец. Переспать мне надо с твоим предложением, в обед переговорим.