Пока играл с огнём

      Дверь в тёмную комнату с единственным крошечным окном затворилась за спиной бесшумно, так же как до этого открылась. Все мальчишки научены тишине, которую нарушать запрещено. Рогатому, прозвище прилипло смолой с первого дня в банде, приходилось труднее всех, стук собственных копыт по деревяшкам или камню пола никак не мог заглушить. После первого наказания за учинённый «грохот» в углу подвала осыпал себя проклятьями в голове, сглатывал кровавые слюни, слёзы лил беззвучно, утирал резко кулаком со сбитыми костяшками. От обиды, кипящего гнева несправедливости он кинулся на проходящего рядом старшего, повалил того со стуком. Сердце отбивало неровный ритм, вызвав бурю, нацепив на лицо азартную улыбку предстоящей драки. Не вскрикнул ни от боли, ни от неожиданного нападения, глядел, единственное, испуганно, не успел закрыться, полетели разящие удары. Бил гроздями дождя, куда придётся, промазывал, шлёпал по камню, не чувствовал боли. Он задыхался, словно наглотался воды. Когда названные братья пытались их разнять, озлобленный вцепился зубами в щёку по-прежнему молчавшему юноше, оставив после себя кровавую дыру.       Спустя два года после инцидента они оба занимали места рядом с дряхлеющим Папаней, по обе стороны от него, но друг на друга так и не глядели. Все видели, как тот, кто велел звать себя Отцом, сдавал, как кашлял безостановочно, хрипел, задыхался, как немощная грудь трепыхалась, тряслись промасленные лохмотья, не знавшие стирки, кажется никогда. У сухой, испещрённой морщинами руки нет сил прикрыть рот, да он и не пытался никогда. Незамеченная слюна прокатилась по нижней губе, стекала к подбородку, приковав к себе взгляды нескольких мальчишек. Запомнился дрожащий, кряхтящий, нечёткий, едва различимый в тишине голос, неспешно перекатывающийся волнами, но не слова, вроде было что-то про новый грабёж, очередное дело, чтобы выжить. От малышни толку мало, горстки еды приносили да жалкие монетки. Пострадавшего от потасовки стали звать — Дырявый, хоть и приметный, однако удачливый, полезный, верный, больше всех тащил, радовал старика. Рогатый работал с переменным успехом, иной раз ни с чем приходил, другой купался в похвале и одобрении.       Папаня терпеть не мог шум, лупил всех, кто смел говорить чуть громче дозволенного, грозился вырвать язык. Его сыновья обязаны быть тихими и послушными, исполнять поручения беззвучно, будто тени. Петухом по утру встрепенулся на шаги чужаков по обветшалым доскам развалины, где жил, забегал глазами по настороженным лицам и закашлял вновь, давился слюнями. Раздался стук в дверь, не какой-то сигнальный, не замысловатый, точно шифр, вовсе не так, обычный, вопрошающий «Можно ли войти», от которого детей затрясло. Никто к ним не приходил, никто о них не знал, их не существовало для общества, они отдельный кусочек мира, маленький и незаметный. Все ждали указаний Отца, всё кашляющего, всё не в состоянии выдавить и слова. Сквозь щели в коморку проник тягучий голос, оттолкнул всех на шаг, закрутил в полуплотный комок. Рогатый прижался к дряхлому телу, облепленный тощими фигурками, вдыхал густой кислый запах, терпел, смиренно ждал. На пороге высилась тень.       У вторженца манящие глаза, напоминающие монеты, яркие, блестящие, живые, притягательные, золотые. Говорил с улыбкой, мягко, ласково, и вместе с этим резал без ножа каждым словом, угроза чувствовалась стальным холодом на коже. Вопросы без ответов срывались с губ один за другим. Тяжёлый, усталый вздох отпечатался финальной точкой надломленного терпения в памяти, застыл молчаливой паузой. Половицы не скрипели под его ногами, словно знал, где певучая доска, весь шум исходил от сопровождающих наёмников, прятавшихся за спиной. Настороженный взгляд не поспевал за большими ручищами, хватающими братьев, те падали на пол со свёрнутыми шеями спелыми яблоками по осени. Объятый склизким страхом Рогатый хотел сбежать, но не мог шевельнуться, хотеть закричать, но не мог и звука выдавить. Не понял, как его повалили одни толчком.       Пробовал вскочить на копыта, но на живот уселся Дырявый с противной ухмыляющейся рожей, в кулаке сжимал рукоять нового, добротного ножа, какой у простого сиротливого мальчишки появиться не мог. Слёзы курами клевали глаза, а он всё жмурился и жмурился, лишь бы не плакать. На груди незримый огромный булыжник, мешающий дышать, лишь прерывисто воздух глотать. Несдержанный крик перерос в вой от росчерка лезвия по лицу. Он перепуганный мальчишка не чувствующий боли, вопящий страхом, им же сотрясаемый, барахтающийся зверем в охотничьей яме.       — Нравится подарок? — Рогатый с закрытыми глазами узнал мягкий, точно кошачий мех, голос, слышал шелест ткани, затрепыхался с новой силой. — Активный, крепкий парнишка! Это про него ты рассказывал? Он потрепал тебя?       — Он, — выплюнул, прошипел Дырявый, приставил остриё опять к левой щеке. Но тут же оно исчезло, вместо лезвия он почувствовал пальцы, настойчиво лезшие в рот, отодвигающие плотно сжатые губы. На мгновение у слюны появился чуть солоноватый вкус кожи. — Уймись! — Вновь нож уткнулся в лицо. — Зачем ты это делаешь?       — Что «это»? — уточнил незнакомец.       — Лезешь в рот. Я всё равно его убью, или можно его порезать и не убивать, пусть уродом живёт?       — Мне интересно, как он тебе щёку откусил. О, у него есть клыки! Смотри, какие! — Рогатый собирался укусить вторженца, смерив цепкий страх, даже умудрился клацнуть, что оказалось ошибкой. Пальцы трогали зубы, задевали язык, доводили до тошноты. — Эй, тебе же глаза не выковырили, глянь на меня.       — Ушлый, дай я прикончу его!       Опасный, жуткий незнакомец, даже присев, возвышался на несколько голов точно. Золотые глаза глядели с неподдельным интересом, в паре с дружелюбной полуулыбкой отгоняли страх. Откуда-то из кармана мантии он достал кусок ткани, бережно коснулся юного лица, стирая кровавые полосы.       — Ушлый! — завопил Дырявый, хватая того за бледную серую руку с платком. — Я убью, убью его!       — Нет, вы оба пойдёте со мной.

***

      — Спи давай, — шикнул смотрящий за лениво потрескивающим костром Нор, покуривая табак, который стащил у Рыжего. Ару, закутанный в куницу до самых пят, вновь заворочался, раздражающе всхлипнул.       — Не могу уснуть. Раньше никогда не спал в лесу.       Он резко замолчал, не успев закончить, обрубил фразу на полуслове от цыкающего смешка. Воришка не решался заговорить с ним после ссоры в городе, всю дорогу молчал, слушая истории, рассказываемые живо в красках Рыжему о своих бесконечных похождениях. При свете трескучего, как его голос, пламени выглядел уставшим, измождённым, мрачной беззвёздной ночью, растерявшим последние крошки дружелюбия. Особенно тяжело выдыхал во тьму белёсый дым. Зейн завалился на боковую тут же после скромного быстрого ужина, укоризненно глянул на друга, умыкнувшего чутка табака, но ничего не сломал в отместку, не ударил, за оружие не схватился.       — Вы злитесь на… на-а то, что сказал… спросил? — Нор метнул быстрый взгляд на храбрившегося, забитого мышонка в шкурке куницы, не точно, но показалось, смягчился, подобрел.       — Неа, давно отошёл. И тебе советую, не бери ты на сердце злобу, обиды, прочую грязь. Не храни в памяти чужие колючие слова, а то будешь, как он, таким же мелким озлобленным щенком. — Он кивнул на спящего Зейна. — Вздремнуть надо, нам целый день идти, не привередничай.       — Я стараюсь, но уснуть не получается. Закрываю глаза, лежу, и то мёрзнуть начинаю, то неудобно, твёрдо, то ещё что.       — Ха! — расхохотался Рогатый на жалобы Ару. — Вот ты принцесска, неженка! Как дожил до возраста своего, ума не приложу! Сколько тебе, к слову?       — Шестнадцатый год пошёл.       — Так вы одногодки! И ложись ближе к огню, теплее будет. Я-то думал, ты постарше будешь, из-за щетины, верно. — Он задумчиво почесал свой заросший подбородок, пальцами мерил насколько отросли волосы. — Как до следующего города доберёмся, тоже бы надо побриться. Точно, надо-надо. Чегось, правда, что ли не ночевал в лесу? Врёшь же!       — Не вру. Я в деревне родился, в доме жил, пусть и мелком. Родители вот год назад от болезни померли, как и почти все там, а кто остался  — родню схоронили и разбрелись, я тоже. Мне, наверно, везло. Добряки попадались, кто-то подвозил, кто-то на ночлег приглашал, — до этого дрожащий голосок Ару потеплел, не слышалось нот грусти от пережитых потерь.       Послушался совета, придвинулся к огню, для надёжности плотнее завернулся в шубу. Её купил Зейн, молча всучил с угрюмым взглядом, значит придётся после отдавать богатства. Как же много бедняжка Ару отвалит за спасение жалкой шкурки, за подарки — время покажет, сам же боялся представить. Периодически его до костей пробивала непонятная дрожь, то ли от настойчивых поглаживаний холода, то ли лижущего со вчера страха. Видел и ни раз смерть, саморучно хранил родителей, трогал застывшие лица, мёрзлые руки, пускал горькие слёзы. А тут заляпанный чужой кровью вопил от беспомощности, кричал, рыдал дитём жалким. Ладони в меховых рукавицах тряслись мелко водой в пруду рябящей от летнего дождя. Рогатый выглядел спокойным, исчезла бушующая ярость, что горела алым заревом ещё днём, развалился на свежем настиле из еловых лап.       — Точно принцесска ты, ха-ха! Напомни в следующий раз платье к шубе купить, уверен, наш Принц не откажет. — Рогатый, посмеиваясь, затянулся самокруткой, сделанной наскоро. — Шубу же подарил.       — Прекратите, не напялю платье, не баба я! — Мальчишка от возмущения аж предвстал, опёрся на локти, прожигал взглядом веселящегося наглеца. Тот подавился дымом, шлёпнув по бедру, закашлял, будто вот-вот выплюнет лёгкие. — Вы, вы в порядке? Господин?       — Кхр, какой я те господин, а, сопляк? Мы тут все простые наёмники. Или стоило разок на тебя прикрикнуть, и ты тут же присмирел? Думать научился? Будешь? — Воришке протянули самокрутку, он, помедлив, таки взял. — Не пробовал? Тогда возвращай, курево на тебя ещё переводить! Глаза закрывай и дрыхни, всё хватит пустой болтовни.       — Но я, правда, научился, запоминаю, что делать… — слова затерялись в мягкой шёрстке куницы. — Скажите, вы же не оставите меня в лесу?       — Подумай об этом перед сном, может, в довесок научишься не задавать лишних вопросов.       Окружение заволокла плотная тишина, завернула вязаной шалью, нарушаемая трескучими поленьями под натиском огня. Закончен разговор, так чётко дали понять Ару, проглотил назревшие в головушке вопросы. Не сказал бы, что сон нагнал его, прикрыл глаза с мыслью: а вдруг. Всё так же рядом ошивался холод, не заглушаемый костром, тощая сумка с тряпьём под ухом не обнимала, как куцая примятая подушка. Кашляющий, кряхтящий периодически Нор дышал громко, присвистывая на выдохе, грузные, переваливающие хрипы били по ушам камнями о дно опустевшего колодца. Троица простых наёмников одни среди леса, неизвестно откуда пришли, куда им дальше, какая тропа поведёт. Поёжился вновь. Если оставят? Проснётся совсем один? Если проснётся… Резко распахнул глаза, под неистово сердце колотящиеся, а картина не изменилась: пламя тянуло языки к небесам, Рогатый даже не глядел в его сторону. И кажется, стало спокойнее мечущейся среди вопросов и сомнений душе, приутихла в груди.       Потащился на незнакомый, абсолютно чуждый Юг непонятно зачем, что он-то там забыл. Кислая дурнота накатила от воспоминаний о прошлой ночи, каким жалким зверьком валялся в ногах у мальчишки-одногодки, сотрясался всем здоровом телом. Сопровождающие битые, видел росчерки шрамов прячущихся под рукавами, за воротами рубах. Его ничтожный опыт рассыпался выпавшим снегом на фоне бывалых наёмников. Бедняжка то и дело напарывался на леденящий взгляд, как боров на выставленный клинок, как туго переплелись в животе кишки от него, не разглядеть наивной детскости. Крепко в голове корнями пророс, не выкинешь с беззаботной лёгкостью. Тёмно-синие глаза не знавшие, не ведающие сострадания, ощутимо колючие, неприятные, отгоняющие выставленными шипами, от которых возникало острое желание спрятаться. Не то чтобы Ару рассматривал Зейна, лишь поначалу, когда шубу приметил, по первому впечатлению показался лёгкой добычей, стоило зубы лишь заговорить, напарник бы унёс кошель. Не унёс, сам еле уполз с обрубком в место руки.       Смутно соображая, выдернутый ото сна Ару подскочил от возни, суеты, голосов: рядом сгорбленная фигура с горящей макушкой, ладони зажали виски в тиски. Таки удалось заснуть, не пойми как. Он наперебой с Рогатым спрашивал: «Что?» — как галдящие вороны. Тишины не было, не давало ей прорваться частое, отрывистое, грохочущее дыхание, звучащее громче костра, затыкающее любые вопросы. С каждым новым вдохом Зейн раздувался пузырём, разрастался. Воришка не видел отражённых эмоций, в отличие от Нора, который сменил шутливую рожу с извилистой ухмылкой, на больно серьёзную, взгляд прожигающую нутро, благо не его. Рыжий издал невнятный звук, лишь после долгого прокручивания в головушке дошло — всхлип, жалкий, слезливый, мальчишеский, но живой всхлип. Он не утёр мокрого заплаканного лица, резво на ноги вскочил, игрушкой детской пошатнулся, метнулся юрким зайцем прочь из-под навеса, в мёрзлый лес и темноту. Мгновения доносились хрустящие шаги, то затихая, то снова скрипя снегом.       — Нет, он вернётся, — его остановил окликом Нор, хотя он толком поднять не успел.       — Может, с ним поговорить? Нельзя же так, он не в себе. А если…       — Лежи, спи. — От жёсткого рубящего голоса и взгляда, как днём от слов про лошадей, Ару послушно ложиться. — Запрещаю тебе задавать вопросы. Случилось и случилось, забудь.       — Если его долго не будет, вы же найдёте его?       — Отольёт и припрётся досыпать, — выдав успокоительную ложь, Рогатый ухмыльнулся, встретился с взволнованным непослушным мальчишкой, задающим слишком много ненужных вопросов.       — У него кошмары из-за Короля? — Нор прикрыл глаза и жутко, утробно зарычал.       — Я запретил тебе задавать вопросы, безголовый ублюдок! Тебе в голову всё кулаками вбивать надо или как? Заткнись и дрыхни.       Больно царапнули душу слова, до горького всхлипа, до слёз, застывших в глазах. Советы Рогатого совершенно не работали, грубости ранили юное сердечко, проникали жгучим ядом, травили, как раба собаками. Окунулся с головой во тьму с крохотной надеждой ощутить спокойствие, не видел огня, наёмника, снега, однако не помогло, сон тоже не шёл. Ару расслабился, заслышав скрипучие шаги вернувшегося Зейна и шёпот: «Я сменю, отдыхай».