Back to being (friends)

— Прости меня за всё, Изуку.  Вот и всё. Три простых слова слетают с языка легко, легче, чем казалось будет. Но глаза все еще смотрят в пол. Все еще страшно. Страшно, что если поднять взгляд, в глазах напротив можно не увидеть прощения. Страшно увидеть злость, обиду. Хочется заткнуть уши, лишь бы не услышать «я никогда не прощу тебя», которое так много раз всплывало в голове при первой же мысли об извинениях. Страшно. Никогда в жизни не было настолько страшно. Но он стоит и ждет. Не поднимать глаза – сделка с собственными сомнениями, жертва для того, чтобы остаться на месте. В конце концов, думается, Бакуго вполне заслужил быть непрощенным.  А Изуку возвращается в Юэй. Теплым приветствие назвать можно со скрипом, но Изуку остается. И продолжает ярко светить всем, кто этого заслуживает или не очень. И для Бакуго в том числе. И Изуку прощает. Нет, где-то глубоко в сознании, за всеми страхами и «что если» Кацуки знает, что он давно прощен. Что Изуку прощал его каждый раз, когда возвращался домой с очередной спаленной тетрадью и свежими ожогами. Знает, что каждое «задрот» и «тупой Деку», каждое, даже самое маленькое оскорбление Изуку уже давно простил. Отчасти потому, что по-другому он и не умеет. А отчасти потому, что тупого Деку уже нет. Сейчас есть только Изуку, и Бакуго клянется сам себе и вслух, что отныне Деку – это имя героя. А Изуку – это имя его друга.  Однако вместе с прощением облегчения не приходит. Не то что бы легко расслабиться, когда на пятки уже вот-вот наступает финальная битва с Все мать его за Одного. Но по сравнению с возвращением героя Деку в Юэй она едва ли кажется важной. Изуку изменился. Он по-прежнему яркий, как раньше помогает всем, кому можно и нельзя. Но что-то не так.  И это что-то бьет набатом по голове, когда Кацуки поздней ночью застает Изуку на ступенях у входа в общежитие. На улице идет жуткий ливень, звезд за тучами не видно совсем, и фигура Мидории в эту ночь кажется особенно маленькой и уязвимой. Кажется, он даже не заметил чужого присутствия. Сначала  Бакуго просто наблюдает за сгорбленной фигурой, но решившись подойти ближе, замирает: теперь, когда он может видеть профиль друга, он замечает как тот судорожно пытается поджечь сигарету. Изуку. Сигарета. На осознание разрыва шаблона уходит тягучие (вечные) секунды три.  Первым порывом было отобрать зажигалку, накричать, выпустить ярость. Вместо этого он только молча садится рядом, берет сигарету из рук и поджигает самостоятельно. Мидория, наконец разпознав присутствие Кацуки рядом, вздрагивает. Бакуго закашливается от первого вдоха дыма и угрюмо вкладывает сигарету обратно между пальцев Изуку. Все-таки не удерживается от – Какого хуя, Изуку?  А Изуку в ответ молчит. Не оправдывается, дерганно размахивая руками, как сделал бы это раньше. Просто смотрит куда-то сквозь воздух непривычно пустым взглядом. Вот оно – что-то. Это «что-то» теперь кажется близким и реальным, и Бакуго почти отчаянно хочет узнать о происхождении «чего-то».  Вопрос «что произошло?» застревает в горле и кажется самым тупым, что могло бы прийти в голову. Но и других идей тоже нет. Раздраженный собственной беспомощностью, Кацуки едва ли может прервать молчание. — Изуку, поговори со мной. — выходит задушено и гораздо более обеспокоено, чем хотелось.  Изуку снова вздрагивает, но на этот раз дрожь не унимается быстро, как после внезапного испуга. Даже наполовину не выкуренная сигарета падает из рук и медленно затухает, больше не скрываемая от дождя. Мидория роняет голову к себе в ладони, пальцами цепляется за темные кудри и пытается вздохнуть. Бакуго не находится ничем лучшим, кроме как повторить слова их общего кумира. — Все хорошо, я здесь. Ты можешь говорить со мной. И Изуку захлебывается рыданиями. Слезы капают на асфальт, смешиваются с каплями дождя, и где-то между всхлипами и бессвязным бормотанием Бакуго удается вычленить «бесполезный», «слабый» и «никуда не гожусь». В порыве то ли злости, то ли желания помочь он резко обхватывает друга в объятиях. Позволяет продолжать плакать столько, сколько нужно. На Изуку сейчас слишком много груза. Кацуки чувствует себя практически обязанным подарить ему возможность побыть уязвимым без давления здесь и сейчас. Когда сигарета окончательно тлеет и промокает, истерика тоже постепенно минует их. Изуку мягко отстраняется и впервые за ночь говорит.  — Извини за это, Ка-чан. Я думал, все уже спят и… Кацуки закипает с невиданной даже для себя скоростью. К чему эти извинения? Как долго Изуку скрывался и сидел ночами в компании одних только сигарет? Какого хуя вместо того, чтобы просить помощи или хотя бы моральной поддержки он загоняется в одиночестве? Но потом гнев на друга сменяется гневом на себя. Почему не заметил раньше? Почему не вернул в Юэй раньше, почему позволил всему этому происходить? Хуевый из тебя друг, Кацуки, вот и цена твоим стараниям исправиться.  — Как будто бы тебе есть за что извиняться, тупой ты за.. Изуку. Ты блять сделал и делаешь больше нас всех, ты буквально выгрыз себе место здесь и ты больше, чем кто-либо еще заслуживаешь быть героем и получать эти ебучие почести, похвалы и всеобщую любовь. Тебе блять пришлось осваивать новую причуду за охренеть как ограниченные сроки и вот теперь ты охотник за беглецами или как там тебя называют всякие недоумки. Это все неважно, важно то, что ты – герой, Изуку, ты мой герой, и если ты считаешь нужным извиняться за проявление слабости передо мной, то засунь свои извинения к себе в задницу и распускай сопли на моем плече столько, сколько тебе блять надо. — и тише добавляет, — это меньшее, что я могу для тебя сделать.  Гнев выплескивается, но не испаряется, оседая неприятным комом в горле. Кацуки решает не сдерживать желание добавить.  — Просто знай, что я считаю тебя своим другом. Своим лучшим другом черт тебя дери. И я не знаю, что ты там себе надумал и о чем загнался, но ты можешь рассказать об этом мне. Я не самый охуенный слушатель, но я всегда рядом, чтобы вытереть твои сопли. И я тебе въебу, если ты вздумаешь скрывать свои чувства. Только не от меня. Пожалуйста, Изуку, дай мне шанс вернуть твое доверие.  Изуку растеряно моргает пару секунд, но быстро приходит в себя и встает, направляясь ко входу в общежитие. Перед дверью оборачивается и на грани слышимости, севшим после истерики голосом, говорит — Ты никогда его и не терял, Ка-чан. Пойдем спать? — Идиот, а окурок твой я поднимать должен?!