Метель в тоскливом октябре

Октябрь уж наступил — уж роща отряхает

Последние листы с нагих своих ветвей;

Дохнул осенний хлад — дорога промерзает,

Журча еще бежит за мельницу ручей,

Но пруд уже застыл; сосед мой поспешает

В отъезжие поля с охотою своей,

И страждут озими от бешеной забавы,

И будит лай собак уснувшие дубравы.

А.С. Пушкин

Молодая зима идет по безлюдным тропам заповедника. Шорох прелых листьев под его ногами вклинивается в оркестр голосов лесных птиц, еще не признавших своего мучителя и убийцу. Неторопливое «шурх-шурх» спугивает разве что белку, серебряной молнией промелькнувшую между голых веток ольхи. Вдалеке раздается голос тетерева — заклятого врага зимы. Именно он через полгода возвестит торжество новой жизни, предрекая смерть тому, в ком сейчас потрескивает и беснуется еще не спущенная с цепи сила. Ризли тянет носом и с наслаждением вдыхает запахи живой природы, предпочитая продлить свое инкогнито. Сегодня ему незачем торопиться — его положение прочнее некуда, на территории зим в крепости Меропид давно не осталось глупцов, желающих отвоевать вверенный Ризли регион, а те, кто по жизни денно и нощно мечтали о повышении и были достаточно уверены в своих силах, обычно вешали в комнатах фотографии с более престижным Драконьим Хребтом. Впереди почти шесть месяцев до того, как за ним придет хорошо знакомая весна, и единственная неизвестная переменная теперь — новая осень. Но на своем веку Ризли повидал их достаточно, чтобы перестать беспокоиться: сюда, в самое сердце Снежной стабильно переводили осеней, которые были в шаге от зачистки — слабых или попытавшихся на своей прошлой территории нарушить правила, а чаще — и то и другое. Ризли взбирается на холм, который облюбовал годы назад, и раскладывает на сухой траве свой плащ, аккуратно укрывая глаз бога — единственную связь со своим хранителем, то, что позволит ему не умереть весной навсегда, а по лей-линиям отправиться в Меропид, где он будет отсыпаться и восстанавливаться, пока в Снежной вновь не придет время зимы. Он открывает поношенный, но надежный термос, и осенний воздух наполняют запахи кардамона, корицы, имбиря, гвоздики и мускатного ореха. В Снежной сумерскую масалу достать непросто, поэтому эти специи Ризли хранит специально для осени. Зима пьет горячий чай, запечатлевая вид на свои владения, еще не укрытые его силой, пока последний луч оранжево-красного заката не тает в опустившихся на лес сумерках. Отвернувшись от потерявшего краски неба, Ризли спускается с холма во тьму, с каждым шагом оставляя на земле изморозь. Этой ночью на северные леса и пригороды столицы обрушивается первая метель. Наутро над деревенскими домами начинает виться печной дым, а городские читают за завтраком газеты и судачат о том, как же вновь неожиданно в Снежную нагрянула зима.

***

Ризли возвращается в гостиницу, руками в перчатках стряхивая с головы нежный снежок, как сделал бы любой смертный, и направляется в свои номера. — Господин Ризли, — окликает его управляющий Домом Рогова, в который Ризли заселялся из года в год. Управляющий уже был немолод, когда впервые принял у себя фонтейнского аристократа, а теперь был совсем стариком. Ризли же не поменялся ни капли, но в Снежной не принято было задавать лишних вопросов насчет тайн знатных господ, а Ризли, к тому же, пустил слухи, что «фонтейнский аристократ» — герцог, сбежавший из семьи и ошивающийся по несколько месяцев то тут, то там. — Удалось достать билет на сегодняшнее представление господина Росселанда. — Надо же! Спасибо, Гаврила, я у тебя в долгу. — Ну что Вы, для меня часть услужить Вам, — отнекивается управляющий, но Ризли знает, что его необходимо будет отблагодарить. — Прикажете подать экипаж? Зима усмехается про себя — до театра от гостиницы человеку идти не больше трех минут. — Да. Скажем, в семь. Представления все равно никогда не начинаются вовремя. — Ваша правда, господин Ризли. Ризли объявился в столице дней десять назад, ненавязчиво устраивал жителям преждевременную новогоднюю сказку, ежедневно обедал в Нувеллисте и общался со старыми знакомыми. Сначала он не придал значения развешанным на пилларах ярким афишам, изображавшим отчего-то ярмарочное колесо и летающих зверей из мифов Лиюэ, и восторженной болтовне о каком-то популярном нынче иллюзионисте, пока ему не ткнули на статью о «г-не Росселанде», который несколько лет назад прославился в Фонтейне. «Сколько же у тебя имен?» — хмыкнул тогда Ризли и решил удостовериться в том, что не ошибся. И верно — места, где загадочный иллюзионист, никогда не снимавший маску, появлялся на публике, хранили предательский шлейф палой листвы и сухоцветов, и где бы он ни прошел, там температура повышалась, а снег на мостовой превращался в неприглядную грязь. Обыкновенно Ризли начинал охоту в течение нескольких дней после своего прибытия, но убить осень, которая так смело привлекает к себе внимание смертных с первого же года службы на новом месте, не взглянув на него на сцене, было бы преступлением. Беда была в том, что его первые шоу произвели такой фурор, что билеты на последние были уже раскуплены, вот Ризли и пришлось ждать в надежде, что один билет удастся достать. «Ничего, возьму его сразу после шоу прямо в гримерке, ему некуда будет деться», — небольшую задержку Ризли мог себе позволить. Он прибывает в театр с опозданием и проскальзывает на место, на которое фонтейнский герцог бы недовольно цокнул, но для Ризли оно выгоднее некуда — скрытая в тени галерка, откуда его запах на сцену смог бы донести разве что ураганный ветер. Ризли знает про эту осень все — ни на одного из своих противников у него не было столь толстого досье. Как и Ризли, он родом из Фонтейна, и теперь его зовут Розье, в честь любимого цветка. Его хранитель — сестра-близнец. Ризли знает, при каких обстоятельствах они умерли, прежде чем Фурина даровала им бессмертие, и сколько им было лет. Он знает, что у близнецов был брат. Он знает, как их звали при жизни, какой эта жизнь была, и про самую главную слабость Розье — его желание — он тоже знает. Ризли знает про эту осень все то, о чем на самом деле зиме знать не нужно, но опытный охотник ценит любую информацию. Сейчас он смотрит на артиста, чье лицо скрыто полумаской кота, сделанной будто из черненого серебра. Он одет ярко и вызывающе и голосом заигрывает со зрителями. Все видят «господина Росселанда», уверенного в себе талантливого иллюзиониста, Ризли же не может отделаться от давно сложившегося в разуме образа хрупкого юноши, бегущего на сцену от несвободы и одиночества. И все же, несмотря на знания о подноготной, какую раскрывают не каждому другу, через какое-то время Ризли чувствует, что очарован охватившей театр магией. Она повсюду, на сцене, в зале — магия пропитала сам воздух. Шарм и обаяние Росселанда пленяют, иллюзии вызывают восторг, он экспрессивен, и его энергия пламенем охватывает зрителей. Росселанд вовсе не бежит на сцену, он сценой живет. Фонтейнский аристократ Ризли, завсегдатай столичных театров, давно не получал такого удовольствия от шоу. Ризли поднимает брови, ощутив себя под куражом, он заражен задором и возбужден. Хочется понять, как Росселанд проворачивает свои трюки, и хочется никогда не разгадать его тайн. Хочется вечно смотреть на сцену и хочется настичь его, чтобы сейчас же лишить жизни голыми руками... Ризли встряхивает головой. «Что за пыльцу ты здесь рассыпал, Росселанд... Розье?» — хмурится он. Взяв под контроль эмоции и не отводя взгляда со сцены, вместе со всеми Ризли рукоплещет и кричит «Браво!» Пока ассистенты сменяют декорации, Ризли следит за зрителями: общее восхищение очевидно, многие на представлении не впервые, кто-то взволнованно обсуждает с соседями, что наконец-то разгадал тот или иной трюк, на этот раз точно. На сцене появляется новый реквизит — большой шкаф и генератор случайных чисел. — Финальный номер! — восклицает один голос. — О, вот бы выбрали меня! — вторит ему другой. Росселанд поддерживает общее предвкушение: — О-хо, завсегдатаи шоу уже догадались, какой номер будет следующим. — Иллюзионист щелкает пальцами, в его руках возникает колода карт, на губах играет загадочная улыбка. Губы Росселанда — единственная не скрытая под маской часть лица — особенно привлекают внимание. Розье вынужден блюсти инкогнито, но у него богатая мимика, и, лишенный возможности играть взглядом и бровями, артист носит на губах блеск, скромный, по сравнению с остальными деталями костюма, но неизбежно приковывающий взгляды. — Внимание! Перед вами два ящика, один здесь, другой — в проходе в зрительном зале. — Софиты освещают второй шкаф в партере, появление которого Ризли не заметил. — И нас ждет... — Росселанд понижает голос и шепчет единственное слово, будто делится интимной тайной: — обмен. Я и выбранный наудачу зритель войдем каждый в свой ящик, а через минуту, — изящные пальцы в перчатках делят колоду надвое и, запустив вверх две арки из карт, ловят их в такие же ровные половинки, — поменяемся местами. Следите за ящиком перед вашими глазами, и не дайте мне сжульничать. — Щелчок, и карты исчезают. Пока зрители смеются, Росселанд дергает ручку генератора. — Итак... Балкон, литер О., ряд I, место X! Ризли с любопытством следит за действом — неужели и правда каждый раз в номере участвуют случайные люди? Мысль прерывает вспышка света, на миг ослепившая его. Зима промаргивается, привыкая к софиту. На него устремлены завистливые и любопытные взгляды соседей, а к его ряду подходит человек в маске. — Поздравляю! — Росселанд смотрит со сцены точно на него. — В течение целой минуты Вы сможете лично испытать на себе действие магии! Прошу, мой ассистент проводит Вас. Ризли с напряженной улыбкой смотрит в ответ и поворачивается к ассистенту. — Идемте, — соглашается он. Путь до партера неблизкий, и вокруг ни души. Ризли мог бы сбежать хоть сейчас, хоть прямо у всех на глазах — фонтейнский аристократ не раз позволял себе выходки, которые его человеческое окружение списывало на герцогские причуды. Вот только любопытство пересиливает осторожность.  Ассистент открывает дверь в партер и пропускает Ризли вперед. Теперь он смотрит на Росселанда снизу вверх — тот так близко, что можно различить цветки в букете, появившемся у иллюзиониста в руках, пока Ризли водили по лестницам. Сейчас зиме хватило бы секунды, чтобы отправить его домой, но здесь, под светом софитов, Розье был в полной безопасности. — Вот и они! — Росселанд явно чем-то развлекал зрителей — букет в руках ему под стать: фантастически черные розы и глубокого пурпурного цвета сирень. И где достал в такое время? Или цветы — лишь иллюзия? — Мы успели соскучиться по Вам, месье. Правда? — В ответ от зрителей раздается согласие и смешки. — Извините, внутри ящика может быть тесновато — думаю, Вы самый высокий человек из тех, что войдет в него. И хорошо сложенный к тому же, — артист почти мурлычет, провоцируя хихиканье и свист. — Мой реквизит весьма хрупкий, месье, прошу Вас, будьте аккуратны. Вам не нужно ничего делать, но что бы ни происходило, главное — не выходите из ящика, пока мой помощник не откроет его. Договорились? Играя знакомую его друзьям роль, Ризли позволяет себе оскал вместо улыбки. — Я всегда очень нежен с хрупкими вещами, когда меня хорошо просят, месье. Росселанд давится смешком, округляя губы в обескураженную «о», и Ризли сильнее всего за вечер жалеет, что верхняя часть его лица скрыта за безэмоциональной маской. Ассистент открывает двери, Ризли заходит внутрь и оказывается в маленькой зеркальной комнате: семь зеркал отражают его во весь рост, восьмое — внутренняя дверь. — Месье! — окликает его Росселанд, являя белые зубы. — Будьте осторожны. Как знать, куда магия может занести, если прервать ее до срока? Может, даже в крепость Меропид? До того, как двери захлопываются, а Ризли успевает что-нибудь предпринять, слышит напоследок разговоры зрителей: — Меропид? Это в Фонтейне? — Это из фонтейнской легенды, его не существует, ха-ха. После голоса стихают, свет гаснет, со всех сторон слышится громкая музыка — только для него. Ризли ощупывает стены, и свет загорается снова — яркий и слепящий. Он пытается понять, где проклятая дверь, но слепо тычется в свое отражение. Росселанд знал, кто он, знал, что на том месте вместо уступившего свой билет за немалые деньги человека будет Ризли, и заманил его в ловушку. Случайные числа и зрители? Ризли поверить не может, что допустил, что это могло быть правдой, и теперь имеет редкую для любого смертного и бессмертного возможность увидеть сразу с восьми ракурсов, как выглядит, ощущая себя самонадеянным глупцом. Свет издевательски мигает в такт примитивной дразнящей мелодии, и Ризли, сжимающий и разжимающий кулаки, предпочитает потратить оставшееся время на то, чтобы признать, что осень обвела его вокруг пальца, и принять это. Музыка обрывается, свет гаснет, двери открываются, и на зиму обрушиваются аплодисменты зрителей, жар софитов, и, как гром среди ясного неба, его смертные приятели, настоящие аристократичные олухи — они обступают его со всех сторон, не оставляя возможности посмотреть на шкаф, в котором должен был возникнуть Росселанд. — Ну и везунчик же ты, герцог! — Полегче ты, Дравин! — Осаживает наступившего ему на ногу Шмит. — Поздравляю с возвращением, Ризли! Ты обязан рассказать нам, что происходило внутри. — А это Росселанд просил передать тебе. Все трое галдят одновременно, Ризли машинально принимает в руки какой-то одинокий цветок и пытается протиснуться мимо друзей, чтобы взглянуть в проход в партере. Когда ему это удается, к щекам приливает жар, а стиснутые ладони покрываются коркой льда. Вместо Росселанда в шкафу стоит огромный нелепый толстый кот из картона с оскалом во всю морду и плакатом:

ДО ВСТРЕЧИ В НОВОМ СЕЗОНЕ 

Ризли озирается по сторонам, будто Росселанда все ещё можно найти на сцене, но видит только множество букетов и тот самый — черно-пурпурный — тоже. Не иллюзия. Всего лишь подарок от богатого поклонника, оставленный в куче остальных. Вырвавшись из чужих рук и игнорируя рукоплещущую в тщетной надежде на возвращение иллюзиониста толпу, Ризли несется к гримеркам. — Господин! Вам туда нельзя, господин! — кричат ассистенты. Ризли игнорирует их, распахивая одну за другой все двери в служебном коридоре, пока не добирается до подписанной «г-н Росселанд». Внутри — полная пустота, разве что на полу валяется несколько перьев, мишура, пустой мешок и прочий мусор, выдающий, что осень здесь все же была, но также утверждающий, что собиралась она без какой-либо спешки. Ризли вновь стискивает кулаки и только теперь замечает, что все это время не выпускал из руки цветка. Стебель наполовину обморожен, но сам цветок каким-то чудом не отвалился. Радужная роза. — Господин, — умоляет замерший в пяти шагах от него ассистент, — Вам нужно уйти. Ризли достает несколько монет и протягивает человеку. — Скажи, куда отправился месье Росселанд? Ассистент облизывает губы, но молчит. Ризли добавляет еще. — В Нувеллиста, — сдается он, принимая мору, и робко предлагает: — Вам понадобится экипаж? Усмехнувшись, Ризли разворачивается, медленно идет по коридору и бросает в ответ: — Не стоит. Уж пять минут я пройдусь. Зима аккуратно подносит к носу нежный бутон, вдыхает. Ни у одного флориста или аристократа здесь не водилось радужных роз. Последний раз он чувствовал этот запах десятки лет назад.

***

В тот вечер осень, до последнего бившаяся с наступающей зимой посреди мощеных улиц, окончательно покинула столицу. Ризли третий день преследовал его по лесам и полям. Ни в какого Нувеллиста он тогда не пошел — там бы его ждали приятели, которые задержали бы его на добрый час... А то и на весь вечер, будь Ризли дураком, согласившимся, к тому же, выбираться из театра в сердце столицы в любезно предложенной карете. Он лишь заглянул в гостиницу, взял все необходимое, заплатил Гавриле на неделю вперед и ушел. Сдержанные шпионские игры уступили место настоящей охоте. Розье владел луком. И хотя правила их мира были таковы, что увядающее время года находилось в роли жертвы, Ризли не исключал риска получить стрелу в ногу. Бывало, и заяц мог вспороть бок борзой. Убегая, осень одаривала робкой оттепелью деревенских и лесное зверье. Ему б уйти в тень и оставлять как можно меньше следов, а Розье вел себя то ли бесстрашно, то ли отчаянно. Но Ризли не давал ему продыху, и время поблажек не делало — как всякое уходящее время года, Розье слабел. Ризли отлично были знакомы симптомы — лихорадка, учащенный пульс, невозможность и мизинцем пошевелить на самых поздних стадиях. Не будь они подчинены жестокому циклу природы, умирать бы им, как старым животным, забившись в темную нору. В таком состоянии клинок врага дарил избавление от агонии — вместе с путевкой домой по лей-линиям, в царство сна, в крепость, скрытую под толщей воды. Несколько месяцев время года, спящее в стазисной камере, оберегал хранитель, пока оно не просыпалось живым и здоровым и разве что ужасно голодным и первое время мучимым слабостью. В крепости большую часть времени царила жизнь: там, под водой, противоборствующие времена года не могли встретиться, и ни одна осень не смогла бы побеспокоить лето, а весны — зиму. Беда была в том, что для человеческого разума смерть страшна и противоестественна. Поди докажи своим инстинктам, что надо просто замереть и позволить убийце спокойно сделать его работу, что смерть будет всего лишь временной. А каждый из них когда-то был человеком, однажды умершим по-настоящему. В этом крылась одна из причин, по которым они из раза в раз убегали друг от друга и умирали в бою. В последние пару дней Розье сбегает в деревню, где Ризли не смог бы прикончить его, только не на глазах у смертных. И одной ночью остается у двух сердобольных женщин с подобранной девчушкой и парой кошек на воспитании. Если бы Розье знал, сколько связей Ризли приобрел за эти годы, выбрал бы другой дом. Зима является на порог утром, когда в деревне уже вовсю кипит работа. — Bonjour, мадам Лизавета! — машет Ризли вышедшей из хлева женщине. — Батюшки! — Всплеснув голыми руками, та в валенках, как может, торопится открыть калитку. — Вот уж не ожидали увидеть Вас, господин! Ризли заявляет, что в Жадрино только проездом и не мог не заглянуть, чинит, не принимая возражений, дровяную машину, которая отчего-то перестала складывать дрова в поленницу (здесь его аристократической причудой было увлечение механизмами), и слушает рассказ про болезного, невесть откуда взявшегося фонтейнского юношу. Когда заходят в дом, болезный юноша достает из-за уха девочки лет семи веточку рябины, и та радостно хлопает в ладоши, но, завидев гостя, срывается со скамьи и бежит к «господину Ризли». Ни Лизавета, ни бойкая маленькая Машенька, ни Настасья, хлопотавшая в кухне, не замечают, как меняется лицо их нового знакомого, зато Ризли наслаждается зрелищем — страх, злость, неверие, снова злость перемешиваются, как по неосторожности слившиеся на бумаге акварельные краски. Весьма скоро Розье овладевает собой, прячет напряжение под очарованием, а с чем не справляется, то люди списывают на болезнь и стеснение перед новым гостем. Ризли помогает поставить самовар, проверяет робота-судомойщика, барахлившего в прошлом году, да посматривает на Розье, который, даром что безоружный, кажется, скоро прожжет в нем дыру одним лишь взглядом. Здесь, не на сцене, льдисто-лиловые глаза Розье — самая яркая и искренняя часть лица. Перед уходом Ризли Машенька начинает капризничать, так что он обещает ей: — Я еще загляну к вам до Нового года, и в следующий раз расскажу тебе сказку про героя Фонтейна. — Это про какого? — Склоняет она хорошенькую темную головку. — Про очень смелого заводного пингвиненка по имени Пер, который тайно живет в мире таких же заводных пингвинов и всегда заботится о своей семье. — И, будто какая-то идея только сейчас приходит ему в голову, зима поднимает взгляд на ставшее мертвенно бледным лицо Розье. — Знаете что, месье, я пройдусь по деревне еще немного и отправлюсь в столицу. Если желаете, подвезу Вас, у меня там есть хороший знакомый доктор. Надумаете — подходите к озеру через пару часов. Намотав ненужный ему при такой погоде шарф, Ризли прощается с женщинами и уходит.

***

Ризли ждет не на берегу, а в чаще, подальше от глаз смертных, но это не мешает Розье найти его, а ему — почувствовать приближение осени. Их силы тянет друг к другу как магниты. Розье приходит до зубов вооруженным — затем Ризли, коротавший время за смазыванием собственноручно созданных боевых перчаток, и дал ему эти два часа.  Лук в руках, на лбу испарина, щеки горят, взгляд полон тлеющего огня. Розье что раненный зверек, доведенный до отчаяния. Право слово, когда Ризли убьет его сегодня, это станет жестом милосердия. — Заинтересовались сказками, месье? — Где мой брат? Розье на светскую беседу не настроен, как жаль. — О, Фремине все эти годы был в моих руках. — Жесткая улыбка на лице Ризли не раз вызывала у его соперников ужас, и Розье не становится исключением. — Ты!.. Розье посылает в него первую стрелу, от которой Ризли уворачивается с легкостью, в то время как иллюзионист бросает между ними капсулу и та взрывается красным дымом. Осень не видно, и вторая стрела бьет резче, на этот раз Ризли просто везет. Резко вытянув левую руку, он стреляет тремя болтами, веером вылетевшими из металлического кулака. И слышит вскрик. Он псом кидается на запах крови, увядших роз и трута, пытается вслепую поймать Розье. Удается скользнуть ему по плечу и, видимо, болт попал в ногу, иначе тот отскочил бы в сторону, но теперь Ризли не составляет труда, схватив его, прижать спиной к своей груди. Розье горит и тяжело дышит, трепыхается из последних сил в руках излучающей смертельный холод зимы. В рассеивающемся тумане Ризли замечает в ловких пальцах задыхающейся осени игральную карту. Пока тот не выкидывает еще какой-нибудь трюк, зима стискивает его резче и шепчет на прощание: — До встречи в новом сезоне. Ризли выпускает из перчатки когти, страшно вонзающиеся в чужую грудь, и прикрывает глаза, пока человек в его руках болезненно хватает последний глоток воздуха, прежде чем исчезнуть. Зима отступает на шаг, взволнованно, как всегда, наблюдая, как все, чем была осень, тает, обращается в горящую пламенем фею и устремляется прочь. Отвернувшись от следов своего преступления, смаргивает вспышку красного на белом — дым, магию, кровь, — отходит подальше и опускается коленями в чистый сугроб. Снимает перчатки не глядя, погружает ладони в снег, чтобы зачерпнуть горсть, остудить лицо и выпить ледяную воду. Смыть с глотки запахи огня, сухоцветов и мертвой листвы. Зубы сводит, немеет корень языка, тело сковывает бессилие. Ризли позволяет себе лечь на спину, положить на живот сведенные дрожью руки и смотреть на слепяще-белое зимнее небо… И осторожно, так, чтобы желание не обратилось слабостью, думать о возможности выйти из этого круга.