Sola fide

Детектив Бан постоянно с Чонином на связи, и парень заверяет в коротких сухих сообщениях, что с ним всё хорошо, но отчего-то Чан относится к этому с лёгким недоверием. Именно этим мужчина и оправдывает себя, когда паркуется недалеко от дома, где жил Ян. Чанбин перед начальством прикроет, машина не служебная, никто не узнает, что следователь, ведущий расследование, всё же явился к подозреваемому, которого было велено не трогать. Да и разве не имеет Чан права на небольшую прогулку по городу? А район, в котором Чонин жил, как раз весьма живописный. Оправдание Бан в любом случае себе придумает, даже выговор получить было не так страшно, а вот состояние Чонина беспокоило не на шутку. Обычно детектив, в силу профессиональной деформации, не зацикливался на историях потерпевших, иначе был риск сойти с ума, в особенности в убойном отделе, но перестать думать о Ян Чонине было не так просто. Что он скрывал, а главное — что его так сильно пугало? Боялся ли он смерти кого-то ещё из близких, или же подозревал, что следующей жертвой может стать он сам? Джисон писал, что пока они с ассистентом ведут наблюдение, но ничего подозрительного так и не обнаружили. Могло бы показаться, что парень всего лишь параноик, а убийство Мёнсока стало для него триггером, спровоцировавшим обострение болезни. Но отчего-то детектив Бан был уверен: Ян Чонин полностью осознаёт всё, что происходит, и страх его не надуман. Так какие чудовища вселяют в него ужас? Мужчина поднимается на нужный этаж и нажимает на звонок, после чего из-за двери звучит раздражающая трель. Чан не предупреждал о своём визите и неизвестно, на что он вообще надеялся, когда приезжал сюда, но всё же отчего-то внутри жила уверенность в успехе. Она становится только сильнее, когда помимо трели становятся слышны быстрые шаги, а через мгновение дверь открывается, и перед мужчиной предстаёт Чонин в растянутой домашней футболке. Удивительное легкомыслие — вот так запросто открывать дверь, и Бан обязательно об этом парню скажет, но потом. Пока хотелось насладиться улыбкой, которая появилась на лице Чонина, стоит ему увидеть перед собой следователя. Лёгкая, расслабленная и такая живая, что на мгновение Чан даже забывает, зачем именно сюда пришёл. Возвращает мужчину в реальность лишь тихий голос: — Чан? — звучит с искренним удивлением. — Не ожидал, что ты захочешь прийти. Я не в лучшем виде и вообще у меня полнейший бардак, — сказав это, парень немного прикрывает дверь в квартиру, прячась за ней, а Бан не может понять, что именно во внешнем виде парня было не так. — Сам не ожидал, что заеду, но на службе выдалась свободная минутка и решил тебя проведать, — почти не врёт мужчина, опуская только то, что никакой свободной минуты у него не было. — Я переживал, как ты тут и комфортно ли тебе жить под камерами. — Тогда если тебя не пугает беспорядок, то заходи, — всё же Ян отступает и пропускает детектива внутрь, чему Чан не может не радоваться. — Угощать мне особо нечем, могу только кофе предложить. — Буду очень признателен. Чан так и не замечает беспорядка, о котором с таким беспокойством говорил Чонин. Внутри небольшой квартиры было вполне уютно и, для молодого студента, живущего в одиночку, очень даже опрятно. Едва ли холостяцкая квартира самого Бана могла похвастаться тем же порядком. Однако не столько порядок волнует Чана, когда он осматривает жилище Чонина. Мужчина бросает взгляд на полки, углы, мебель — все места, где могли быть запрятаны камеры, и остаётся увиденным доволен. Джисон и его ассистент действительно были профессионалами своего дела: камеры нигде не было видно. Если вдруг к Чонину кто-то ворвётся, едва ли он заметит что-то необычное и этим себя выдаст. Главное, чтобы самому парню не смогли навредить. — Есть какие-то жалобы? — спрашивает Чан, заходя на крошечную кухню, где уже колдовал над электрическим чайником Ян. — Нет, — спешно отвечает парень, доставая из шкафчика две чашки. — Мама Мёнсока мне недавно звонила, у нас получился странный разговор. Она делала вид, что хочет узнать, как у меня дела, но явно надеялась, что я поделюсь какими-то подробностями той ночи. Мне было нечего ей ответить. Чонин имитирует занятость, нервно переставляя чашки с места на место, но Бан прекрасно понимал, что всё это лишь притворство. Выдавало тревогу и упорное нежелание Яна смотреть мужчине в глаза, пока он рассказывал о звонке матери Мёнсока. Дрожи в голосе, как на допросе, уже не было, но очевидно, что Чонину неприятно об этом говорить. Из-за реакции парня у следователя рождается закономерный вопрос: — Ты всё ещё винишь себя в случившемся? Только сейчас Чонин замирает и отставляет чашки, но повернуться к Бану так и не решается. Возможно, старался таким образом спрятать слёзы, чтобы снова не быть перед следователем таким жалким и разбитым, как на похоронах. Чан чувствует, что Ян нуждается в опоре и уже хочет его приобнять, как тогда на кладбище, но парень выставляет вперёд руку, не давая подойти. Наконец, Чонин всё же решается произнести короткое: — Да. — Зачем? — Обычно люди спрашивали «Почему?», но Чан не видел в этом нужды, ведь причины вины были очевидны, а вот её цели — едва ли. — Думаешь, это так легко перебороть? — только сейчас Чонин поворачивается к собеседнику, и в этих лисьих глазах Бан видит отчаяние, смешавшееся с непониманием. — Не буду строить из себя самого несчастного, говорить наигранный бред, что Мёнсок был моим самым близким человеком, что он — любовь всей моей жизни. Настоящая трагедия у его родителей, это будет неуважительно по отношению к ним, если я начну строить из себя не пойми что. Но он правда был мне дорог. На его месте должен был оказаться я, а он ничем не заслужил того, что произошло. Всего лишь сблизился не с тем человеком, а в итоге он мёртв, а я почему-то до сих пор жив. — Неужели ты считаешь, что Мёнсок желал бы тебе смерти? — вопрос Чана вводит Чонина в состояние, сродни шоку, и парень даже не сразу находит, что ответить, лишь пристально смотрит на детектива и не знает, куда себя деть. — Я думаю, мне стоило бы этого желать, — растерянно отвечает Ян и хочет добавить ещё что-то, но мужчина перебивает его: — Я не спросил о том, что ты думаешь. Я спросил, желал бы Мёнсок тебе смерти? — на этот раз ответом служит тишина, и Чан продолжает говорить: — Подозреваю, он был бы в ужасе от одной мысли об этом. Так почему ты так говоришь? Думаешь, Мёнсоку на том свете будет спокойнее от того, что ты умрёшь? Подозреваю, покойникам на это плевать, а вот на что им точно не плевать, так это на то, что они сами не успели сделать. Так может, вместо того, чтобы постоянно обвинять себя, проживёшь жизнь за двоих? Так, как её бы прожил Мёнсок. — Разве я имею право присваивать его жизнь себе? — Его уже нет, и не думаю, что есть ещё кто-то, кто мог бы это сделать. Раз ты жив, то живи ради его памяти, а не ради мыслей о смерти. Последним ты только окажешь услугу убийце Мёнсока, а разве тебе хочется хоть как-то ему помогать? — Не хочу, но пока все мои действия ему помогают. Чан понимает, что было бы жестоко давить на больное и играть на совести собеседника, которая и так резала Чонина лучше всякого ножа, но лучше момента для вопросов было не найти. В квартире камеры, Ян в безопасности, рядом следователь, который может защитить — идеальные условия, чтобы поделиться правдой, какой бы горькой она ни была. Чайник закипает, Чонин заваривает в чашках растворимый кофе, а после садится за стол напротив детектива. Парень всё ещё избегал прямого взгляда в глаза, но явно чувствовал себя чуть спокойнее, чем несколько минут назад. Поэтому, окончательно взвесив все «за» и «против», Бан наконец решается заговорить: — Расскажи, что именно произошло в ту ночь? — мягко и аккуратно, совсем не как на допросе, где процедура требовала жёсткости. — Тебя ведь это гложет. — О той ночи я рассказал правду, — глоток горького кофе помогает собраться, и Чонин продолжает свой рассказ куда увереннее: — Был самый обычный вечер, мы провели время вместе, и Мёнсок ушёл. Я почувствовал что-то неладное, когда не получил от него сообщение, что он добрался до дома, но тогда постарался себя не накручивать. Мало ли, он сразу уснул или телефон разрядился. Потом я узнавал подробности вместе со всеми. Я до последнего не хотел верить, что случилось что-то ужасное, но когда меня вызвали на допрос, всё стало очевидно. — Почему ты считаешь, что на месте Мёнсока должен был оказаться ты? — Я никогда не замечал за собой слежку, но сейчас мне начинает казаться, что она всё же была, а может, есть до сих пор, — говоря о слежке, Ян непроизвольно поворачивается в сторону единственного окна на кухне, из которого открывался вид на магазин напротив дома, но маловероятно, что парень видит там хотя бы что-то. — Поэтому я с радостью поддержал идею с камерами, мне так спокойнее. — Зачем кому-то за тобой следить? — Бан сомневался, что Чонин решится сразу назвать имя того, кто мог бы за ним следить, поэтому решил начать с другого вопроса. — Чтобы я был под контролем и не представлял опасности. Не знаю, что во мне такого страшного, но, похоже, что-то всё же есть. — Тебе поступали угрозы? — Нет, наверное, решили сразу перейти к действию. Больше я пока сказать не готов. И вновь Чонин закрывается в момент, когда правда совсем близка, а Чан никак не может разгадать, в чём же была причина. Они с Яном наедине, их диалог не протоколируется и едва ли хоть кто-то, кроме Джисона и его ассистента, узнает о деталях беседы. Парень мог бы признаться, рассказать, что именно его тревожит, но всё равно выбирает молчать, подчиняясь воле кого-то незримого. Насколько могущественным должен быть человек, чтобы внушить другому такой сильный страх? Чьё имя, если будет произнесено, может повлечь за собой смерть? Стало очевидно, что Чан лезет в дело, которое едва ли мог осилить, но разве это могло быть поводом всё бросить и оставить убийцу безнаказанным? Нужно было продолжать попытки, и однажды, может, Чонин откроется ему.

***

Официальные мероприятия Ёнбок на дух не переносил, но когда дело касалось матери, отказать никогда не мог. Ёнджа посвящала всю себя благотворительности, занимаясь этим не ради похвалы от журналистов, а потому что считала своим долгом, имея деньги и связи, помогать тем, кто в этой помощи остро нуждался. Поэтому подобные вечера, когда для гостей устраивался благотворительный аукцион, воспринимала особенно трепетно и нуждалась в поддержке. Бохван всегда приходил, произносил красивую речь, красовался перед камерами, но едва ли это можно было назвать настоящей отдачей. Её Ёнджа получала от сына, когда видела его полную гордости улыбку и искреннее желание помочь в организации. Этот аукцион исключением не стал. В просторном зале одного из столичных отелей собрались самые жирные сливки: соратники Бохвана по партии, бизнесмены, звёзды, нашлось даже место двум именитым врачам, которые должны были прочитать для гостей лекцию об опасности рака щитовидной железы. В задачи Ёнбока в основном входило приветствовать гостей, активно предлагать им принять участие в аукционе и быть рядом с матерью. Как бы парень ни испытывал неприязнь к появлениям на публике, однако трудно было отрицать, что эта самая публика его очевидно любила. При разговоре с ним у людей появлялись не наигранные улыбки на лицах, они искренне интересовались его успехами в университете, некоторые даже настойчиво предлагали познакомиться с их дочерьми. Ёнбока подобные симпатии с одной стороны радовали, а с другой только усиливали желание поскорее со всем этим вечером закончить. Младший Ли всегда удивлялся, как Бохван мог любить быть в центре всеобщего внимания, потому что его сыну хотелось только побыстрее сбежать в свою раковину. «Раковины» в лице Хёнджина сегодня рядом не было, и всё, что мог себе позволить Ёнбок, — украдкой переписываться, пока никто не видел. Аукцион только начался, все заняли свои места и с интересом слушали описание первого лота, и младший Ли понял: это идеальный момент, чтобы улизнуть. Отойти в укромное место и спокойно позвонить Хёнджину, услышать любимый голос и от души нажаловаться, как Ёнбоку все эти вечера надоели. С этой целью парень осторожно пробирается мимо рядов гостей, а после покидает зал. В коридорах в этой части отеля было тихо и почти безлюдно, но всё же иногда мимо проходили служащие и некоторые постояльцы, поэтому парень решает всё же поискать для звонка место получше. Движимый этой целью, Ёнбок отходит подальше и сворачивает в более узкий коридор, в конце которого был проход к туалетам. Если его здесь кто-то увидит, то хотя бы будет внятный ответ, что парень здесь забыл. Весьма кстати оказываются несколько широких колонн, установленных у стен. Как дизайнерское решение — сомнительно, но чтобы спрятаться — в самый раз. Парень отходит к одной из колонн и встаёт за неё, чтобы не быть на виду. Он уже хочет позвонить Хёнджину, но замирает, когда слышит где-то поблизости знакомый голос. Любопытство подталкивает Ёнбока выглянуть из своего убежища, и парень замечает в самом конце коридора отца, а рядом с ним некоего мужчину примерно тридцати лет. Незнакомец был одет в элегантный чёрный смокинг и держался весьма уверенно, чего нельзя было сказать о Бохване. Парню практически не доводилось видеть отца взволнованным, но это был именно тот случай. Старший Ли нервно ходил из стороны в сторону, постоянно одёргивал пиджак, а собеседник смотрел на это и будто насмехался. Удивительно, как Бохван вообще позволял это человеку, который был настолько моложе. Ёнбок полностью обращается в слух и наконец до него долетают обрывки диалога: — Признаю, я поступил поспешно, но и ты меня разочаровал, — с раздражением произносит старший Ли, стараясь отчитать незнакомца, которому, похоже, было всё равно. — Да, ты замёл следы, но с основной проблемой так и не разобрался. — Не считаю, что проблема действительно настолько катастрофична, как вам кажется, я держу ситуацию под контролем, — ни один мускул на лице мужчины не дрогнул, более того, он даже коротко ухмыляется. — У нас есть проблемы поважнее мальчишки. В частности, мы так и не решили, что делать с бывшим мэром. — Неужели ты просто не можешь всех заткнуть? Вокруг слишком много шумихи. — Шумиха в любом случае будет, но сейчас всё внимание переключилось на бывшего министра финансов, дело мэра уже не так интересно. Хан Джисон оказал нам очень ценную услугу. — Минхо, ты ведь причастен к этому скандалу, я прав? — Бохван останавливается напротив собеседника и прожигает его разгневанным взглядом, но испуга так и не добивается. — Не многовато фамильярности по отношению к человеку, который слишком много о вас знает? — Минхо кладёт ладонь на плечо старшего Ли и по-дружески похлопывает, впрочем, дружеским их разговор Ёнбок едва ли мог назвать. — Как знать, чьё имя прогремит на следующем эфире. Но так уж и быть, на первый раз я прощу вам эту оплошность. — Если на дно пойду я, то постараюсь утянуть тебя с собой, — Бохван со злобой сбрасывает чужую руку с плеча, у Минхо же от этого действия улыбка становится только шире. — Что же вы все так хотите меня утопить? Кто тогда будет подчищать всё ваше дерьмо? — собеседник старшего Ли сохраняет спокойствие, даже с некоторой леностью растягивает гласные, словно речь шла о погоде или игре в гольф, но никак не о возможном крахе политической карьеры Бохвана, и Ёнбок не может не задать про себя вопрос: кто же такой этот Минхо? — Ты слишком много на себя берёшь и забываешь, благодаря кому ты получил деньги и влияние, — Бохван, в отличие от таинственного Минхо, явно был на грани, и младший Ли поражается, как отец до сих пор не повысил голос. Возможно, страх быть услышанным в мужчине перевешивал ярость. — Благодаря себе, — со спокойной холодной уверенностью отвечает Минхо. — Я сам сделал себе имя, вы лишь мои клиенты. Вы доверили мне свою судьбу, а не наоборот. На этом, думаю, разговор можно заканчивать. — Мужчина поворачивается к Бохвану спиной и уже собирается уйти, но в последний момент останавливается и добавляет: — И больше не поддавайтесь эмоциям, господин Ли. Ваша поспешность чуть нас всех не похоронила. Вы подвергли нас опасности, ничего не добились, а мои люди, которые могли бы приступить к другой работе, теперь отсиживаются в Китае. Мне в любом случае пришлось бы с ними распрощаться, но такие обстоятельства удручают. — Это не отменяет того, что нам нужно найти решение моей проблемы, — Бохван, в силу природного упрямства, пропускает всё сказанное мимо ушей и возвращается к тому, с чего разговор и начался. — Я занимаюсь этим, запаситесь терпением. Из-за вашей ошибки нам приходится действовать предельно осторожно. Мы больше не имеем права на ошибки. Теперь Минхо окончательно ставит точку в разговоре и уходит, а Ёнбок пытается осмыслить всё то, что услышал. Может, стоило связаться с Сынмином и пересказать ему беседу, ведь речь в ней, в том числе, шла о Хан Джисоне? Но едва ли получится точно передать посыл, не понимая толком, о чём именно шла речь. Бохван постоянно говорил о какой-то проблеме, которая требовала срочного решения, возможно, о ней же шла речь в его записке. Только что это могла быть за проблема? Происки конкурентов из другой партии? Финансовые трудности? А может, некий компромат, который находится у неизвестного, как выразился Минхо, «мальчишки»? Из этого явно не составишь разоблачающий репортаж и толком не начнёшь расследование, но значит ли это, что Ёнбоку стоит забыть обо всём услышанном и не обращать внимание? Наверное, так бы поступил любой хороший сын, но едва ли младший Ли им был. Несомненно, он был привязан к матери, любил её до глубины души и уважал, но Бохван таких же чувств не вызывал. Слова Минхо, пускай и казались в некотором роде странными, но зато подтвердили то, что Ёнбок подозревал: отец замешан в чём-то преступном. Ведь как иначе трактовать упрёк, что за Бохваном нужно подчищать дерьмо? Ёнбок выжидает, когда отец тоже уйдёт из коридора, и, оставшись в одиночестве, всё же достаёт телефон. В контактах быстро находится имя Хёнджина, и парень нажимает на вызов. Приходится выждать лишь пару мгновений, прежде чем из динамика доносится немного уставший, но от этого не менее обожаемый тембр: — Как проходит вечер? Совсем скука смертная? — сразу спрашивает Хван, помня о жалобных сообщениях, которые до этого отправлял ему парень. — Да, устал это всё выносить, поэтому вышел в коридор и увидел очень странную сцену. Думаю, только ты можешь помочь разобраться. — Пускай был велик шанс, что Хёнджин снова откажется прямо отвечать на вопросы, но всё же Ёнбоку больше не к кому было обратиться за разъяснениями. — Что именно случилось? — голос из динамика становится чуть более оживлённым, и это радовало: Хван не отмахнулся от вопроса сразу. — Я увидел, как отец разговаривал с неким мужчиной примерно тридцати лет, зовут его Минхо. Не знаешь, случайно, кто это может быть? У них, похоже, очень странные отношения. Отец с одной стороны пытается им помыкать, а с другой, кажется, боится. Я хочу знать, кто такой этот Минхо. — Я мог бы отказаться отвечать, но уже понимаю, что ты не успокоишься, поэтому так уж и быть, — Хёнджин всё же смиряется, и Ёнбок не может в это мгновение не ликовать. — Скорее всего, это был Ли Минхо — адвокат, который работает с твоим отцом и другими влиятельными политиками. Больше подробностей мне не известно, я никогда не присутствовал на их встречах. — Спасибо за твою честность, я правда это очень ценю. Хёнджин почему-то на время замолкает, и Ёнбок даже начинает переживать, не сказал ли он чего-то лишнего. Ли уже хочет извиниться за излишнюю пылкость, но в итоге всё же слышит в ответ: — Я очень сильно тебя люблю, Ёнбок. Прошу, помни об этом. Парень отвечает, что тоже Хёнджина любит, и на этом их разговор заканчивается, оставляя на душе Ёнбока странный осадок. Почему Хвана резко потянуло на признания, и почему оно прозвучало так отчаянно? Словно это была последняя возможность сказать о любви. Но всё же эти мысли Ёнбок старается отогнать от себя и вместо этого предпочитает отвлечься на телефон. Парень спешно открывает поисковик и забивает туда «Ли Минхо адвокат». Как ни странно, первым же делом всемирная сеть предлагает ему отрывок из эфира Хан Джисона. Оказывается, Минхо не так давно давал журналисту короткое интервью, которое скорее можно было назвать эмоциональным, нежели содержательным. Было заметно, как сильно адвокат Джисона раздражал, и Ёнбок даже не побоялся бы назвать отношение Хана презрительным. Значит, точно стоило написать Сынмину и рассказать о странной сцене. Он и его начальник явно знали о Ли Минхо куда больше, чем Хёнджин.