Тяга

Аркадия, штат Мэн, была не просто городом; она была состоянием души — сырым, пропитанным гнилью палой листвы и несбывшимися надеждами даже в разгар весны. Для Уилла Грэма это место было синонимом тоскливого детства, проведенного в тени вечно недовольной матери. Отец был для Уилла пустым местом, призраком, чье имя он не знал, а мать отмалчивалась или зло отшучивалась на все вопросы. «Отцы — это недоразумение, Уилл. Тебе повезло, что мы от них избавились». Он рос с чувством изначальной утраты, которое не мог ни определить, ни заполнить. Он помнил, как она, после очередного развода, вываливала в него свои разочарования, словно вытряхивая пепельницу: «Мужчины — твари, Уилл, все до одного. Ни на кого нельзя положиться». А потом, спустя месяц, в доме появлялся новый «дядя» с дешевым вином и пустыми обещаниями, и она снова начинала сиять, цепляясь за него, как утопающий за соломинку. Уилл ненавидел эти визиты в убогое гнездышко, этот памятник ее вечной, унизительной жажде быть спасенной. Очередной брак, очередной «мистер Идеал», чье присутствие в доме ощущалось как чужеродное, временное пятно. Уилл являлся лишь для того, чтобы отбыть повинность, вытерпеть до того мгновения, когда можно будет вернуться в свою аскетичную каморку в общежитии, к своим книгам по криминалистике, к единственно честным запахам — старого дерева, машинного масла и холодной озерной воды, которые не пытались казаться чем-то иным. За окном сеял мелкий, назойливый дождь, затягивающий мир в серую, душную вуаль. Уилл стоял в дверном проеме, стряхивая с прорезиненной куртки капли, когда в гостиную, нарушив ее унылую геометрию, вошел Он. Воплощенная аномалия в кашемировом пиджаке цвета выдержанного бургундского, сидевшем на нем с такой безупречностью, что казалось продолжением его кожи. Лет сорока с лишним, но возраст лишь отточил его, выявил волевые линии у рта, посеребрил виски. Его волосы были уложены с той небрежной элегантностью, которая стоила дороже, чем все содержимое этого дома. Но главным был его взгляд. Он не просто увидел Уилла — он его поглотил. С первого же мгновения темные, почти черные зрачки приковались к юноше с интенсивностью скальпеля, вскрывающего плоть. Казалось, мужчина видел не просто замкнутого парня в мятой куртке — он видел бушующий под этой кожей ураган стыда, гнева и подавленного желания, видел каждый грязный сон, каждую постыдную фантазию, все те одинокие ночи, когда Уилл, закусив губу, представлял себе сильные, властные руки, которые могли бы его сломать, чтобы он наконец перестал чувствовать. И в его взгляде читалось не просто любопытство, а жадное, почти хищное признание чего-то редкого и ценного. Он пах дорогим сандаловым деревом, пылью со страниц старинных фолиантов и чем-то тревожаще-металлическим, словно лезвие, только что омытое дождем. — Уилл, — голос был низким, бархатным, с акцентом, который обволакивал. Он произнес имя так, будто пробовал его на вкус, и нашел его восхитительным. — Я Ганнибал Лектер. Я слышал о тебе так много, что чувствую, будто мы уже знакомы. Он протянул руку. Рука — сухая, теплая, с удивительной, сокрытой силой в длинных, утонченных пальцах, пальцах хирурга или виртуоза. В тот миг, когда их ладони соприкоснулись, по позвоночнику Уилла пробежала не метафорическая, а самая что ни на есть реальная молния. Это было узнавание. Искра, короткое замыкание в пространстве между ними, жгучее и неоспоримое. Ганнибал был воплощением всего, о чем Уилл боялся себе признаться, — изысканным, опасным, неоспоримо мужским. Он был его типом, его самым потаенным, смущающим идеалом, внезапно обретшим плоть и кровь. — Здрасьте, — бросил Уилл, намеренно опустив взгляд и сделав вид, что изучает мокрый подол своих джинсов. Он чувствовал, как предательский румянец заливает его щеки под пристальным, неотрывным взором мужчины, и ненавидел себя за эту слабость. Черт, он все видит. Он видит того испуганного мальчишку, который прятался в шкафу, пока его мать с очередным «другом» ругалась на кухне. Видит того подростка, которого дразнили в школе, и который отвечал кулаками, пока не остался в одиночестве. Видит парня с явным недостатком внимания и секса, который злится на весь мир. Мать сияла, словно дешевая гирлянда. Она нашла своего принца. Ганнибал Лектер, преуспевающий психиатр и искусствовед из Балтимора, вдовец, переживший невыразимую трагедию. История была упакована в шелк и подана как изысканное блюдо. Уилл не верил ни единому слову, но не мог отрицать животный магнетизм, исходивший от этого человека. Он притягивал, как пропасть, и Уилл уже чувствовал, как теряет почву под ногами. За весь вечер Ганнибал едва ли уделил ей взгляд. Все его внимание, тяжелое и притягательное, как свинцовое покрывало, было поглощено Уиллом. Он задавал ему вопросы, а его улыбка была едва заметной, но при этом шокирующе интимной, предназначенной только для него одного. — Мама говорит, ты изучаешь криминалистику, — произнес Ганнибал, и его тон был вежливым, но взгляд — разоблачающим. — Интересный выбор для того, кто предпочитает общество собак обществу людей. — С собаками все проще. Они не носят кашемировых пиджаков и не задают дурацких вопросов, — огрызнулся Уилл, отведя взгляд в сторону. Уголки губ Ганнибала дрогнули. Он флиртовал — откровенно, бесстыдно, прикрываясь лишь тончайшим флером светскости. И Уилл, к своему ужасу, отвечал ему, хоть и переплетая это с грубостью и провокацией, а его тело трепетало от этого немого диалога. Той ночью, в своей старой комнате, ворочаясь на просевшем матрасе, который вдавливался в спину, как совесть, Уилл представлял себе эти руки. Не лежащими в руке его матери, а на его собственном теле. Грубыми, собственническими, оставляющими синяки-напоминания. Он представлял, как эти ухоженные, сильные пальцы срывают с него одежду, как они впиваются в его голые бедра, оставляя багровые следы. Он представлял, как этот бархатный голос разрывает в клочья его самообладание, шепча ему на ухо не сладости, а грязные, унизительные, возбуждающие слова, описывающие в деталях все, что он хотел бы с ним сделать. — Блять. Его собственная рука скользнула вниз, в прохладу простыней. Он сжал себя, и в голове пронеслись образы: Ганнибал, прижимающий его к стене, его рот на его шее, его колено, раздвигающее его ноги. Стыд пылал в нем, но желание было сильнее. Он сгорал, когда кончил, закусив губу до крови, чтобы не застонать его имя. Но шепот, горячий и влажный, все равно вырвался в темноту, смешавшись с запахом его одинокой страсти: «Ганнибал...» Он избегал Ганнибала после той встречи, как чумы, прятался в университетской библиотеке, в своей комнате, в привычной скорлупе одиночества, выстроенной за годы жизни с матерью, которая то душила его гиперопекой, то забывала о его существовании на недели. Но вселенная, казалось, была их сообщницей. «Здравствуй, Уилл. Ты в университете?» Ганнибал «случайно» оказался в его городе по делам и «настоял» на том, чтобы отвезти его обратно в общежитие. Салон дорогого автомобиля был наполнен запахом выделанной кожи, деньгами и неоспоримой, подавляющей волю властью. Поездка сначала была заполнена тягостным молчанием. Уилл смотрел в окно на мелькающие фонари, чувствуя, как каждое нервное окончание на его коже трепещет в присутствии этого мужчины. — Ты не выглядишь счастливым за свою маму, Уилл, — мягко нарушил тишину Ганнибал, его взгляд был прикован к дороге, но все его внимание было направлено на пассажира. — Она взрослая женщина. Может сама решать, за кого выходить замуж, — пробормотал Уилл, сжимая колени. — Но ты не одобряешь ее выбор. Уилл почувствовал знакомый приступ гнева. — Я ее не выбирал. А она всегда выбирает не тех. Слабых. Жалких. А потом плачет, когда они ее бросают. Я устал быть свидетелем этого цирка. — А я кажусь тебе слабым? — Ганнибал бросил на него быстрый, оценивающий взгляд. — Нет. Вы кажетесь опасным, — вырвалось у Уилла прежде, чем он успел подумать. Уголок губ Ганнибала дрогнул в подобии улыбки. Машина плавно подкатила к его обшарпанному общежитию. Дождь хлестал по стеклам, заливая мир серой, слепой пеленой, создавая интимный, отъединенный кокон внутри салона. — Я пойду, — Уилл потянулся к ручке, его пальцы дрожали от напряжения и невысказанного ожидания. Воздух между ними сгустился, стал тягучим и сладким. — Подожди. Сильная, теплая рука легла на его запястье. Не просьба, а приказ, не допускающий возражений. Уилл замер, сердце заколотилось в груди, как птица в клетке. Он не пытался вырваться. — Я вижу тебя, Уилл Грэм, — тихо произнес Ганнибал, поворачиваясь к нему всем корпусом. Его глаза были темными безднами, готовыми поглотить целиком. — Ты прячешь свою уязвимость под маской грубости. Это напрасно. Поначалу мне казалось, что твой интерес носит сугубо платонический характер... Он помолчал, давая словам повиснуть в воздухе. Его большой палец провел по внутренней стороне запястья Уилла, по тонкой коже, под которой бешено стучал пульс. — Но неделю назад, после того ужина, — его голос стал тише, интимнее, проникая под кожу, — я проходил мимо твоей комнаты. Дверь была неплотно закрыта. Я услышал... твое тяжелое, сдавленное дыхание. И шепот. Мое имя на твоих губах, пока твоя рука находилась в джинсах, лаская себя. Уилл почувствовал, как земля уходит из-под ног. Стыд, жгучий и всепоглощающий, волной накатил на него, сжигая изнутри. Он знал. Все это время знал. — А вам нечего делать, кроме как подслушивать у дверей? — прошипел Уилл, пытаясь вырваться, но его запястье было зажато, как в тисках. — Или вы просто из тех извращенцев, которым нравится чужая грязь? — Тш-ш-ш, — Ганнибал прикоснулся пальцем к его раскаленной щеке, и это прикосновение было одновременно ласковым и властным. — Не отрицай. Это было восхитительно. Но я считаю, что мы должны решить этот вопрос. Незавершенные дела, особенно столь пикантные, имеют свойство отравлять разум. Он наклонился ближе, и его дыхание, теплое и пряное, обожгло Уиллу кожу у виска. Запах его дорогого одеколона, кожи и чего-то неуловимого, чисто мужского, ударил в голову. — Ты хочешь, чтобы я помог тебе? Чтобы я взял на себя контроль и дал тебе то, о чем ты так отчаянно, так одиноко мечтаешь? И прежде чем Уилл успел что-то сказать, губы Ганнибала прижались к его шее, чуть ниже линии челюсти. Это не был нежный поцелуй, а укус. Острый, властный, заявляющий о праве собственности. Боль, яркая и точная, пронзила Уилла, и тут же растворилась в волне такого всепоглощающего, животного удовольствия, что у него потемнело в глазах. Он бессознательно выгнулся, вдавливаясь в кожаное сиденье, подставляя шею для большего, тихо постанывая. — Вот так, — прошептал Ганнибал ему в ухо, его голос потерял всю свою бархатистость и стал низким, хриплым, первобытным. Его рука легла на внутреннюю сторону бедра Уилла, сжимая ее через грубую ткань джинсов, пальцы впивались в мышцу. — Мой грязный, дерзкий мальчик. Ты будешь делать то, что я скажу, и ты будешь благодарен мне за каждый синяк, за каждый стон, который я вырву из твоей глотки. Скажи, что ты этого хочешь. Он отпустил его запястье, и Уилл инстинктивно прижал ладонь к пульсирующему следу от зубов на шее. Он был ошеломлен, унижен до самой глубины души, и он никогда в жизни не был так возбужден. Эрекция болезненно стучала в такт бешено колотящемуся сердцу. — Х-хочу. Так и началось. Падение в омут, где стыд и наслаждение стали неразделимы. Их встречами всегда управлял Ганнибал. Он приезжал без предупреждения, и Уилл, как загипнотизированный, шел за ним. Ганнибал вез его в дорогие отели с шелковыми простынями или, что было еще опаснее и возбуждающе, в публичные места. В лифте небоскреба, прижимая Уилла к холодной зеркальной стене, Ганнибал расстегивал его джинсы и запускал руку внутрь, его ухоженные пальцы находили его, сжимали, дразнили, в то время как другим ухом он вел беседу с каким-то деловым партнером по телефону, его голос оставался абсолютно спокойным, в то время как Уилл, покусывая собственный кулак, пытался подавить стоны. В тихом зале картинной галереи, стоя перед изображением жестокого мифологического сюжета, он наклонялся и шептал Уиллу на ухо откровенные, похабные описания того, что он хотел бы с ним сделать прямо здесь, на полу, под взглядом бесстрастных богов, пока Уилл стоял, краснея до корней волос, чувствуя, как сладостная влажность проступает на его белье, пытаясь скрыть свою реакцию. Ганнибал был виртуозом причинения боли, которая превращалась в наслаждение. Засосы на его бедрах и внутренней стороне запястий, укусы на плечах, которые он потом прикрывал рубашками с высоким воротником. Он любил видеть следы своей власти на коже Уилла, а Уилл, к своему изумлению, любил носить их на себе, как тайные знаки их связи. Во время их соитий Ганнибал мог быть безжалостным: он заламывал Уиллу руки за спину, оставляя красные полосы на коже, мог шлепком заставить его выгнуться в немой мольбе, мог, вводя в него, делать это с такой неспешной, почти хирургической точностью, что Уилл плакал от переизбытка ощущений, чувствуя, как его тело раскрывается, подчиняется, предает его, отдаваясь полностью. — Покажи мне, как ты страдаешь, — говорил он, сжимая его бедра так, что наутро проступали синяки в форме отпечатков его пальцев. — Твоя боль — это мое искусство, Уилл. А твое послушание — мой шедевр. — Да пошел ты, — хрипел Уилл в ответ, впиваясь ногтями ему в спину, оставляя царапины, но его тело выгибалось навстречу, требуя большего. И Уилл подчинялся. Он тонул в этой динамике. Это было проще, чем бороться. Отдавать контроль этому сильному, красивому, опасному мужчине, который, казалось, знал каждую его темную мысль, каждое потаенное желание, было освобождением. В мире, где он всегда чувствовал себя чужим, быть «вещью» Ганнибала, его самой сокровенной тайной, было извращенным, но мощным утешением. Он хочет меня. Именно такого, как я есть. Со всем моим грязным миром внутри. Однажды, во время одного из их редких визитов в дом матери, пока та, нагруженная успокоительным, безмятежно спала в своей спальне, Ганнибал прижал Уилла к стенке в гостевой уборной. Дверь была закрыта, но не заперта. — Прекрати, она же в соседней комнате, — прошипел Уилл, но его руки уже обвивали шею Ганнибала. — Именно поэтому, — ухмыльнулся тот, прижимаясь к нему всем телом. Он приглушил его стоны своим ртом, пока его пальцы, смазанные дорогой увлажняющей пахнущей сандалом смазкой, которую он всегда носил с собой, готовил его, растягивал, доводя до исступления. Уилл, стоя на коленях, чувствовал холодный кафель под коленями и жаркое тело Ганнибала перед собой. Каждый скрип половицы за дверью, каждый отдаленный шум с улицы заставлял его сжиматься в мучительном, сладостном ужасе. Ганнибал вошел в него сзади, глубоко и властно, одной рукой прижимая его лицо к дверце шкафчика, шепча на ухо похабности о том, как его мать спит в соседней комнате, а он, ее сын, тихо принимает в себя другого мужчину. Стыд был таким острым, что граничил с экстазом. Когда Уилл кончил, он едва удержался от крика, впиваясь зубами в ладонь Ганнибала. Однажды ночью, после особенно интенсивной сессии в доме самого Ганнибала, когда Уилл лежал, дрожа, на шелковых простынях, все еще влажный от пота и их совместных усилий, покрытый свежими отметинами — укусом на лобке, ссадинами на запястьях от веревок, — Ганнибал не ушел, как обычно. Вместо этого он принес из ванной теплую, влажную мочалку, пахнущую его дорогим мылом, и осторожно протер его кожу, смывая следы их страсти. — Ты был очень послушным сегодня, — его голос снова стал бархатным, почти нежным, и это новое проявление заботы тронуло Уилла глубже, чем любая боль. — Совершенным. Он уложил Уилла, накрыл одеялом и сел рядом, проводя пальцами по его влажным, всклокоченным волосам. Никто не заботился об Уилле так с тех пор, как он был ребенком. Это была другая форма обладания, более глубокая и тревожная. — Почему ты женился на ней? — прошептал Уилл, уткнувшись лицом в подушку, все еще не решаясь смотреть в эти пронзительные глаза. — На моей матери. Ганнибал помолчал, его пальцы не прекращали свой медленный, успокаивающий ритуал. — Одиночество — это хищник, Уилл, — наконец сказал он. — Он загоняет нас в ловушки, которые мы иначе никогда бы не выбрали. Она... напоминала мне о том, кем я был когда-то. До потери. До того, как стал тем, кто я есть. Но это была иллюзия. А ты реален. Твоя боль, твой гнев, твоя чистота, даже в разврате. Это то, чего я жаждал. Ты — то, чего я жаждал. Это не был счастливый конец для его матери, Уилл это понимал. И хотя это вызывало в нем острый, грызущий стыд и чувство вины, они тонули в волне облегчения и странной, извращенной радости. Он был желанен. Не как сын, а как человек, со всеми своими изъянами и демонами. Его самое постыдное желание было не просто удовлетворено — оно было возведено в культ. — Останься, — сказал Уилл, его голос был хриплым от пережитых чувств, и это был первый раз, когда он попросил о чем-то сам, вышел из роли пассивного получателя. Ганнибал посмотрел на него, и в его глазах вспыхнула та самая искра хищного признания, что была в их первую встречу. Он лег рядом, притянув Уилла к себе, так что его спина прижалась к его груди. — Я никуда не ухожу, — прошептал он ему в волосы. И Уилл, впервые за долгие годы, почувствовал нечто, отдаленно напоминающее покой, зыбкий и опасный, но настоящий. Он был пойман. И он больше не хотел свободы.