«Безумие в квадрате»

***

       Сколько Первая себя помнит — она никогда не встречала кого-то, кто может быть безумнее неё. Долгое одиночество сказалось на разуме ткача, искажая его под гнётом вечной тишины и лишь лёгким звоном печатей, что сковывали её тюрьму. Её грех уже никто не вспомнит — но и смысла её освобождать не было. Ей не было прощения. Но, после своего ‘освобождения’, Первая долгое время не могла вернуться в колею. Её одичалость отпугивала всех, кто пытался пойти с ней на контакт, и это не на шутку её злило. Не расстраивало, нет, совсем нет — выводило из себя. Она считала, что это вина других, что они не могут выдержать её едкий, жгучий нрав, её ядовитые слова, что разъедали и без того шаткую репутацию Грешницы. Никто не мог её выдержать. Но однажды, Хорнет, в исключительно добровольно-принудительном порядке привела её в крохотную темницу Звонвилля—которая навевала ей плохие воспоминания, конечно же—и где она встретилась с ней. Вдова была… своеобразной. Но одно Первая могла знать точно — этот ткач сдвинута по фазе даже хуже, чем она сама. Её маргинальный вид и поведение сразу выдавали того, кому пришлось не сладко. Иглы, что грубо торчали из спины Вдовы, говорили о жестокости, которую ей пришлось пережить, и эта жестокость сломила, исказила и изменила её, сделав настоящим ходящим хаосом, из-за чего её и держали здесь. Их первая встреча была незаурядной — Первая Грешница просто сидела рядом с клеткой Вдовы, пока она рассказывала ей о том, как управляла Звонвиллем с помощью нитей, и как её боялись до того, как сюда пришла Хорнет—о которой она отзывается не самым лучшим образом—и всё испортила. Её хриплый и звонкий голос сначала давил на слух, как тёрка, но со временем Первая смогла к нему привыкнуть. Хотя бы, Вдова её в чём-то понимала. После этого знакомства, она стала часто захаживать в Звонвилль и их темницу, чтобы послушать ещё больше совсем не выдуманных историй и наблюдений ткача, что была заточена здесь. А Вдова только с радостью. Особенно она любила улечься спиной на прутья, ведя лапой с затупленным когтем по металлической стенке “темничного” колокола, скрежетая на ней узоры, пока она обсуждала всех и каждого в своей грубой, издевательской манере. — А этот Паво, — сипела она со смешком. — Тот ещё тряпка! Его всё это гостеприимство жалко! Понимаешь меня, Грешница? Жалко это всё! Все эти жуки… — Не сомневаюсь, — лишь отвечала Первая буднично, сидя по ту сторону прутьев. Вдова говорила о том, как слабы и ничтожны букашки Звонвилля буквально каждый раз, когда ткач к ней приходила, но это совсем ей не надоедало. — Если бы я только могла выбраться, я бы каждого тут разорвала на кусочки! — продолжал обезумевший ткач, впиваясь когтями в прутья и клацая хелицерами, один из которых был отсечён в ходе битвы с Хорнет. — Сожрала бы, и глазом не моргнула! — Неужели? — хохотнула Первая, склоняя голову и слегка прищуривая глазки. — А не боишься, что Хорнет тогда тебя в конец прикончит? Вдова лишь раздражённо что-то прошипит, поскрипывая когтями по металлу. Хорнет то точно устроит ей взбучку — ей уже хватило огромного шрама на груди, который остался на ней уродливым клеймом поражения. Но и отказывать себе в пустых угрозах местным жителям и ненависти к ним она не собирается. — Хорнет мне не указ! — рявкнет Вдова, мотая головой. — Она лишь мерзкая букашка, которая всё переворачивает с ног на голову в Фарлуме! Я даже не представляю, что будет потом! А ведь все было так хорошо… — Так хорошо всё было, что у тебя из спины торчат булавки, — констатирует факт Первая Грешница, указывая на торчащие из спины ушки взмахом когтистой лапы. — Кто бы мог подумать, что тебя всё устраивало. — Это не так важно, — протестует обезумевший ткач, прищуривая глазки. — За то у меня была власть! У меня был авторитет и честь! А сейчас, я лишь зверьё в клетке! Свои негодования Вдова украсит ударом кулаков по полу, из-за чего маленькие камешки подлетают в воздух. Она поднимается и начинает раздражённо петлять по территории её темницы, как загнанный в угол хищник, который всё ещё отчаянно хочет свободы. Её лапы со спиленными в целях безопасности когтями, сложены за спиной, как у какого-то великого философа. — Ну пойми же меня, Грешница! Тебе-ли не знать, каково это — находится в клетке, из которой нет выхода, — не оканчивает Вдова своих попыток склонить Первую к помощи ей. — Ты же точно знаешь, да? Так почему ты позволяешь мне — своему сородичу — проходить через это, а сама просто глядишь, день за днём… — Разглагольствует ткач, украсив это всё драматичным взмахом лапы. Грешница устало вздохнёт, покачав головой. Даже если она поможет — что ей будет с этого? У Вдовы нет ничего, что бы могло её интересовать, кроме безумства и сто и одной истории о том, как она запугала одного жука и сожрала второго вприкуску. — Ну же! — лишь продолжает напирать Вдова своим хриплым, но столь соблазняющим голосом, снова впиваясь лапами в толстые прутья темничного колокола. Её голова склоняется к плечу. — Помоги же мне… я обещаю что ты не пожалеешь, Грешница. Я выполню всё, что тебе пожелается! Первая демонстративно глядит в сторону, строя умную морду. Что бы она могла пожелать? Да в прочем — ничего. У неё есть всё, чего ей было необходимо. Хорнет не поскупилась и выпросила у Паво колокольный дом, её воспринимают с неким уважением, даже боятся, её кормят… что бы ей ещё могло понадобится? Безумный ткач под боком, который постоянно будет визжать и мельтешить перед глазами? Звучит дурно, но вся эта отчаянность Вдовы в том, чтобы выбраться, и её сладкие речи действительно манят к тому, чтобы совершить это. — Обещаешь? — повторяет Грешница, глядя в глаза своего сородича. — Прямо всё-всё? — Всё-всё! — активно мотает головой Вдова. — Всё, что тебе пожелается, говорю же! Просто выпусти меня из этого забытого Матерью места. Первая огляделась по сторонам, в поисках свидетелей, прежде чем прильнуть к замку клетки, разглядывая его. В нём нет ничего сверхъестественного — простой замок, которому нужен простой ключ. И с этим, пожалуй, у ткача проблем не возникнет, ей даже ничего не понадобится. Грешница приложит лапы к замку, начиная сосредотачиваться, чтобы использовать магию шёлка. Яркая, почти ослепляющая руна возникнет на месте заклинания, и металл ломается под её силой, открывая Вдове путь. Обезумевший ткач сразу выскакивает из клетки, вцепившись в своего сородича и забираясь ей на спину, мерзко хихикая. — А теперь, осталось только выбраться из этого клятого Звонвилля. Желательно куда подальше, — наставляет она, подпитывая свои слова привычными жестами. Первой не то чтобы удобно с грузом на спине, но она не протестует, неспешно начиная продумывать путь отсюда — из Звонвилля в Панцирный лес, а там уже как повезёт. Она осторожно пройдёт к выходу из темничного колокола, высовывая голову и осматриваясь по сторонам. Никаких жуков рядом нет, хотя их шум слышится вдали. Вдова, на счастье, молчит, так же настороженно наблюдая за окружением, вертя головой почти на все триста шестьдесят градусов, если бы у неё была такая возможность. Вместе с сородичем на спине, Грешница крадётся средь улочек и теней Звонвилля, продвигаясь в сторону Панцирного леса. В нём они без особых проблем могут укрыться, а затем и сбежать, если вдруг начнутся поиски — если конечно, жукам не будет на это плевать — а им уж точно не будет. Второе пришествие сумасшедшего ткача никто бы не захотел. Петляя между улиц, казалось бы, тем немногим кого они встречали, совсем не было дела — а может, они просто не замечали Вдову на спине Грешницы, которая не подавала виду и шагала как ни в чём не бывало. Этот план был глуп и очевиден до нельзя, но при этом он и вправду работал, пока они не достигли выхода из Звонвилля и… — Хэй! — вдруг послышался возглас знакомой им обеим жучихи. Вдова и Первая немедленно обернулись, видя на расстоянии вытянутой иглы Хорнет. — Что это, черв его возьми, происходит? — Не твоё дело! — огрызнётся обезумевшая ткач, взмахнув лапой. — Тебе не остановить нас! Грешница лишь раздражённо прошипит, уже жалея о её выборе. Не стоило ей помогать Вдове, она бы и целой осталась. Но, видимо, другого пути уже нет. Она, не дожидаясь последующих действий от Хорнет, рванёт в сторону Панцирного леса, чуть не уронив с себя Вдову. Начинается столь нежеланная погоня. — Ты идиотка, — рявкнет на свою компаньонку Первая, резво перебирая шестью лапками по платформам. — Не правда! — протестует Вдова, цепляясь за плечи ткача, лишь бы не упасть на ходу. Она вовремя увернётся от свиснувшей в сантиметре от её головы иглы, азартно хохоча. — Шевели лапками, иначе нам обоим придётся несладко! Грешница пробормочет проклятья еле слышно, но всё же ускорит темп бега, кое-как перепрыгнув с одной платформы сначала на лифт, а затем и на другую. Хорнет упорно следует за ними, совсем не отставая. — Немедленно остановитесь! — приказывает она, снова бросая булавку совсем рядом с плечом Первой, не желая навредить, но желая поймать. — Вы не сможете убегать вечно! — Но и ты не сможешь нас столько преследовать, да, Грешница? — передразнивает её Вдова, рискованно поддаваясь назад, чтобы поглядеть на их преследовательницу вниз головой. — Беги-беги за нами, мерзкая букашка! Беги пока есть мочи! Она снова расхохочется, чуть не свалившись со спины Первой, когда она перепрыгивает через пропасть на пути к Подточенным ступеням. Хорнет всё ближе и ближе, и она уже вытягивает лапу, чтобы схватится за одну из игл Вдовы, торчащих из спины, как тут, Грешница делает ей подсечку, и она позорно шлёпается оземь, выронив из рук иглу и проехавшись по земле мордой. Оба ткача взбираются вверх и вверх, оставив преследовательницу позади. Первая заметно выдохлась — всё же, Вдова совсем не пушинка, но и остановиться уже не может. Она перепрыгивает с одной платформы на другую, минуя голодных червей в песках и судей, с подвешенной клетки на клетку повыше, пока они не окажутся на Звонком пути. Грешница скидывает по своей спины Вдову, наконец-то имея право отдышаться и передохнуть. Хорнет конечно, может догадываться что они здесь, но чтобы добраться до них через Колокольного зверя, ей понадобится вернуться в Звонвилль, так ещё и доехать сюда. — Это было невероятно! — восхититься обезумевший ткач своим сородичем. — Ты смогла убежать от самой Хорнет, от той, что победила нас обеих! Первая лишь выдохнет, прежде чем пожать плечами. Для неё это не было никакой победой, просто факт того, что она ещё не утратила своих возможностей. Она осмотрелась по сторонам, прежде чем схватить Вдову за лапу и тащить глубже в Подточенные ступени, спускаясь вниз по старым клеткам и выступам. Это безбашенно — сбегать, но ещё безбашеннее помогать сбегать кому-то. Ей никто не помогал, кроме Хорнет — и то, это нельзя назвать побегом, а лишь взаимопомощью. Грешница обучила полукровку своей давно забытой технике, а та взамен освободила её, дав право выбора. И она так глупо нарушила их соглашение. Позор! Но, менять что-то уже было поздно. Вдова затянет Первую в укромное местечко в дальней части Ступеней, обходительно оглядываясь кругом — никого. Она довольно захохочет, будто тёркой по металлу, прежде чем увалиться на старые, пыльные подстилки, оставленные здесь прошлыми пилигримами. Обезумевший ткач вздохнёт с усталым удовольствием, азарт погони и шарм опасности оставили на ней приятный след. Грешница сядет рядом, подложив под себя свои лапки. Ещё неизвестно, сколько пройдёт времени, прежде чем их настигнет “правосудие” в морде Хорнет, но сейчас они могут передохнуть до своих последующих похождений. И казалось бы, куда им идти? В Цитадель? Спуститься в Мшистый грот? Или может, вообще сбежать за пределы Фарлума, как самым настоящим трусам? Нет уж, Первой бы не очень хотелось скитаться без дела где-то в забытых всеми чертогах. Ткач устало вздохнёт и прикрывает глаза, как вдруг на её колени приземляется голова Вдовы. С нескрываемым весельем, обезумевшая нежится под взглядом Грешницы, утыкаясь ей в живот макушкой. Та в свою очередь вспоминает её слова, задумчиво хмыкнув. — Так, какой был наш договор? — спросит она, хотя уже знает ответ. — Точно! Я обещала что сделаю всё, что ты пожелаешь, — чуть-ли не промурчит Вдова, складывая и потирая лапки. — И чего же хочет превеликая Грешница? Чего-то особенного? Первая строит весьма важную морду, прежде чем склонится над Вдовой, которая перебирает хелицерами с нескрываемым любопытством. Действительно, чего бы ей хотелось сотворить с этим обезумевшим существом, которую от зверя отличает лишь то, что у неё есть разум и умение разговаривать, и это лишь немного преувеличивая? Наверное, ей бы хотелось размазать её по земле и вырвать иглы из её спины без всякой пощады — всё же, её безумие и желание жестокости никуда не делось, даже после освобождения из её собственного заточения. Грешница проводит по ушку булавки, торчащей из спины Вдовы с задумчивостью, прежде чем ухватиться за неё, проверяя то, как плотно она сидит под хитином её сородича. — Даже не знаю, смогу ли описать тебе то, что у меня находится в голове, — загадочно проговаривает она, глядя за лёгким дискомфортом в лице обезумевшего ткача, когда она слегка нажимает на булавку. — Но мне бы хотелось, чтобы ты не мельтешила передо мной, как надоедливая блошка. — Ох, я кажется, поняла тебя, — игриво проговорит Вдова, даже несмотря на боль в её спине. — И что ты сделаешь со мной? Оторвёшь мне лапы, вывернешь мою спину наизнанку, как кровавого кара, или может, переломаешь мне шею? Первая посмотрит на её сородича с нескрываемым вопросом в глазах, по типу “ты сейчас серьёзно?”, пока та в свою очередь продолжает перечислять всевозможные пытки, которые с нею можно воссоздать, буквально пересчитывая их на когтях. Ей совсем не было страшно, не было мерзко, это наоборот её раззадорило. Грешница схватит Вдову за заднюю часть шеи, прежде чем поднять со своих коленок и заглянуть ей прямо в морду, с нескрываемым отвращением прищуриваясь. Как это низко — падать в эту яму извращения и любви к жестокости. Это так мерзко, что Первой даже нравится. Обезумевший ткач перед нею так отчаян до контакта, что даже не пискнет от сжимающейся хватки на зашейке. — Я подумаю, — многообещающе проговаривает Грешница, приблизившись к шее Вдовы, наигранно нежно проходясь по ней пальцами. — Но убивать я тебя точно пока не собираюсь. Она перебирает хелицерами по чёрному хитину, прежде чем впиться клыками в тощее соединение плеча и шеи сородича, впрыскивая в неё яд — не слишком много, чтобы ненароком не убить, но достаточно, чтобы ослабить. Вдова лишь рвано выдохнет, прежде чем хрипло похихикать. — Вот как, — проклокочет она, опираясь на Грешницу. Голова без её контроля ложится ей на плечо. — Больно кусаешься, Первая. — Не больнее других ткачей, — пожмёт плечами она, проводя большим пальцем по месту укуса. Дыхание Вдовы становится всё более рваным, но она совсем не боится. Два ткача обвивают друг друга в некое подобие объятий, хотя, разумеется, они совсем не милые. Вялые лапы обезумевшего ткача скользят по телу сородича, пока Грешница очерчивает места проникновения игл под хитин когтями, то и дело “не специально” на них нажимая, вызывая у Вдовы резкие выдохи и хриплые смешки. Яд затуманивает и без того искажённый разум, искажая его всё сильнее и сильнее. Её морда расплывается в довольной ухмылке, когда она сжимает свои лапы на спине Первой, лишь слегка царапая её подпиленными когтями. Наверное, Грешнице бы не составило труда вытащить булавки из спины Вдовы, если бы она того хотела. Не составило бы трудности вспороть её хитин и вывернуть её наизнанку, оставив лишь истерзанную оболочку. И обезумевший ткач даже бы не возразила ей. Позволила бы уничтожить себя всю и полностью, позволила бы обезличить и закопать в песке, отдать на съедение червям и Вдова бы осталась довольна этим, даже если и посмертно. Но Первая тянет и тянет, толкает её всё дальше и дальше, пока сородич не сломается под нею, не станет отчаянной, не станет умолять. Ей доставлял искреннее эстетическое удовольствие вид и спокойствие Вдовы, которая как тряпичная кукла валялась на ней, совсем не возражая тому, как Грешница без всяких угрызений совести начинает медленно и методично повреждать её хитин, оставляя неглубокие, но ощутимые порезы от острых, загнутых когтей. С каждым новым ранением, Вдова всё больше впадала в немыслимую эйфорию, не жалея оставлять такие же на теле Первой. Её единственный хелицер впился в плечо сородича, не в силах впрыснуть яд, но точно оставить след. Затупленные когти оставляли лишь еле заметные борозды на крепком хитине её сородича, пока её медленно разрывало изнутри это неописуемое чувство наслаждения от того, как по её телу медленно стекают подтёки гемолимфы, обретая голубоватый оттенок на открытом, запылённом воздухе Подточенных ступеней. Вдова прижалась ближе к телу Грешницы, прогибаясь в спине, когда та сжимает ручку иглы в своей сильной лапе, надавливая на неё так, что она хоть и слегка, но сместиться под хитином, вызывая ноющую, тянущую боль, потупленную ядом в её организме. Голову кружило, взор размывало от несдержанных, инстинктивных слёз, которые совсем не описывали состояние обезумевшего ткача. Для неё это всё было лишь искренним, извращённым экстазом, совсем не невыносимыми страданиями. Каждое касание чужих лап горело внутри Вдовы как раскалённое клеймо, расползаясь по телу, заставляя его восхитительно дрожать в блаженстве. И Грешницу это ласкало не меньше, чем её сородича, заставляя напирать сильнее, надавливать на уже нанесённые порезы и оставлять новые, ещё более глубокие и болезненные, вызывая у Вдовы приятное клокотание и всхлипывания. Первая уперлась ладонями в плечи обезумевшего ткача, заглядывая в затуманенные глаза перед нею, прежде чем прижать её к земле под ними. Вдова совсем не сопротивляется, когда её переворачивают на живот, а её лапы сковывают за спиной шёлком, привязывая их к ушкам игл в её спине, из-за чего каждое движение становится болезненные. Она лишь немного поёжиться, оценивая работу сородича. Грешница нависнет над Вдовой, рассматривая её с такого ракурса — чудесного ракурса, если говорить кратко. Обезумевший ткач сладостно расстилается перед нею, обездвиженная, беззащитная, но преисполненная искренной похотью и подчинением. Даже, может возникнуть вопрос — а кто из них истинная Грешница? Тем не менее, Первая лишь довольно ухмыляется, перебирая хелицерами по всевозможных вариантах, как уничтожить этого ткача в переносных и прямых смыслах. Её тело уже покрыто во всевозможных порезах и следах от укусов, но этого не достаточно. Нет, этого совсем не достаточно. Грешница пристроится сзади Вдовы, кладя ладонь на её поясницу, очерчивая узоры на её копчике и сочленениях хитина. Как прекрасен этот вид, как восхитительно обезумевший ткач ей подчиняется, подаваясь под её лапы без задней мысли. Если бы у Первой не была феноменальная выдержка, она бы уже набросилась на её сородича и разорвала бы её в клочья в порыве "страстного" безумия. Когтистая лапа скользнет ниже останавливаясь между тощих ног, поглаживая большим пальцем соединение между ляжкой и пахом. Грешница довольно прищурится, когда увидит как не только она жаждет этого, не только ей это доставляет немыслимую эйфорию. Вдова глядит на сородича через плечо, когда ощущает как её пальцы проходят по столь заветной для неё точке, заставляя её выгибать спину и блаженно клокотать, перебирая хелицерами. Первая не спешит входить в обезумевшего ткача, лишь напирая и дразня. И это весьма раздражает, из-за чего Вдова достаточно громко зашипит, не без усилий переворачиваясь на спину, ставя себя в менее уязвимое положение. Грешница совсем её не останавливает, наблюдая за тем как лапки сородича беспомощно перебирают в воздухе, когда она подползает ближе, нависая над ней сверху.       — Тебе так невтерпёж? — с долей наигранного раздражения спросит она, склоняясь ближе.       — Это не я нетерпеливая, это ты тянешь лямку, — лишь парирует Вдова, сразу же икнув, когда ладонь Грешницы снова ляжет между её лапок. В этот раз она не медлит. Расположившись поудобнее, первый палец без всякого предупреждения проникнет внутрь обезумевшего ткача, вызывая удивлённый всхлип. Грешница игриво прищурит глазки, начиная с совсем неспешного темпа, чтобы подразнить сородича, наблюдая за тем как Вдова извивается под нею. Лапы за спиной дёргают за шёлковые нити, которые в свою очередь привязаны к иглам, принося свою лепту боли в сие действо. Вдова не скрывает шумных вздохов и шипений, когда к первому пальцу внутри неё присоединиться и второй, начиная понемногу набирать темп. Грешница не скрывает хищного взгляда, с которым она разглядывает худощавое, израненное ею же тело Вдовы, с упоением наблюдая за тем, как та корчится каждый раз, когда пальцы скользят по тому самому желанному месту внутри неё, из-за чего по её телу проходят восхитительные мурашки. Темп движения становится быстрее, пальцы становятся мокрее, а предыхания и стоны Вдовы — громче. С каждым совсем не нежным толчком внутри неё, сопровождаемый неприлично громким хлюпаньем, внизу живота возникает этот тянущий, ноющий узел, что стягивается всё туже и туже. Грешница тянет и тянет, дразнит и дразнит, заставляя Вдову чуть-ли не рычать, чтобы она хотя-бы чуть-чуть ускорилась. Краткие, резкие толчки становятся чаще и сильнее, пальцы Первой, судя по всему, достаточно в этом обучены, что вызывает лишь ещё больше развратных мыслей о том, что она может ими делать. Свободная рука ткача ложится на бедро Вдовы, сжимая его до боли, помогая ей двигаться навстречу Грешнице. Она чувствует, как же Вдова близко. Темп доходит до своего апогея, когда обезумевший ткач выгибается в спине до боли от воткнутых игл, чувствуя столь желаемую, мощную разрядку, которая оставляет её совсем бессильной. Грешница замедляет движение пальцев, но остаётся внутри до того момента, пока Вдова не обмякнет, продлевая её оргазм до последнего. Почти бездыханная, обезумевший ткач наблюдает за мордой Первой над ней, которая с упоенным видом отряхивает пальцы о пыльную подстилку под ними, прежде чем взять Вдову в свои лапы и поудобнее прижать её к себе, глядя на неё сверху: столь уставшую, истерзанную, но благодарную до глубины души.       — Недурно, — лишь хрипло пробормочет Вдова, делая глубокий вдох, и кладя голову на плечо Грешницы. — Совсем недурно... Я бы была не против повторить.              — Точно не здесь, — расслабленно говорит ткач, оглядываясь на выход из их временного укрытия. — Наверное, нам придётся вернуться в Звонвилль.       Сначала, Вдова хочет протестовать, но ощущая столь приятную усталость и ломоту в своих конечностях, она лишь медленно выдохнет, прикрывая глаза. — Ладно, как скажешь. Но если Хорнет нас прикончит...       — Не прикончит. Я разберусь, — с кивком головы обещает Грешница, поднимаясь с земли. Поудобнее ухватив обезумевшего ткача в своих объятиях, она неспешно пошагает на выход, оставляя их маленькую утеху в тайне такой, как будто этого совсем не произошло.