Метель в тоскливом октябре

И мысли в голове волнуются в отваге,

И рифмы легкие навстречу им бегут,

И пальцы просятся к перу, перо к бумаге.

Минута — и стихи свободно потекут.

Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге,

Но чу! — матросы вдруг кидаются, ползут

Вверх, вниз — и паруса надулись, ветра полны;

Громада двинулась и рассекает волны.

Плывет. Куда ж нам плыть?..

А.С. Пушкин

Сила осени обжигает Ризли и растекается по венам огнем, вызывая пьяное головокружение. Зима крепко сжимает ладонь Розье, ловя мушки под закрытыми веками в ожидании, когда его собственная магия ринется наружу. Едва это происходит, он отпускает его руку. — Что ты сделал?! — Розье, тяжело дыша, отшатывается от него, забирая с собой шлейф пламени, роз и листвы. Линетт ловит его за плечи и злобно сверкает на зиму глазами, прижав к голове кошачьи уши. На щеках осени играет здоровый румянец, он поднимает к глазам дрожащую от возбуждения ладонь и осматривает ее. Если там были свежие мозоли и раны, они исчезли. — Обмен, — говорит Ризли и широко улыбается. — Как самочувствие? Розье поворачивается к сестре и мягко сжимает ее руку. — Я в порядке, — говорит он ей подрагивающим голосом, и живо поворачивается к Ризли, требуя: — Как? Зиму колотит от прилива энергии; никаких сбитых костяшек, скула не ноет, голова не болит. — Это — наши истинные способности. И кое-кто настолько не хочет, чтобы мы знали о них, что построил вот это, — распахнув руки, Ризли поворачивается вокруг себя. — И приказал своим стражам, — он тыкает в сторону двери, в которой исчезла Клоринда, — удерживать нас от этого. — Почему ты не высосал из меня все силы? Я лично знаю, что обычно работает все иначе. — Сейчас я слабее тебя, так наши силы пришли к балансу. Я мог бы истекать кровью, а ты, держа за руку, спас бы меня, не почувствовав почти никакого дискомфорта. Проблема в том, что наша магия подчинена циклам, и в какой-то момент я начал бы лишать ее тебя. Поэтому необходимо четыре времени года. — Необходимо для чего?.. — Чтобы сбежать из крепости и не стать одноразовыми. Именно так Арлекино долгие сезоны была осенью до изобретения стазисных камер. Воцаряется оглушительное молчание. — Ты хочешь сбежать из крепости Меропид, — произносит Розье. — Именно. Осень переглядывается со своим хранителем. Затем они оба переводят взгляд на Пера. — Такая возможность правда есть, — отвечает он тихо на незаданный вопрос. — Выйти на поверхность не сложно, главная задача — выжить. — Я все объясню вам, — спешно возвращает к себе внимание Ризли, — но для начала нужно решить одну проблему. Забинтуй руку обратно и ударь меня, — зима показывает на свое лицо. — А? — Я не знаю, сколько минут у нас есть, а до прихода Клоринды мне необходимо вновь получить симпатичный свежий синяк. Хмурый взгляд осени все еще полон недоумения. Ризли поднимает брови. — Тебе представился уникальный шанс наконец-то мне врезать. Ну же, Розье. Мои когти, грубые провокации... Уборная, в конце концов. Едва он заканчивает, как перед ним появляется напряженная, как пружина, Линетт, и ее незащищенный кулак впечатывается в его скулу. — Линетт! — Слышит Ризли, смаргивая звезды и слезы. Зима поднимает пальцы к горящей скуле, не касаясь ее, в то время как Розье с беспокойством осматривает руку сестры. Только румянец на щеках выдает напряжение на ее безэмоциональном лице, пока она позволяет брату беспомощно касаться ее ладони. — Неплохо, — говорит Ризли. — Всегда пожалуйста, — спокойно отвечает Линетт. На этот раз злобный взгляд зима получает от Розье. Два яростных котенка, друг за друга готовых своими маленькими клыками перегрызть врагам глотки. — Могу что-нибудь охладить, чтобы приложить к руке, — примирительно предлагает зима, пока его скула пульсирует свежей болью. — Не стоит, — отвечает Линетт. — Давай! — требует Розье. — У меня есть, вот... — Пер достает из кармана какую-то сложную деталь — единственное, что Ризли может сказать о ней, что она из металла. — Только надо обернуть во что-то. — Прекратите этот цирк! — не требующим возражений тоном приказывает хранительница, отстраняясь от Розье. Хвост хлещет ее по ногам. — Последнее, что должна увидеть Клоринда, когда вернется, это лазарет. Ризли подносит руку ко рту, кашлем маскируя усмешку, вызванную плясками вокруг слегка поврежденных костяшек. И все же что-то в такой заботе кажется трогательным. А для крепости Меропид — до боли нормальным. Линетт переводит взгляд на зиму: — Расскажи про свой план. Он вновь становится серьезен. — У меня есть твердые основания полагать, что можно выжить без стазисных камер, используя тот же закон, по которому магия всех времен года уживается в одном страже. Если объединить зиму, весну, лето и осень, они смогут создать идеально сбалансированную систему, в которой при необходимости могут поддерживать друг друга до бесконечности. — Взявшись за ручки? — скептически поднимает бровь Розье. — Именно, — кивает Ризли. — А с Аждахой своими милыми идеями ты уже поделился? — спрашивает Линетт. — О нет, с Аждахой это дело не выгорит, — честно отвечает Ризли. — В ближайшие лет пять сбежать мы не сможем точно. Говоря откровенно, план может занять годы. Но у меня есть идеи, как Аждаху заменить. Юкитсуру, моя весна, давно в деле. Если вы согласитесь, нас будет уже шестеро, и останется только ждать подходящего лета. Так же, как я ждал тебя, Розье. Осень сводит брови. — Что ты имеешь в виду? — Ты зал, что Лини попадет в Снежную? — сощуривается его хранительница. — Нет, — качает головой зима. — Но я предположил, что с вами можно будет сотрудничать, как только Пер узнал Розье на фото. И личное взаимодействие с тобой меня в этом убедило. Вы все уже нашли в себе смелость однажды сбежать из тюрьмы. Ты силен, Розье, и способен держать свою силу в руках, когда цель стоит того. И договариваться с другими, независимо от личного отношения. Что-то в Розье меняется… или же возвращается к норме, к которой привык Ризли: тело осени напрягается, выражение лица становится более закрытым. Возможно, не стоило быть таким откровенным. — О, так я, значит, заслужил доверие герцога? Польщен до глубины души, — цедит Розье вежливый яд, скрестив руки на груди. — Как удобно, должно быть, было устраивать свои провокации, держа в руках козырь в виде моего брата. Ставить условия для встречи, которая нужна была тебе, и для переписки, которая тоже нужна была тебе. Практично, а главное, увлекательно. — Лини... — беспомощно зовет Пер. Ярость осени, направленная на зиму, отходит на второй план, когда он поворачивается к брату, чтобы отпустить себя и молчаливым прикосновением к его плечу дать понять, что тот совершенно не виноват в том, что стал оружием против Розье. Зима выдыхает, отражая жест осени — руки сами складываются в защитном жесте, от презрения Розье хочется отгородиться. Ризли ловит себя на мысли, что странным в начале встречи ему показалось то, что, протягивая ему руку, Розье смотрел на него без подозрения и сдержанной злости. И понял он это лишь тогда, когда все вернулось на круги своя — теперь закрытость Розье ощущается контрастно, как душ, в котором внезапно перекрыли горячую воду. — Не буду отрицать, что вел бы переговоры с тобой совсем иначе, если бы Пер не был моим хранителем, — говорит зима ровно. — И в таком случае на это понадобилось бы больше двух осеней. Тем не менее, у меня были причины и возможность устраивать эти провокации, и я совру, если скажу, что сожалею. Розье сжимает в кулак свободную руку. Ризли продолжает: — Но я продолжил бы передавать вашу корреспонденцию и устроил бы вам встречу, даже если бы решил, что с тобой побег невозможен. — Да что ты, — едко усмехается осень. — Зачем? — недоверчиво спрашивает хранительница. На какое-то мгновение Ризли ощущает беспомощность. С одной стороны, близнецам подавай честность, а с другой — принять они ее не готовы. С самого детства языком, которым они общались с чужаками, был язык условий и взаимной выгоды. Зима заставляет себя разомкнуть руки. — Затем, что это правильно, и я могу это сделать. Вы должны были остаться вместе, а вот этого, — Ризли показывает назад, в сторону амфитеатра, — никогда не должно было существовать. Розье с подозрением щурится. Затем прикрывает глаза на пару мгновений и вновь поворачивается к брату, на этот раз в поисках поддержки. — Я верю Ризли, — говорит Пер. Ни зима, ни его хранитель не склонны были разговаривать о чувствах. Ризли просто знал об отношении Пера и тоже доверял ему, но отчего-то вслух озвученное трогает его сильнее, чем он ожидал. — В целом, у вас еще полно времени, чтобы подумать, — переводит тему Ризли. — С тобой мы увидимся осенью, Розье, а вот от вашей встречи осталось не так много времени. Зима поворачивается, чтобы уйти в свой угол и вернуть семье хоть немного приватности, которую у них отнял, но его останавливает Линетт: — Почему глава стражей согласилась устроить эту встречу? И кто такая Навия? Ризли замирает, сжав кулаки. Кошачьи уши, оказывается, полезная вещь. Поворачивается обратно. Смотрит на внимательные лица близнецов и сочувствующее — Пера. Вздыхает. — Навия была летом до Аждахи. Клоринда — осенью. Навия, Юкитсуру и я планировали побег. У Клоринды был иной взгляд на устройство Меропида, так что она стремилась стать стражем. Но Навия знала Клоринду, еще когда была человеком, поэтому была уверена, что ее тоже можно будет убедить бежать. А Клоринда, наоборот, хотела убедить Навию отказаться от риска. Все закончилось тем, что Клоринда, пытаясь Навию остановить, ненамеренно привлекла к ней внимание стражей. Навию и Сильвера, ее хранителя, арестовали. При допросе она разыграла безумное лето, которое собиралось выйти на поверхность в одиночку, да еще и подстроила все так, будто ее удалось поймать из-за бдительности и законопослушности Клоринды. Я никогда не видел Навию, но только благодаря ей на нас с Юкитсуру не пала и тень подозрения, а ее подруга получила безопасность, став стражем, как и хотела. И теперь носит в себе вину, от которой вряд ли когда-нибудь избавится. Во взгляде Розье потрясение, Линетт напряжена. Никому не нужно пояснять, что произошло с летом и ее хранителем — они все это уже видели. — Я думаю, и так ясно, что будет, если нас раскроют, — продолжает Ризли. — Мы были крайне беспечны в тот раз, поэтому теперь я не делаю таких предложений кому попало. И я не стал бы рисковать заводить этот разговор после второй же осени, если бы мы уже не были связаны благодаря Перу. Если вы откажетесь, все останется по-прежнему — письма раз в год и минимальные риски для жизни при соблюдении законов крепости. Оставив близнецов в задумчивости, Ризли возвращается на свое место, вновь садясь к ним спиной. Смотрит от нечего делать на часы, перебирает звенья цепочки, пока та не нагревается. Он дорого заплатил Шарлотте, чтобы она придумала, как выманить Клоринду в зимнее крыло, но не ожидал, что хранительница выиграет им так много времени. Благодарность мешается с беспокойством, пока он отсчитывает минуты. Наконец, Клоринда возвращается, напряженно смотрит на Ризли, а тот отвечает подозрением во взгляде, вновь кутаясь в плащ и разыгрывая зиму, едва выползшую из стазиса. Но главе стражей не до него: мимоходом взглянув на его синяк, она слегка расслабляется, нетерпеливо выгоняет зиму и его хранителя в коридор, а сама забирает «Розье и Клошетт». Ризли на них не смотрит и старается не вслушиваться — ему самому не хотелось бы, чтобы его слезы видел враг. Как только они оказываются в комнате, Пер с покрасневшими, опухшими глазами и красными пятнами, еще не сошедшими с белой, усыпанной веснушками кожи, говорит: — Они согласны. Мы пришли к этому еще двадцать семь минут назад, но Лини решил, что если сказать сразу, тебе будет сложнее притворяться уставшим и больным перед Клориндой. Ризли чувствует, как лицо неудержимо расплывается в улыбке. — Пер, твои брат и сестра просто чудо, знаешь? Не в силах ответить, хранитель порывисто всхлипывает, но тоже улыбается.

***

Ризли телепортируется в родной лес на рассвете и вот уже вторую осень подряд пренебрегает своей традицией; чем скорее он найдет Розье, тем скорее все встанет на свои места. В сущности, на обсуждения у них впереди еще добрых полмесяца, но мысли о том, чтобы сейчас неспешно гулять, наслаждаться чаем и ждать заката, отвергаются им. Нынче он чувствует себя как эталонная зима — та, что отправляется по следу осени, едва выходит на поверхность. В столице он оказывается за полдень. Заселяется в Дом Рогова, чтобы оставить вещи, и замечает в гостинице афишу: на него мчится пара лошадей — одна черная, вторая белая, под звездным небом, как под магическим пологом, они несут богатые снежнянские сани. Дата последнего представления — через семь дней! Ризли цокает. — Гаврила! Будь другом, пошли сегодня кого-нибудь купить билет на шоу Росселанда. На последний день, но если мест не останется, скажи брать на любой. — Непременно, господин Ризли. Да только думаю, билеты будут. — Кто знает, кто знает… Он становится популярнее с каждым годом. — Ваша правда… — с некоторой неуверенностью отвечает управляющий. — В этом году ни одного старого номера. В комнате зима прячет глаз бога, перед зеркалом оправляет ворот рубашки с жилетом и отправляется на поиски осени. К его удовольствию, следы Розье ведут в Нувеллист. Предвкушая горячий чай и плодотворную беседу, Ризли поднимается на второй этаж, заводит разговор с портье, чтобы осень смогла заранее заметить его, затем, повернувшись к залу, ищет взглядом Розье... и находит. — Герцог! — радостным медведем орет Дравин. Пока Ризли пытается совладать с удивлением, его замечает не только хмурый Розье, но еще и Шмит, и Итер, и весь Нувеллист. Архонты... Если бы Ризли намеренно не мешкал в гардеробной, ускользнул бы, едва заметив честну́ю компанию! Взяв себя в руки, зима улыбается и уверенно идет к большому столу. Без всяких церемоний Дравин заключает его в объятия и, отпуская, крепко хлопает по спине. Шмит протягивает руку, Ризли тянется, было, в ответ, но, соображая в самый последний момент, что здороваться придется ещё и с осенью, отдергивает ее. — Ах, чуть было не забыл. Доктор запретил мне рукопожатия. Шмит смотрит обескураженно, затем усмехается, качая головой. — Опять твои шутки, Ризли. Ну, садись, надеюсь, история будет занятной. Официант как раз подносит стул, а за столом, уставленным, как на Новый год, происходит возня, чтобы освободить место. Больше всего свободного пространства оказывается подле Розье, ранее усаженного возле Итера, подальше от Дравина со Шмитом, зато теперь аккурат рядом с осенью поставлен стул зимы. Дравин и Шмит его приходу однозначно рады, по Итеру же видно, что он скучал, вот только напряжен — явно ожидает от Ризли всяких глупостей, которые обычно его бы позабавили, но когда за столом его кумир, непредсказуемость приятеля не сулит ничего хорошего. Розье же как всегда в обществе — картина: мягкая улыбка, легкий смех, а за ними — и нетерпение, и настороженность, и досада. И невыносимый аромат листвы и цветов. Прости, Розье, я бы и сам рад поговорить tête-à-tête, но так сложились обстоятельства. Он заказывает себе ребра на гриле. Раз уж так вышло, что попал в компанию, Ризли планирует насладиться ужином. Если же иллюзионисту что-то не понравится, тот всегда может сказаться больным. — Так что с твоей рукой? — спрашивает Дравин. — Может, представишь меня сначала? А то я свалился на вас как снег на голову. Осень едва слышно давится смешком, прячась за стаканом, и спешит сделать глоток того, что у него там налито. Когда Ризли знакомится с Розье, а Розье — с Ризли, зима рассказывает чепуховую историю о том, как рыбачил в полынье, увидел щуку, да и сунул руку в ледяную воду. А что до того, где полынью нашел, так он только вернулся с севера, там уже вовсю разгулялась зима. — Поймал щуку-то, небось, а она тебе: «Отпусти меня, Ризли, сделаю все, что ни попросишь!» — посмеивается Шмит. — Какое там, — отмахивается Ризли. — Думаешь, я сам решил голыми руками рыбу ловить? — Так а кто ж тебя надоумил? — Да вот, шел я по лесу со снастями, а тут лисичка пробегает, рыжая такая, пушистая, и говорит: «Мил человек, в этом озере рыба ни в сеть, ни на удочку не ловится!». Я ее спрашиваю, как же мне рыбачить, а она отвечает: «Опусти в прорубь хвост и приговаривай, мол, ловись рыбка, большая и маленькая». За неимением хвоста пришлось рукой жертвовать, так я едва и не остался ни без рыбы, ни без руки. Шмит и Итер давно привыкли к чуши, которую Ризли городил в красках и лицах, и знали, что того ни о чем серьезном спрашивать нельзя — ни где он провел последние полгода, ни почему вдруг без предупреждения исчезал из города и возвращался спустя неделю. Розье же все эти истории слушает с выражением между «Да что и на кой, Бездна тебя побери, ты несешь?» и невольным восхищением. И только Дравин под конец бубнит: — А когда я тебя на рыбалку звал, ты отбрехался, что не рыбачишь. Итер хихикает, Розье вскидывает бровь, а Шмит, с улыбкой качая головой, берет Дравина за руку, переплетая их пальцы. Ризли уверяет: — Прости, друг, теперь я точно не рыбачу. Разговор едва не сворачивает на обсуждение рыбацких принадлежностей, и зима спешит перевести тему. К примеру, на прошлое Розье. Интересно, как осень справляется с людским любопытством? — А Вы, месье, давно уехали из Фонтейна? Я уже и не припомню, сколько лет не возвращался на родину. Скучаете по ней? Розье, повернувшись к нему, отвечает колючим взглядом, для остальных замаскированным милейшей улыбкой. — Пару лет как. Признаться, единственное, по чему скучаю, фонтейнская кухня, но в Нувеллисте достойный выбор блюд, так что вдали от дома я не страдаю. А Вы, месье? — Да, ребрышки здесь отменные. На мой вкус, даже лучше, чем в Фонтейне, но, может, я и забыл, какие они там. Есть, однако, то, чего в Снежной днем с огнем не сыщешь. Весь стол ожидает от Ризли занимательного продолжения. — Чего же? — спрашивает осень. — Когда жил в Фонтейне, очень любил походы в театр Эпиклез, — начинает зима очередную историю, — самые светлые моменты моего детства были связаны с оперой. А перед театром, недалеко от фонтана Люсин, вся территория была усыпана радужными розами. Их нежный аромат — то, по чему я скучал все эти годы, — честно говорит он, прямо смотря в распахнутые лиловые глаза. — Думаю, я был бы невероятно благодарен тому, кто позволил бы мне ощутить его снова. Розье моргает, не сразу определяясь с ответом, и — надо же! — едва алеет щеками. Дыхание Ризли слегка сбивается, а сердце — из-за такой мелочи, какая же глупость — начинает биться быстрее. Кажется, что Розье, сидящий так опасно близко, должен слышать его не хуже, чем барабанный бой. И от этой мысли оно заходится еще скорее. Сколь просто, однако, спрятать от других искренность, когда девять из десяти твоих слов — ни к чему не обязывающая ложь. «Ах, беглые фонтейнские герцоги», — комментирует Шмит. Итер вздыхает, приняв ответ Ризли за очередной вздор. «Да есть в Снежной розы, — говорит Дравин, — вон, у Итерова отца даже черные растут, радужные точно найдутся». Теперь краснеет Итер, полностью отвлеченный собственным смущением. Розье, взяв себя в руки, легко отвечает зиме: — Что же, может, случится чудо, и Вы почувствуете их запах вновь? — Боюсь, без магии тут не обойтись, — тепло поднимает брови Ризли. — Тост! — объявляет Шмит, явно в заботе о младшем друге переводя тему с цветов, пока Розье не заметил неловкости Итера. Знал ли Шмит, что перед ним Росселанд? Или думал, что Итер поменял объект влюбленности с недостижимого артиста на простого смертного? — За исполнение желаний! И ты, герцог, пьешь с нами как полагается, хоть левой рукой, хоть правой. — Разве я отказывался? — поднимает зима ладони вверх. К этому моменту Розье, как и Ризли, пьет вино. Пока люди с удовольствием чокаются, времена года вспоминают о том единственном прикосновении в крепости на дне моря. Осторожное, легкое касание бокалов отзывается в кончиках пальцев разрядом электро.

***

Ризли прогуливается по Южному саду, в ожидании Розье любуясь мраморными статуями. Он никогда не видел фонтаны сада включенными, но статуи на ремурийские сюжеты, так любимые скульпторами доброй половины Тейвата, всегда радовали его взгляд. С раннего утра зима украшала столицу, и хотя дворники, конечно, уже успели прибрать аллеи, большая часть сада укрыта слоем снега, похожим на щедро добавленную в кофе молочную пенку. Белое небо, белая земля, черные ветки и черные дорожки. Ощутив приближение осени, Ризли поворачивается в сторону идущего к нему такого же контрастного Розье — черно-белого и аккуратного. И пока с ним не заговоришь, не узнаешь, что там пламя оранжевых листьев, золото искр, пурпур и пудра и серебро множества масок. — Кофейный домик или Чайный? — приветствует Ризли. Розье качает головой: — Скамейка. Кого-то утомило общество? Зима кивает. Они молча сходят с одной из главных аллей на неширокую дорожку и доходят до одного из спящих фонтанов. Зима подходит к скамье в углу, очищает ее от снега рукой в кожаной перчатке, и они садятся — так, что между ними могла бы поместиться еще одна пара осени и зимы. Ризли кладет на свободное место письмо, Розье подбирает его и прячет. — Пер тебе сказал? — спрашивает Розье у фонтана, выдыхая облачко пара. — Конечно, — отвечает Ризли его профилю. — У меня есть условие, — одаривает осень фонтан же легкой, как перышко, улыбкой, которая исчезает так же быстро, как пойманная на ладонь снежинка. — Ну конечно, — соглашается зима. Розье вдруг смотрит на него, и Ризли припечатывает лиловым, как заклятием. Человеческий образ осени начисто лишён украшений: ни цветов, ни брошей, ни лент, ни колец. Но глаза выдают его с головой — любое здравомыслящие существо сразу распознало бы в нем мага, ведь что, если не магия, способно так сильно очаровывать людей? — Ты знаешь про наше прошлое все, я же про тебя — ничего. — Не говорить о том, о чем собирался спросить Розье, было частью меропидского этикета. Его взгляд невольно становится печальным, извиняющимся, но осень моргает, отворачивается и требует: — Чтобы в этом вопросе мы были на равных, расскажи про свою жизнь и смерть. Ризли вздыхает. Он знал, что Розье заведет речь об этом, но знание тему легче не делало. — В истории моей жизни ты найдешь пугающе мало нового, а смерть... Вряд ли есть время года, для которого этот эпизод был бы веселым. С чего начать? Поколебавшись, осень отвечает: — Со смерти. Зима переводит взгляд на посаженный за скамейкой напротив молодой дуб, лишенный листвы, и скользит по его тонким черным веткам. — Казнь за двойное убийство. Он чувствует цепкий взгляд осени и рискует посмотреть на Розье. Тот хмурится: — Непросто, должно быть, после такого посещать суды в крепости. Ризли хрипло, лающе усмехается. — А для кого это просто, Розье? К тому же, в человеческой части Фонтейна к этому процессу относятся менее… творчески. Осень смотрит на черную землю, и на его лице проступает знакомое выражение отвращения и презрения, но направленное на этот раз не на зиму. Качнув головой, он спрашивает: — Что насчет жизни? Ризли склоняет голову вбок. — Не спросишь о моих жертвах? Розье вскидывает бровь и смотрит на зиму, как на идиота: — Я как раз собирался узнать о них. Некоторое время они смотрят друг другу в глаза. Первым взгляд отводит Ризли. Наступает его очередь беседовать с фонтаном. — Мои родители умерли, но мне повезло, и меня взяла на воспитание богатая аристократическая семья, спасающая бедных маленьких сирот. Правила дома были строги и в чем-то жестоки, но дети принимают мир таким, какой он есть, пока не подрастают и не узнают, что бесчеловечность приемной семьи простирается далеко за грань добра и зла. По закону те люди, к которым мы обращались только «месье» и «мадам», являлись нашими приемными родителями, но папой и мамой их никто не называл, и нас побуждали вести себя хорошо не только наказаниями, но и надеждой, что самые хорошие дети смогут попасть в настоящие семьи, где их будут любить. Но, как можно было догадаться, никаких «настоящих семей» не было, а как самые хорошие дети, так и самые плохие, став подростками, продавались Архонты знают кому, как щенки или скот. — С ровным выражением лица Ризли вновь смотрит на осень. — Поэтому я сбежал. Розье пальцами в перчатках через полы пальто впивается в колени. Температура вокруг него повышается. — Как их звали? — убийственно холодно спрашивает он. — Месье и мадам Бьен. Это не ваша приемная семья, Розье. Тот зажмуривается так, что перед глазами, должно быть, пляшут мушки, и только потом открывает глаза. — После побега ты вернулся, — утверждает он. — Именно, — почти спокойно говорит Ризли. — И убил обоих. — Хорошо, — выдыхает Розье. — Хорошо… Он откидывается на спинку скамейки и запрокидывает голову, вновь закрывая глаза. «Кап-кап», — раздается позади них, а ранее убранный со скамейки снег впитывается в землю водой. «Кап. Кап-кап». Двое сидят молча, пока городскую тишину не нарушает звонкое пение лесной птицы. Привлеченная теплом, но осторожная, на ветку дуба вспархивает синица. — Ризли, — зовет Розье, вновь припечатывая его взглядом. Зима настороженно смотрит в ответ. — Это не твой план, верно? Мы ведь пешки, да? Ризли задерживает дыхание. Розье должен был догадаться, и он догадался. — Помнишь… — начинает зима хрипло и сглатывает. — Помнишь вопросы, которые я задал год назад? Про Фурину. — Бездна… — выдыхает Розье и наклоняется вперед, уперев локти в колени. Зима и осень — беглецы, готовые выгрызать путь к свободе, ломая зубы. Их истории и профили столь схожи, что будь на их месте кто иной — кто-то наивный, кто-то, в ком не была уничтожена вера в чудо, — решил бы, что свела их судьба. Их судьбой была леди Фурина — морская богиня, умудрившаяся стать заложницей лишенного человечности дракона. Обратить в осень сбежавшего от семьи сироту, его брата отдать в хранители зиме, которая уже пыталась однажды выбраться из крепости, а несколько лет спустя свести их как врагов и надеяться, что в этот раз долгий, не единожды и не дважды обернувшийся провалом план сработает. Но что годы в сравнении с веками плена, а вокруг столько подопытных? — Расскажи мне, что будет, если мы сбежим. Чего они хотят? Устроить революцию руками восьмерых детишек? — Все революции устраивались руками детишек, — сухо усмехается зима. Розье его шутки не оценивает. — Говоря честно, я не имею понятия, что у них на уме, но не думаю, что мы такие одни. Проблема в том, что коммуникация возможна лишь между теми временами года, которые живут в одном крыле и могли бы договориться, но ничего не могут предпринять, поскольку снаружи умрут, даже если пересекут границы своих территорий и соберутся в одном месте целой армией. Либо между теми, кто служит на одной территории, но которым приказано друг друга убивать. Возможно, прямо сейчас те же планы обсуждают другие осень с зимой где-нибудь в Инадзуме. Или собираются обсуждать месяца через полтора — когда там наступает зима в нормальном климате. Или уже обсудили. В общем, в таких условиях сложно оценить, сколько нас — пешек, на которых возлагает надежды запертая в башне принцесса. И ее рыцарь. Розье цедит жесткую усмешку. — Арлекино. Зима кивает. — Мы действительно пешки, Розье, и до поры до времени будем делать те ходы, которых от нас ожидают, но это не значит, что мы обязаны остаться ими. Что насчет того, чтобы дойти до края доски и занять иные роли? Лично я рассчитывал на то, чтобы на поверхности выжить, а не броситься на Невиллета с мечом. Осень мастерски берет себя в руки, чтобы сосредоточиться на главном. — Как избавиться от Аждахи? — спрашивает он. — Очень просто, — отвечает Ризли. — Дать ему то, чего он хочет.