Sola fide

Общение между Чаном и Чонином продолжалось, и чем дальше, тем реже оно касалось непосредственно расследования. Удивительно, как несмотря на внушительную разницу в возрасте, им было комфортно друг с другом и как легко находились общие темы для разговора. Впрочем, всё чаще следователь начал ловить себя на мыслях, что он не может точно вспомнить, о чём шла речь во время их, уже ставшего традиционным, вечернего созвона по телефону. Чан не помнил слова и темы, но зато из его памяти невозможно было стереть мягкий тембр и нежный мелодичный смех, раздававшиеся в динамике. Порой даже казалось, что они преследуют мужчину и во сне. До чего же волшебными тогда становились ночи и как горько было просыпаться утром. Наверное, Чан и вовсе перестал бы просыпаться, если бы не знал наверняка, что в конце дня вновь услышит Чонина. Это была преступная беспечность, не соответствующая ни его профессии, ни возрасту, но отчего-то хотелось и дальше пребывать в этой инфантильной лёгкости. Бан убеждал себя, что увлечение свидетелем никак не повлияет на его работу, и даже Чанбин в какой-то момент нашёл его аргументы убедительными. Расследование убийства Ким Мёнсока фактически остановилось: не поступало новых свидетельств, не было новых улик, и в конечном итоге начальство поручило напарникам заняться другими делами. Формально дело не было закрыто, однако с каждым днём становилось всё очевиднее, что следствие исчерпало все свои ресурсы. Даже монотонная, практически ювелирная работа по проверке клиентов Ли Минхо не принесла никаких плодов. Ни прямой связи с покойным, ни даже выходов на незаконный сбыт огнестрельного оружия. В таких обстоятельствах Ян Чонин, пускай и находился всё ещё в статусе свидетеля, но его роль в работе Чана становилась всё менее и менее значительной. Зато в личной жизни, напротив, она лишь возрастала. Наверное, им стоило бы поговорить, определить границы и решить, кем они хотят быть друг для друга, но на откровенный разговор никто не решался. Чонин только начал приходить в себя после смерти Мёнсока, ему явно было не до таких разговоров, а Чан, кажется, впервые за долгое время боялся. Не покажется ли он навязчивым, если захочет сильнее сократить и без того ставшую минимальной дистанцию? Насколько он вообще имеет право на что-то надеяться? Чонин — молодой, перспективный и, что уж скрывать, невероятно красивый юноша. А что Чан? Следователь средних лет, у которого не было ни блестящей карьеры, ни солидного заработка, а только бесконечная преданность делу и вера, что он работает на благо общества. Звучит в некоторой степени даже романтично, наверное, это могло бы подкупить молодого, мечтательного студента вначале, но что потом? Разве может Чан дать Чонину что-то, кроме иллюзии безопасности рядом с ним? Все эти вопросы порой врывались в прекрасные сны, наполненные завораживающим голосом, и заставляли просыпаться в нервном смятении. В такие моменты мужчина корил себя за глупость, за наивные фантазии, но полностью от них избавиться никак не мог. Они опьяняли, будто опий, от которого невозможно отказаться. Этот наркотик однажды уже погубил великую империю Цин. Интересно, погубит ли он также быстро следователя Бана? Однако, вопреки убеждённости Чана в собственной ничтожности, Чонин всё равно продолжал ему звонить, делиться новостями и предлагать выбраться куда-то вместе. Как только юноша не замечал всего того, что не давало Бану покоя? Когда они встречались, мужчина обращал внимание на взгляд, направленный на него, и всегда находил в нём восхищение. Будто перед Яном стоял настоящий супергерой, способный, если не спасти целый город от зла, то одного запутавшегося парня точно. Ян следил за каждым движением Чана, за каждой переменой в лице, каждой морщинкой. Так обычно смотрят на самые впечатляющие произведения искусства. Так стоило смотреть на Ян Чонина, но никак не на Бан Чана. — Давно хотел спросить, — произносит Чонин во время одной из их прогулок по вечернему городу. — Я не отвлекаю тебя от других дел? Ты просто так много проводишь со мной времени, я начинаю беспокоиться, вдруг ты из вежливости не можешь мне отказать, а я похищаю тебя у друзей и любимого человека. Юноша вначале пытается сделать вид, якобы спросил это между делом и не придаёт особого значения словам, но волнение всё равно отчётливо читалось в его взгляде, в изменившемся тембре голоса, даже в том, как он резко убрал обе руки в карманы пальто. Чан же из последних сил сдерживается, чтобы не перебить Яна на полуслове и не сказать, что он — лучшее из того, что случилось с мужчиной за последнее время. Солнце в январе кажется особенно ярким и согревающим не потому, что становится другим, а потому, что появляется в царстве колючего, неприветливого холода. Таким же царством можно было назвать и всю жизнь Чана. Каждый день — заклинивший механизм, заставляющий двигаться между работой, домом и обратно. В участке каждый день наполнен очередным доказательством человеческой жестокости, а дом пустой и неприветливый. И вот этот морозный, заснеженный мир озаряет солнце в лице Ян Чонина. Совершенно обычного парня, но посреди «январской» жизни Чана он кажется самым прекрасным человеком на свете. — Наоборот, это другие дела отвлекают меня от тебя, — Чан произносит первое пришедшее на ум, а осознаёт сказанное лишь с последним произнесённым словом. В голове вновь просыпается ворох тревожных мыслей. Зачем он это сказал? Почему повёл себя так глупо? Как к этому отнесётся Чонин? Вдруг Чан только что всё испортил? Насколько вообще парню двадцати лет может быть приятно такое слышать от мужчины на пятнадцать лет старше? Бан уже порывается извиниться, сказать, что не то имел в виду, хоть как-то оправдаться. Но буря внутри мгновенно стихает, когда он видит появившуюся на лице Чонина смущённую улыбку. Ян отводит взгляд, смотрит себе под ноги, из-за чего чёлка падает на глаза и трудно разобрать их выражение. Вот только румянец на щеках Чонина ей спрятать не удаётся. Возможно, всему виной был зимний холод, но как же Чану хотелось трактовать это в свою пользу. — Ты прости, я иногда говорю первое, что приходит на ум, а потом жалею. — Мужчина не может понять, зачем Чонин произносит то, что следовало бы сказать Чану. — Ты, наверное, думаешь, что я глупый. — Я совсем так не думаю! — получается более эмоционально, чем Бан изначально планировал, но держать себя в руках становилось всё сложнее. — Скорее это я тот ещё идиот. Не понимаю, как ты ещё меня терпишь. С ребятами из университета, наверное, болтать в разы интереснее. — Ошибаешься, они почти все поверхностные и скучные. А ты другой. Чан не должен растворяться в этом тепле, разлившимся по телу, он не должен терять самообладание, принимать желаемое за действительное. Но он всё равно это делает, а потом живёт с воспоминаниями об этом разговоре ещё около недели до следующей встречи. Даже коллеги стали обращать внимание на изменения в нём. Следователя Бана нельзя было назвать холодным или нелюдимым, он хорошо общался со всеми в отделе, был рад помочь, когда это требовалось. Но на его лице всегда читалась строгая сосредоточенность на деле и ничего более. Теперь же всё изменилось. Не сказать, что Чан стал приходить на работу с задорной улыбкой, но радость во взгляде не заметил, пожалуй, только слепой. Даже начальник следственного подразделения старина Чхве обратил на это внимание, что уж говорить об остальных. От всех вопросы о причине такого приподнятого настроения Чан отмахивался, и тогда коллеги начали сами строить догадки. Чанбин доложил напарнику, что с профессиональным рвением другие следователи и оперуполномоченные принялись искать в социальных сетях «загадочную красотку», которая покорила следователя Бана. Если бы только они знали, что «загадочная красотка» — яркий, очаровательный, но запуганный молодой студент. Как только Чонин заканчивает с подготовкой к сложному тесту, а Чан разбирается с завалом на работе, они снова встречаются. Мужчина предполагал, что Ян захочет где-то прогуляться, но вместо этого юноша предлагает посидеть у него в квартире. И пускай Чан уже не первый раз приходил к Чонину домой, впервые внутри поселяется странная неуверенность и даже смущение. Как много он может себе позволить, когда они будут наедине без посторонних свидетелей? А главное, как к этому сам Ян отнесётся? Чан сомневается абсолютно во всём и даже в собственном внешнем виде. Будучи загруженным работой, внешность была последним, о чём мужчина задумывался. Это ведь только в сериалах детективы стильные и красивые, как топ-модели, чтобы мечтательные зрительницы могли представлять такого сильного и волевого героя рядом с собой. В реальности же сотрудники убойного отдела порой редко отличались от вызываемых ими растерянных свидетелей и обвиняемых, нацепивших на себя первое, что в стрессе попалось под руку. Однако для Чонина хотелось стараться и выглядеть намного лучше, чем обычно. Проблема, которая уже очень давно в жизни Чана не возникала. Форма, джинсы и свитер, пара классических костюмов на случай официальных мероприятий — вот и весь нехитрый арсенал следователя Бана. Однако сейчас каждая часть гардероба стала казаться совершенно неподходящей. Чёрный свитер? Слишком мрачно, будто на похороны собрался. Серый? Выцветший и мешковатый, Чонин подумает, будто мужчина вообще не старался и пришёл в первом попавшемся. А синий, может, слишком ярко? Господи, о чём он только думает? Чан провёл ладонью по лицу и тяжело вздохнул. Ему тридцать пять лет, он раскрыл не одно дело, общался с опасными преступниками, вёл допросы, от которых у опытных оперативников стыла в жилах кровь, а сейчас он трясётся над выбором одежды, как подросток. В конечном итоге он останавливает свой выбор на тёмно-синей рубашке и чёрных джинсах, дабы выглядеть аккуратно, но не слишком официально. Волосы Чан решил уложить, хотя обычно не придавал этому значения, побрился, пускай многие и говорили, что щетина ему вполне шла. Даже одеколон мужчина выбрал не тот, которым пользовался обычно, а тот, что подарили коллеги на день рождения и который так и пылился в дальнем углу шкафчика в ванной. Побороть волнение внутри так и не получается, и Чан не может спокойно продолжать находиться в своей квартире. В итоге он решает выйти на полчаса раньше, перед уходом вновь пристально оглядев свой внешний вид в зеркале. На его собственный вкус получилось вполне недурно, но придёт ли Чонин к тому же выводу? Уверенности не было. На крайний случай в сумке, которую мужчина прихватил с собой, лежала подстраховка в виде бутылки красного вина. Чан считал, что это вполне стандартный набор гостя, за которым не читается никакой подтекст, всё же приходить с пустыми руками было невежливо. Хотя, когда он покупал вино в магазине у дома, продавщица так понимающе улыбнулась, что Бану захотелось провалиться сквозь землю. Словно она знала какую-то тайну, в которую он сам боялся до конца посвящать даже самого себя. Неужели со стороны действительно всё настолько очевидно? А замечал ли что-то сам Чонин? Приехав на место, Чан ненадолго замирает у двери подъезда, не сразу решаясь зайти внутрь. Сердце колотилось, ладони вспотели, хотя на улице было холодно, а мужчина нервно и как-то даже дёргано проводит рукой по волосам, надеясь сделать лучше и без того безупречную картинку. Только после этой короткой паузы Чан решается зайти в дом. Дверь подъезда без особого труда открывается, и Чан проходит внутрь, пока мысли его витают где-то очень далеко от предстоящей встречи. Мужчина никак не может перестать думать о том, что, при желании, в дом мог проникнуть любой желающий и навредить Чонину. Они с Чанбином поняли это ещё очень давно, но впервые внутри Чана это вызывало не простое беспокойство, а самый настоящий страх. Нужно было обязательно придумать что-то получше скрытых камер, установленных журналистами. Но это всё будет потом, а пока стоило вернуться к чему-то более приятному, к примеру, к предвкушению от предстоящей встречи. Оказавшись рядом с уже знакомой дверью на третьем этаже, Чан нажимает на звонок, и буквально через несколько мгновений из-за двери раздаётся голос, словно Ян нёсся в коридор на всех парах: — Да? — голос звучал немного приглушённо, но от этого ничуть не терял своей мягкости. — Это Чан. Я пришёл, — всё сказанное кажется таким странным и несуразным, но мысли в голове Бана упрямо продолжали путаться, не позволяя сказать что-то более складное. — Сейчас открою! — Чан отчётливо слышал радость, и от этого внутри разлилось что-то тёплое, ласковое, похожее на глинтвейн, которым мужчина иногда баловал себя холодными вечерами. Дверь открылась, и Чан шагнул в коридор, пахнущий почему-то непривычно ванилью и ещё чем-то мягким и ненавязчивым. Квартира Чонина встретила его приглушённым светом и тихой музыкой, доносившейся из гостиной. Сам хозяин стоял в дверях, одетый в серые спортивные штаны и свободную белую футболку, на ворот которой стекали с волос капли. Очевидно, Ян был только что из душа, этим же объяснялся и приятный запах, исходящий от тела парня. С одной стороны, Чан был рад, что не он один готовился к встрече, а с другой — до чего же неловко, что он вот так ворвался на полчаса раньше. Разве так поступают хорошие гости? — Проходи. — Чонин улыбнулся, и в этой улыбке было что-то одновременно радостное и смущённое, что лишь подтверждало опасения Чана. — Я, если честно, не ожидал, что ты придёшь так рано. Думал, ты будешь минут через двадцать. — Извини, я, — Бан запнулся, понимая, насколько же нелепо звучит. — Я просто вышел пораньше. Думал, пробки будут. — Это объяснение могло бы уже показаться достаточным, но воспалённым волнением мозг заставляет продолжать говорить: — Или ещё что. Я ещё принёс вина, это тебе. — Мужчина протягивает бутылку Чонину, внимательно смотря за его реакцией, и только когда улыбка становится ещё шире, Чан успокаивается. — Спасибо большое, это очень мило с твоей стороны, я как раз волновался, что не приготовил к твоему приходу ничего особенного. Чонин терпеливо дожидается, когда гость разуется и снимет куртку, а потом просит идти за ним. Раньше маршрут следователя по маленькой квартире не пролегал дальше коридора и кухни, поэтому, когда они оказываются в гостиной, мужчина с интересом рассматривает каждую деталь. Потрёпанный, но кажущийся достаточно комфортным диван, рядом стоит низкий журнальный столик, а на противоположной стене висит телевизор. Комната была тесноватой, но почему-то в эту минуту она казалась Бану лучше, чем номер в самом дорогом отеле. Было заметно, как Чонин старался наполнить этот уголок хоть каким-то подобием жизни, поэтому на подоконнике даже нашлось место двум фикусам. Листья, правда, пожелтели, наверное, это первый опыт парня с домашними растениями, но всё равно смотрелось по-своему очаровательно. Ян указывает гостю на диван и, поставив вино на столик, просит немного подождать, пока он сбегает на кухню за бокалами. Чан послушно садится на диван и, пока парень уходит, гадает, какое положение лучше принять. Вначале он положил руки на колени, потом убрал их, потом снова положил. Куда же деть эти чёртовы руки? Может, скрестить на груди? Нет, так он будет выглядеть закрытым и отстранённым. А может, положить на спинку? Но тогда получится слишком расслабленно, будто он здесь хозяин. — Ты какой-то напряжённый, — заметил Чонин, когда вернулся с двумя винными бокалами и сырной нарезкой из магазина. — Всё в порядке? — Да, да, всё отлично. Просто, — снова Чан запнулся, как будто он вообще не умел быть в ладах со своим языком, — долгий день был, в участке много работы. — Прямо сейчас Бан самым наглым образом врал: работы почти не было, даже ответственный трудоголик Чанбин и тот ушёл домой пораньше, сославшись на свидание с девушкой с сайта знакомств. — Может, включим что-нибудь? — предложил Чонин, взяв в руки пульт. — Я отложил себе несколько фильмов, не знаю, что тебе нравится. Есть боевики, есть мелодрамы, есть даже парочка комедий. — Давай что-нибудь спокойное, — отвечает Чан и удивляется собственным словам, так как обычно он предпочитал что-то динамичное, но сейчас, когда внутри всё кипело от напряжения, хотелось, чтобы фильм был исключительно фоном, не требующим особого погружения. — Хорошо. Чонин включил какой-то фильм из подписки, а Бан даже стал читать его название и описание. Кажется, какое-то европейское фестивальное кино. На экране появились титры, заиграла меланхоличная музыка, и вместе с полумраком комнаты они создавали ненавязчивый комфорт. Самое то, чтобы наконец вдохнуть полной грудью и немного успокоиться. Впрочем, странное напряжение всё равно из гостиной никуда не пропадает. Чан и Чонин сидят на диване, но на значительном расстоянии друг от друга, как будто аристократы на светском приёме, для которых лишние прикосновения — что-то совершенно неприличное. Казалось, словно они играют в какую-то странную игру в духе детского «Море волнуется»: кто первый пошевелится — тот и проиграл. Даже про вино на низком столике забывают и не удосуживаются открыть бутылку. Чан бы предложил это сделать, но что, если будет всё выглядеть так, как будто он настаивает? Вдруг Чонин вообще не собирался сегодня пить? Уж лучше и дальше сидеть неподвижно, делая вид, что ему интересно происходящее на экране. На самом же деле живой интерес у мужчины вызывало только красивое лицо, освещённое голубоватым светом от экрана телевизора. — Ты смотришь? — Только минут через пятнадцать Чонин решается первым прервать воцарившееся молчание, и в его голосе отчётливо звучит странное смущение. — Я? — глупо переспрашивает Чан, как будто в комнате был ещё кто-то третий. — Да, конечно. — На самом деле мужчина понятия не имел, что происходит на экране, кажется, двое друзей куда-то зашли, а куда и зачем — неизвестно. — Правда? Тогда о чём только что говорили герои? Чан замер, пытаясь по кадрам догадаться, о чём могла идти речь, но в голову, как назло, ничего не приходило. Ну вот и попался. Он внимательно смотрит на Чонина и замечает, как у того в глазах начинают плясать озорные огоньки. — Что-то я упустил это. — Иного выхода, кроме как честно признаться, не оставалось. — Так о чём шла речь? — Я, если честно, тоже не следил, — Чонин даже издаёт короткий смешок, и Чан смеётся вместе с ним, расслабляясь. — Задал вопрос, чтобы понять, что вообще происходит на экране, а ты тоже не в курсе. Хреновые из нас кинокритики бы получились. О чём ты хоть задумался? Голос парня звучал мягко и даже нежно, Чонин разговаривал полушутя, но Чану этот вопрос показался самым настоящим испытанием. Он прекрасно знал, чем были заполнены его мысли, но можно ли было говорить об этом откровенно? Он думал о том, как может человек быть настолько красивым? Дозволено ли до этой красоты дотронуться, или же от прикосновения Чана дивный юноша растворится, словно мираж? Как преодолеть эту пропасть между ними, а главное, не разрушит ли мужчина своей поспешностью, пускай хрупкую, но всё же дружбу? Впрочем, если так задуматься, быть другом Ян Чонину он бы не хотел. Разве можно находиться рядом с ним, не имея возможности касаться как возлюбленного? Уж лучше тогда исчезнуть и больше никогда его не видеть, чем каждый день проходить через эти адские муки. — Я думал о работе, — снова врёт Чан, отводя взгляд. — Ты постоянно о ней думаешь? — в голосе Чонина послышалась лёгкая грусть, и Бан не знал точно, как следует её трактовать. — Издержки профессии. Чан замолкает, и между ними снова повисает напряжённая тишина. Каждый пытался сделать вид, якобы ему интересен включённый фильм. На мгновение Чан даже всерьёз пытается вникнуть в сюжет, но быстро понимает, что сценарист написал какую-то несусветную чушь. На экране мужчина и женщина ссорились, потом мирились, потом снова ссорились, а на фоне мелькал какой-то европейский город: то ли Берлин, то ли Амстердам. Наверное, для кинокритиков это шедевр, а вот для домашнего просмотра — такое себе удовольствие. Но мало ли Чонин именно такие фильмы и любит, не будет же Бан грубо оскорблять его вкусы. — Чан, — неожиданно снова говорит Чонин, выждав только пять минут паузы. — Можно тебя спросить кое о чём? — Конечно, — Чан был готов позволить Яну всё, что он только пожелает, но озвучивать напрямую это пока было неловко. — Ты когда-нибудь жалел, что мы встретились? Прозвучавший вопрос, как бы это банально ни звучало, кажется Чану громом среди ясного неба. Как мог у Чонина возникнуть этот вопрос, если он — лучшее, что случилось с мужчиной за последние месяцы, если не годы? Разве умирающий от жажды посреди пустыни жалеет, что наткнулся на оазис? Вопрос настолько абсурдный, что на время у Чана вместо здравых мыслей в голове воцаряется звенящая пустота. — С чего ты взял? — как бы Чан ни пытался звучать спокойно, однако скрыть своё шоковое состояние полностью не получается. — Даже не знаю, — Чонин пожал плечами и отвернулся, делая вид, якобы смотрит фильм, но Бан без труда замечает, каким напряжённым был юноша в этот момент. — Просто иногда кажется, что я тебя отвлекаю. Ты бы мог расследовать какое-нибудь важное дело, ловить преступников, а вместо этого сидишь здесь и смотришь какую-то скучную драму. — Чонин, — Чан сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями перед очевидно непростым разговором. — Во-первых, я вижусь с тобой в свободное от работы время, и если ты переживаешь, что наше общение как-то мешает моей службе, то это совершенно не так. Во-вторых, я получаю искреннее удовольствие от нашего общения и не хочу, чтобы оно прекращалось. Более того, я могу назвать тебя одной из немногих радостей, которые сейчас есть в моей жизни. После долгого сдерживания самого себя, слова давались на удивление легко, словно молитва, произнесённая в самые тяжёлые времена. Чан пристально смотрел в глаза напротив и наблюдал удивительные метаморфозы, происходящие с Чонином. Как изумление постепенно сменялось недоверием, а после — удивительной смесью нежности с сожалением. О чём мог Ян жалеть? Чан не знает этого, но он уверен, что готов жизнь положить, лишь бы это самое сожаление Чонин никогда больше не испытывал. Этот юноша заслужил для себя безмятежного счастья после всего, через что ему пришлось пройти, и сколько ещё предстояло. Как бы Чан хотел, чтобы на душе Яна не лежала тяжёлым грузом необходимость дать показания по делу об убийстве Ким Мёнсока. А ещё лучше, чтобы он и вовсе никогда не знал, что такое смерть. Чтобы близкие были рядом и не уходили резко в холодную ночь, чтобы Чонин не знал печали, чтобы каждый его день был наполнен только любовью и лаской. Чан не мог исправить уже случившегося, но он мог постараться больше не дать испытать ту же боль. Стать щитом, оберегающим от любых невзгод и не просящим ничего взамен. Пускай сам Бан был готов самоотверженно стать рыцарем на службе Ян Чонина, совсем без награды «принц», похоже, не решается его оставить. Чан, будто заворожённый, наблюдает, как Чонин медленно наклоняется ближе к нему, а после кладёт ладонь на щеку мужчины, аккуратно поглаживая. Было очевидно, к чему всё идёт, и Бан полностью поглощён этим волшебным мгновением. Хотелось запомнить каждую секунду, каждый вдох, каждую тень, отбрасываемую длинными ресницами, и каждую эмоцию во взгляде напротив. В момент, когда их губы соприкасаются, Чану и вовсе кажется, что он перестаёт дышать. В этом нет ни капли пошлости, касание почти по-детски невинное, и всё же оно кажется даже более чувственным, чем секс. Бан не решается брать инициативу, он боится своими действиями спугнуть парня и поэтому позволяет себе под нежными руками превратиться в податливый воск. Пускай Чонин делает с ним всё, что ему вздумается, только бы не прекращал целовать. Однако волшебство слишком эфемерно, чтобы быть вечным. Так происходит даже в сказках, когда в двенадцать карета превращается в тыкву, поэтому и это чудо в какой-то момент встречает свой финал. Чонин отстраняется, а после внимательно смотрит на Чана, выискивая в чужом лице возможные признаки отвращения, а находит там только искреннее блаженство. — Мне, наверное, не стоило, — слова даются парню с трудом, он смущённо отводит взгляд, и тогда Чан приходит на помощь: берёт чужую ладонь в свою, без слов демонстрируя привязанность. — Ты даже не представляешь, каким счастливым сделал меня сейчас. — Бан подносит тыльную сторону ладони к губам и оставляет на всё ещё пахнущей ванилью коже трепетный поцелуй. — Я понимаю, как тебе сейчас непросто, и я действительно счастлив, что ты решился мне открыться. Я не собираюсь тебя торопить или требовать что-то большее, просто будь рядом, и мне будет этого достаточно. Чонин хочет что-то ответить, но неожиданно раздаётся вибрация телефона парня, который всё это время покоился на столике. Ян переводит взгляд на него и тут же меняется в лице. Теперь на нём читалось волнение и сильная тревога, будто парень увидел, что ему звонит покойник с того света. Чан из любопытства и волнения тоже обращает внимание на загоревшийся экран, но не может увидеть имя контакта, потому что Чонин спешно забирает телефон со столика и уходит из гостиной, скомкано извинившись. Наверное, это было не очень красиво, и Ян имел право на свои секреты, но всё же Чан решает тихо проследовать за ним. Бан не страдал тягой к подслушиванию, да и доверием парня рисковать не хотелось, однако сейчас речь шла о безопасности Чонина. Пару месяцев назад прямо у его дома похитили, а потом убили Мёнсока, приняв того за Яна. Как знать, может, теперь парню поступали звонки с угрозами, но он боялся рассказать о них следователям. Чан не сможет спокойно спать, если не будет знать наверняка. Чонин, как оказалось, закрывается на кухне, и мужчина подбирается вплотную к двери, передвигаясь по коридору совершенно бесшумно. Всё же были в профессии Бана очевидные плюсы. Чонин что-то сбивчиво говорит, Чану даже не сразу удаётся разобрать слова, но вскоре он привыкает к этому и слышит уже более отчётливое: — Да я к нему приходил, и что?! — было слышно, как Ян еле сдерживается, чтобы не повышать голос, очевидно, боясь быть услышанным в гостиной. — Не понимаю, почему я должен позволять решать всё за меня? Да, я знаю, что вы договорились, но это было до моего рождения! Причём здесь я и ваши договорённости?! — Чонин молчит, похоже, слушает то, что ему отвечает безымянный собеседник, а после продолжает всё с тем же возмущением: — Нет, я не поеду обратно в Пусан, это исключено! Если сдамся и уеду, то он снова убедится, что полностью нас контролирует. Неужели ты от этого не устала? Он все эти двадцать лет только и делает, что унижает тебя! — снова тишина, и как же Чан жалеет, что не может слышать весь разговор: очевидно, что в ответах незнакомца таились все разгадки. — О какой спокойной жизни может идти речь?! — тут Ян не выдерживает и всё же переходит на крик. — Разве ты не понимаешь, он пошёл на убийство! Он больной ублюдок! На твоём месте я бы обеспокоился собственной безопасностью, он знает, где ты живёшь и может сделать всё, что угодно. И не нужно храбриться, как ты всегда это делаешь, ни один твой клиент и близко рядом с ним не стоял. Всё, я больше не хочу ничего слушать, ты не в себе. Чонин замолкает вновь, и это молчание длится куда дольше. Похоже, он завершает звонок, и теперь стоит в тишине кухни, стараясь прийти в себя. С кем он мог говорить, а главное, о ком шла речь? Чан мог бы ворваться на кухню прямо сейчас, потребовать от парня ответов, но разве это имеет смысл? Он снова закроется в себе, и возможно, больше никогда не откроется. Так Бан ничего не добьётся, а следствие потеряет последнюю надежду на поимку убийц Мёнсока. Покойный и его семья заслуживали справедливости, и Бан просто не мог их её лишить из-за собственной поспешности. В который раз приходится повторить про себя, что всему своё время, как бы трудно это ни было. Старина Чхве шутя на одном из собраний как-то раз вспоминал слова из Евангелия от Матфея: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся». Как знать, может, насыщение Чана, Чанбина и Джисона ожидает их совсем скоро?