Метель в тоскливом октябре

Ведут ко мне коня; в раздолии открытом,

Махая гривою, он всадника несет,

И звонко под его блистающим копытом

Звенит промерзлый дол и трескается лед.

Но гаснет краткий день, и в камельке забытом

Огонь опять горит — то яркий свет лиет,

То тлеет медленно — а я пред ним читаю

Иль думы долгие в душе моей питаю.

А.С. Пушкин

Зима тормозит извозчика, не доезжая до сердца столицы. На город уже опустились сумерки, свет дня уступил место огням. Ризли подходит к пилларе напротив иного, не того, в котором выступал Розье, театра, коих в столице, больших и маленьких, было множество, и внимательно разглядывает афишу шоу Росселанда, выполненную на этот раз в мондштадском стиле: на белом коне сидит облаченный в доспех всадник с опущенным забралом и держит черное, как ночное небо, знамя с изображенной на нем нежной сесилией. Теперь, узнав о том, какой путь проходил оригинал каждой из афиш, Ризли заинтересованно разглядывает детали. Какой смысл они несли, как связаны были с каждым из театральных сезонов, какое задание отсылал художнику Розье — все это составляло очередную тайну, связанную с Росселандом. Зима примечает реку позади всадника и поднимает взгляд на реку настоящую, отделяющую его от центра столицы, самую широкую в городе. До последнего представления Росселанда целых тринадцать дней, и Ризли, наслаждаясь осенней ночью, не спеша идет к плашкоутному мосту. Начинается дождь. Ризли морщится, поднимает воротник пальто, который совершенно не спасает. Но через некоторое время сдается и расправляет плечи, принимая, что до гостиницы доберется промокшим. Столице Снежной меланхолично идет осень, гораздо больше, чем зима — вода сверкает в свете фонарей в реке, на мостовой и в лужах, живыми ручейками убегает в подземные трубы. Здешний климат позволял Розье вызывать ливни по щелчку пальцев — пускай столица и была приспособлена к обильным осадкам (если только те не выпадали снегопадами, ибо с сугробами на дорогах и тротуарах горожане бороться не умели), сам Розье, с комфортом использовавший магию огня, дождь не любил. — Промокнуть и не иметь сухой одежды означало заболеть. А на улице, сам знаешь, высушить вещи — та еще задача, — сказал Лини однажды прошлой осенью. И рассказал, что не любил морозы по тем же причинам, и потому из года в год противостоял силам Ризли, пока был способен на это, даже в те времена, когда рисковал быть пойманным. Ради двух брошенных детей, для которых тогда, в Фонтейне, зимняя сказка сулила бы смерть, а оттепель дарила надежду. Осень успела многим поделиться с зимой во время их деловых встреч. И зима с осенью — тоже. — Почему они доверяют тебе? — спросил Лини в Жадрино, когда Ризли вновь гостил у Лизаветы с Настасьей. — Одной весной на тонкий лед озера вышел ребенок, провалился под воду, и я нырнул за ним. Это была Маша. Для двух матерей этого оказалось достаточно. Исключая месяцы забвенного посмертного сна, Ризли целый год лелеял мысли о хрупких ростках их дружбы и не мог не думать о том, чего хочет настороженно выглядывавший из-под личины Розье Лини. И к этой осени он утвердился в двух вещах: своем собственном чувстве и в том, что Лини не прощает, когда любимые маски насильно срывают с него. Со смирением к Ризли не пришло спокойствие, и никуда не собиралась уходить тоска, но все же, несмотря на то, что порой грудь болезненно стискивало от интенсивности чувств, жить стало легче — несопротивление хоть чему-то дарило облегчение. Ризли выбрал любить. Что до желаний Лини... Ризли помнил его весенние улыбки и тепло в лиловых глазах, и открытые взгляды, которые иной раз иллюзионист прятал искусно, но был достаточно беспечен, чтобы не успевать спрятать сам факт их сокрытия. В такие разы Ризли неизбежно тонул в воспоминании о том, что случилось в заповеднике три осени назад. Но жажда — лишь потребность, люди не властны над тем, хотят они пить или нет. А Розье был упрям и силен достаточно, чтобы отказаться от воды и черпать влагу где-то еще. Что до избранного им источника, зиме удавалось не думать о нем... За исключением тех моментов, когда темные мысли непослушно срывались с цепей, и Ризли сжигала ревность. Во всяком случае, Лини выбрал Ризли доверять, этого уже было немало; достаточно для того, чтобы Ризли принял решение терпеливо ждать и относиться к его маскам бережно. Впереди были годы до того момента, когда... если их настоящие желания обретут хоть какой-то смысл. И даже если бы не было этих лет перед лишь только возможным будущим, Лини в любом случае был достоин ожидания.

***

На следующее утро ливень не прекращается, и Ризли отправляется на поиски осени, вооружившись зонтом. Но, потратив весь день, так его и не находит. Зима чувствует шлейф осенней силы, того, что помогало ему выслеживать Розье в лесах, но ни разу Розье не вынуждал его вести охоту в городе. С раздражением и ревностью Ризли понимает: Розье избегает его, не объяснив причин. Несмотря на то, что осень не могла не заметить его прибытия, Ризли, давая понять о себе отчетливо, подменяет ливень снегопадом и идет в Нувеллист, но до конца ужина в одиночестве смотрит на то, как внизу, за окном, на дорогу, прохожих и экипажи падают белые хлопья. На следующий день ситуация повторяется — Розье позволяет пролиться дождю, Ризли обращает его в снег, выслеживает осень едва ли не на окраине города, и тот вновь ускользает. Оставшись ни с чем, зима возвращается в центр и опять идет ужинать в Нувеллист. В голове роятся мысли о том, что Розье затеял какую-то новую игру, о том, что Ризли умудрился обидеть его, пока был заточен под водой, и даже о том, что Лини отчего-то боится с Ризли встретиться. Первое отметается сразу — не в стиле Розье было начинать игры, не обозначив правил, он с удовольствием бы оставил еще одну открытку для зимы. Что до второго... Ризли был человеком многих талантов, но силиться понять, какой из его старых грехов стал известен осени, было пустым делом, — он и сам не помнил, какие из поступков фонтейниского герцога могли быть лишены благородства или же просто породить слухи; то же касалось и его жизни в крепости. А третье... С беспокойством и жалкой безысходностью Ризли думал: Может, Лини жалел о том, что в болезни позволил своему имени соскользнуть с губ? Пропитанный разочарованием и беспокойством, Ризли чувствовал себя отупевшим из-за проклятого чувства. Занятый выживанием в юные человеческие годы, он не имел шанса быть влюбленным тогда, но сейчас напоминал себе слабого, глупого человека, которым никогда не был, и зиме это не нравилось совершенно. А когда-то он смеялся над наивным дураком Итером. Какая ирония. Не встретив в ресторане никого из знакомых и сам ни к чему путному не придя, Ризли возвращается в гостиницу. Мысли, приторно-сладкой подгоревшей кашей размазанные по внутренней стороне черепа, так занимают его, что он понимает, что что-то в номере не так, лишь когда в коридоре неаккуратно скидывает обувь к чужой паре. Розье! Ринувшись в комнату, видит: осень сидит в темноте его гостиной, с ногами устроившись в кресле перед холодным камином и слившись с интерьером, как домашний кот. — Невежливо заставлять гостя ждать, герцог, — хрипит он. «Он пьян, что ли?» — ошарашенно думает Ризли, но, кажется, Розье просто... спал. — Что ты делаешь здесь? — сурово требует зима. Два дня беготни, чтобы к концу второго заявиться в его логово! Несомненно, без глаза бога. — Ах, Ризли, твой тон ранит мое сердце. Осень взмахом ладони поджигает дрова в камине. Затем плавно потягивается, сев ровнее и вытянув руки вверх. Пламя постепенно озаряет комнату, позволяя увидеть больше. Розье стащил откуда-то плед, чтобы укрыться, но ждал зиму достаточно, чтобы замерзнуть и умудриться уснуть. На задворках сознания мелькает вопрос, отчего было не зажечь камин в его отсутствие, но теряет важность, когда взгляд Ризли падает на стопочку книг на столе и погашенную свечу. Ризли бросает в жар. Нервно осмотрев корешки, зима видит, что то лишь художественная литература. Наблюдающий за ним Розье отворачивается, вытекает из-под пледа, на носочках подходит ближе к огню и садится на ковер. Сейчас в нем ничего от Росселанда, кроме естественной кошачьей грации, но теперь Ризли знал, что она принадлежала Лини. Лишенного внешних признаков, как у сестры, Розье с его природой выдавали изящные жесты, легкий шаг и, видимо, привычка спать где ни попадя. — Я без глаза бога, — говорит он, уставившись в пламя. — И прежде чем ты сожрешь меня с потрохами за нарушение договоренностей, на то есть причины. Воспользовавшись моментом, зима расстегивает удушающий ворот рубашки, перед тем как скинуть пальто и сесть в кресло напротив. — Не сомневаюсь, — напряженно хмурится он, положив руку на подлокотник и подперев челюсть стопой ладони. Розье поворачивает к нему голову, вглядывается в его лицо и обреченно, словно вынося приговор, говорит: — За нами следят, Ризли. Зима вскидывает подбородок и тупо спрашивает: — Что?.. И Розье рассказывает, что заметил слежку, едва прибыл в город. Логично было предположить, что следить за ним приставили бы стража, поскольку, пока те не использовали силы, времена года не могли почувствовать их присутствие. Но Розье смог выследить шпиона сам — им оказался крепкий мужчина выше Ризли, чьего лица он разглядеть не смог, и тем, что отличало его от обитателей крепости, наделенных силой, была легкая хромота… Заплатив за магию смертью, они получали отменное здоровье, не бывало времен года с плохим зрением, смертельными заболеваниями или травмами, которым было бы больше года. Шпион обыкновенно следил за ним на улице, ни разу не появившись на представлениях или в обществе, и делал это мастерски — будь на месте осени кто-то другой, вряд ли заметил бы что-нибудь неладное. Розье пришел к выводу: кому-то в Меропиде стало недостаточно данных о его перемещениях, отсылаемых глазом бога, и они наняли человека, ставшего их глазами на поверхности. Ощущение ложной безопасности лопается, как пузырь, окатив зиму липким холодным мылом. Полученные от Розье сведения рождают страх, впившийся между лопатками мерзкими ледяными иглами. Каждый из них нарушал законы крепости неоднократно. За одно только хождение по улицам без глаза бога их могли отдать под суд. Не было статей, касавшихся дружбы между временами года, которые обязаны были враждовать, но к тем, кто гулял бы друг с другом под ручку, возникла бы масса вопросов, и, копнув глубже, стражи обнаружили бы много чего интересного. Потому Ризли оставлял глаз бога, встречаясь с Розье, и то же делала Юкитсуру весной… Что, если полгода назад шпион был на катке или на набережной? Заметил бы кто-нибудь из них его присутствие? — Клоринда знает про яд… — бормочет Ризли. — Я предполагал, что она узнала о нем от Навии, но что, если нет?.. Но почему не послать стража? — Я думал об этом. Вспомни, кого обычно удостаивают повышением? Если бы ты захотел стать стражем, вы с Клориндой уже много лет как были бы напарниками. Но сумел бы ты незамеченным следить за мной? — Я выслеживал тебя, — возражает Ризли, не особо довольный аналогией Розье. — Ты за мной охотился. — И весьма успешно, — хмыкает зима. Осень скрещивает руки, впуская во взгляд гнев. Розье мог бы вменить ему и провокации, и ловушки, если бы и сам не занимался тем же. Вместо того, чтобы озвучить очевидное, он заявляет в ответ: — Ты не заметил слежки за собой. Ризли поднимает брови: — Блефуешь. — Прибыв в город, ты остановил экипаж раньше времени, вышел у театра и пересек реку по мосту. «Неужто и правда следил?» — изумленно думает зима, но лишь ухмыляется: — Ты бы еще рассказал, что рядом стоял памятник. Здесь до самых окраин какой-нибудь театр, река и мост. Осень закатывает глаза. — Ты шел по мосту генерала Траина, от казарм. А памятников не было. — Извозчик, — сощуривается Ризли. Розье строит умиленное лицо, как гувернер перед мальчишкой, сумевшим сложить два яблока с тремя: — Неужто ты не безнадежен? — И часто твои ассистенты шпионили за мной? — Ризли вновь подпирает голову рукой. — Тогда, когда мне это было нужно. Обычно я предпочитаю делать это сам, но порой приходится поступаться принципами, — пожимает плечами Розье почти невинно. Зима смотрит на него и думает, как сильно скучал по этому плуту. И задается вопросом, узнал бы про слежку за собой, не разозли он осень? Очередная провокация вышла ненамеренной, но Ризли радовался, как испорченный ребенок, каждый раз, когда Лини бросал ему вызов или позволял себе принимать его. Не Розье — Розье был рационален, уверен в себе и не допускал ошибок. Эмоциональность, человечность и жажда доказывать что-либо миру принадлежали Лини. Но он был прав — Ризли не питал иллюзий насчет своих способностей, и теперь лишь убедился, что не заметил бы хвоста, даже если бы знал о нем. А стань он стражем, однозначно делегировал бы слежку другим. В конце концов, именно этим он и занимался, будучи простой зимой, — большая часть информации, собранной им за эти годы в крепости, была получена из чужих рук. Вероятно, думают они оба, стражи появятся тогда… если получат сведения, достаточные для ареста. И потому этой осенью их контакты должны быть сведены к минимуму. Не предлагая и не спрашивая, Ризли подходит к кровати, дергает за шнур над ней, дожидается стука в дверь и выходит в коридор. Распоряжается о большом чайнике Кот Гри и каком-нибудь перекусе, не выдавая, что приборов понадобится больше, чем на одну персону. От полученных вестей и страшно, и тревожно, но Ризли умел уживаться с тем и с другим, как бедняки, вынужденные терпеть жизнь под одной крышей с неприятными соседями. Пока хотя бы эта крыша есть над головой, ты уже счастливчик, а пока есть жизнь, пускай и не самая порядочная, не забудь урвать от нее какую-то радость. Презрев этикет, Ризли пьет чай из винного бокала, которые всегда стояли в номере. Розье же, как полагается, чинно сидит с блюдцем и чашкой, если не считать того, что так и не покинул своего места на ковре, а Ризли, поставив поднос с печеньем и нарезанными фруктами прямо на пол, присоединяется к нему — подальше от камина, но ближе к осени. — Ты пьешь его так часто, что пропах бергамотом, — поморщившись, снисходительно заявляет Розье и наливает себе вторую чашку. — Хм-м, — соглашается зима. — Ничего не могу поделать, бергамот — моя маленькая слабость. И розмарин. — Оно и заметно, — отвечает осень. Будучи совершенно не голодным, Ризли отправляет в рот дольку красного яблока, кое-как справляясь с наползающей на лицо улыбкой. Бергамот и розмарин он потреблял не чаще, чем другие люди, зато именно эти запахи принадлежали ему самому и прятались под обычными зимними хвоей, сосновой смолой и трескучим морозом. Они обсуждают, как будут имитировать противостояние до финального представления Розье и после, и то, насколько рискованно будет позволять ему дотянуть до того состояния, в котором отправился в Меропид в прошлом году. Иллюзионист относится к плану, как игрок — к соревнованию с сильным соперником, как профессионал, которому бросили вызов, но за беззаботностью и бахвальством Ризли видит: Лини эмоционально вымотан, напряжен и устал. Столько недель находиться под наблюдением, чувствовать на себе нежеланный взгляд, разыгрывать беспечность, безостановочно просчитывая каждый свой шаг… Подобное изнурит кого угодно. — Лини, — зовет Ризли, и тот вскидывает взгляд, — мы справимся. Зима говорит спокойно, смотрит уверенно и делает вид, что не взволнован сам. Впервые за вечер обращается к осени по имени, хоть какому-то. По-детски страшно проверять, правда ли он имел в виду сказанное год назад в последнее мгновение перед смертью, но сейчас это кажется необходимым — хочется убедить Лини в том, что он не один больше, что он может положиться на кого-то, даже если это зима. Лиловые глаза округлились в волнении, Лини замирает всем телом, уставившись на Ризли, пытливо изучая его лицо. Постепенно осень расслабляется, едва кивает и смотрит в камин. — Конечно, — тихо отвечает он пламени. — Я знаю. Обсуждение идет плавно. Чай все не заканчивается, но остывает; Лини тратит каплю силы, чтобы согреть его. Зиме бы чувствовать тревогу из-за причины, по которой осень пришла к нему, но и страх за жизнь, и злость на тех, кто лишил Лини его осени, а Ризли — времени с ним, осознаются, но в этот момент почти не чувствуются. Этот вечер пропитан уютным, жарким волнением. Ризли, вероятно, сошел с ума. Выработав стратегию на случай слежки самым опасным врагом, зима и осень просчитывают прочие вероятности — Фурина и Арлекино тоже могли бы подослать шпиона, но кто бы из крепости ни следил за ними, выбранная ими линия поведения остается оптимальной. В конце концов Ризли озвучивает то, что ранее упоминалось лишь вскользь: — И все же, шпион может быть и не связан с Меропидом. Лини пожимает плечами и произносит с иронией: — Поклонник? Конкурент? Непонятно чего выжидающий наемный убийца? — Будучи на виду, нажить врагов крайне просто, — хмурится Ризли. Кажется, Лини не воспринимает возможной угрозы всерьез. — Хорошо, это может быть кто угодно, Ризли, но с человеком я справлюсь, — снисходительно говорит осень. — Не вижу за твоей спиной лука со стрелами. Лини прищуривается. Мгновение спустя что-то со свистом прорезает воздух, и свеча на столе оказывается располовинена. Осень спокойно подливает себе чай. Ризли вскидывает брови, вопросительно смотря на Лини. Не увидев возражений, поднимается с ковра и идет подобрать игральную карту. Повертев ее в руках, убеждается: попади она в нужное место, могла бы лишить человека жизни. — Твоя работа? — с уважением спрашивает зима. — Я бы не доверил свое оружие кому-то еще. — Впечатляет, Лини. Осень отвечает снисходительным взглядом и бесстрастно делает глоток. И только щеки слегка алеют — видимо, чай слишком горячий. И все же, пусть в его умелых руках карта могла бы перерезать противнику горло, оружие не было универсальным. — Стилет? Твои дымные капсулы? — При мне. Зима кивает и думает: кто бы вышел победителем в их схватке, если бы в распоряжении осени был весь оружейный арсенал и магия, а Лини — здоровому, на пике силы — не приходилось бы сдерживаться? Часть Ризли рационально считает, что ему повезло, другая же испытывает возбуждение от мысли о настоящей битве между ними. Подняв бровь, Лини говорит: — Не стоит беспокоиться за мою скромную персону, герцог. Оглаживая большим пальцем лицо карты, Ризли возвращается к камину. — Без Вашей скромной персоны, месье, наш план посыплется, как карточный домик, — констатирует факт зима, садясь напротив. И с неразумной надеждой на то, что никакого «поэтому» Лини не услышит, признается: — Я буду беспокоиться о тебе. Ризли протягивает ему карту, зажав острый угол между средним и указательным пальцами. Зима силится прочитать глаза осени, но Лини опускает внимательный взгляд ниже и дрогнувшей рукой забирает свое оружие. Карта исчезает в рукаве. — А ты, Ризли?.. — слегка севшим голосом спрашивает Лини, взглянув на пламя. — Смог бы убить того, кто никогда не возродится? Чье мертвое тело не исчезнет по волшебству. Зима тоже переводит взгляд на огонь. — Я был убийцей. — Тогда ты не видел жизни после этого. Ризли прикрывает глаза. Несомненно, этот вопрос Лини уже задавал себе. Внезапно беспечность, с которой он говорил о человеческой угрозе, обращается маской. Мысленно сняв ее, зима понимает: Лини думал об этом серьезнее, чем хотел показать. — Когда ты убил бывшего опекуна… — произносит Ризли. — Стало легче? Осень подтягивает колени к груди, обхватив их одной рукой и упираясь в ковер необутыми ступнями. — Я не жалею об этом, и тогда не жалел. Но был в бешенстве, что он, разрушив наши жизни, в тот момент мог разрушить еще и наш план. Подонок мне даже месть сумел испортить, — усмехается мрачно. — А что насчет тебя? Зима бесцельно ведет рукой и вздыхает. — Как ты и сказал, амбициозностью я тогда не отличался, так что удалось насладиться возмездием сполна, — отвечает он безразлично, пожав плечом. — Сожаление пришло позже — когда вдруг почувствовал, что теперь, когда мой мир избавлен от них, в нем неплохо было бы и пожить, но судьи, увы, были против. Поэтому предложение Фурины пришлось очень кстати. Положив одну кисть на колено, осень кладет на ладонь подбородок и закрывает глаза. Оба на некоторое время погружаются в воспоминания о личном и общем и ищут ответы в жаре, постепенно поглощающем черные поленья. Ризли произносит: — Я не знаю, почувствую ли когда-нибудь такое же желание стереть кого-то из существования, какое чувствовал тогда. Надеюсь, что нет. Но я готов убить того, кто никогда не возродится, если иных вариантов не будет. Открыв глаза, Лини задумчиво кивает. Несмотря на то, как опасны обитатели крепости под водой, зиме хочется, чтобы их врагами оказались не люди. Ризли нехотя смиряется с тем, что следует обсудить с осенью еще кое-что. Он знает, что после этого Лини уйдет, и в следующий раз они увидят друг друга на представлении, и разделять их будет полный зрителей зал. Затаив дыхание, зима обращает на осень ровный взгляд. — Ты когда-нибудь имел дело с князем Ирмином? — говорит он спокойно. Лини вскидывается настороженно и сводит брови. — Почему ты спрашиваешь? — У меня есть основания полагать, что он человек с несколько… консервативными взглядами. Пальцы осени напряженно дергаются. — Богач, сильнее отгородившийся от мира, чем правительница принявшей его страны, консервативен? Благодарю за новости, Ризли. Наблюдать, как Лини вновь закрывается, тяжело, но Ризли упорно смотрит в лиловые глаза. — Такие, как он, могут иметь не самое приятное мнение насчет выборов, сделанных их наследниками. Лини опасно прищуривается, скрещивает руки, отгораживаясь от зимы. — О каких выборах идет речь? Ощутив, как дергается нерв на лице, Ризли кисло перебирает формулировки: — Я говорю о выборе... близких друзей. Губы Лини горько искривляются, прежде чем лицо становится фарфоровой маской. Скованный, он встает и, смотря на зиму сверху вниз, резко отрезает: — Не вмешивай его сюда. Зима отворачивает голову к пламени. — Не думал, что ты такого высокого мнения о князе. Осень выдыхает глухой смешок. — Я крайне высокого мнения, но не о князе. Ризли закрывает глаза и болезненно сжимает кулак, когда позади него неслышно протекает розовый шлейф. Он поднимается, слушает доносящийся из темноты лязг застежек и медленно идет в коридор. Скрестив руки, прислоняется плечом к стене. Лини поворачивается, вздрогнув от неожиданности, будто не услышал приближения зимы. Ризли с удивлением отмечает, насколько он сейчас потерянный, неуверенный, раздраженный. Отвернувшись, осень хватается за ручку двери. — Лини, — выдыхает Ризли, и тот замирает всем телом. — Будь осторожен. Пожалуйста. Не обернувшись, осень вылетает за дверь. Ризли возвращается в комнату. Бездумно смотрит на книжки, за которыми уснул Лини, ведет рукой по спинке его кресла, напряженно опускается в него, чтобы взять в руки верхнюю, и чувствует, что сел на что-то жесткое. Пошарив ладонью под пледом, нащупывает еще одну книгу. Проклятый толковый словарь.

***

Шпион не был любителем дождя и, как успел выяснить Лини, снегопад тоже не жаловал, хоть и в меньшей мере. Если в городе не шел ливень, Ризли с большим удовольствием вызывал осадки сам. Они кружили по столице, разыгрывая спектакль про преследование — неуловимая осень подманивала ближе, чтобы ускользнуть в последний момент, неотступная зима без устали шла по следу, но никак не могла поймать добычу. Ризли без всякой охоты съездил в Жадрино — город покидать было беспокойно. Будто бы, случись что, он сумел бы чем-то помочь Лини, который справлялся один всю осень. Вернувшись, прямо с дороги пошел прочесывать столицу. Осенний дух стоял и на мокрых набережных, и в опадающих оставшейся листвой скверах, но спокойствия Ризли в этом не находил. Ищейкой оббежав полгорода, но так и не выследив Лини, продолжал поиски напряженно и тревожно. На западных окраинах забрел в портовый район, где до заката на всяких герцогов смотрели в лучшем из случаев с насмешкой, пока те выскальзывали из неприметных экипажей прямо в двери какого-нибудь интересного заведения с прелестными коктейлями цвета летних лугов, разбавленными холодной Фонтой, дымом от длинных трубок, набитых перетертой в порошок инадзумской Наку, и ароматным чаем с цветками сумерской Нилотпалы, волшебно раскрывающимися в чудных прозрачных чайниках. Сейчас, когда солнце село, на Ризли никто не смотрит, поскольку после заката мало кто рискует гулять по этим улицам. Именно здесь, в порту, зима ощущает близкое присутствие осени. С учетом того, какими талантами обладали ассистенты Росселанда, Лини набрал их явно не через объявление в газете, он должен был быть знаком с изнанкой столицы... Но он никогда не заводил Ризли в этот район. Так что, если?.. Выругавшись, зима идет по следу осени, на неприметной улице находит неприметную лестницу, ведущую в неприметный подвал, и спускается, с каждым шагом снимая с себя, как пальто, настороженность и надевая открытую беспечность. Дверь не поддается, Ризли стучит. Внимательная пара глаз выглядывает на него через щель, из которой доносится шум голосов и громкий смех. — Чего надо? — требует женский голос, когда Ризли ничего не говорит, а лишь сверкает спокойной улыбкой. — Я ищу друга, мадам. Женщина хмыкает: — Ошибся заведением, голубчик. — Я все же уверен, что мой друг ждет меня здесь. — Проваливай-ка ты отсюда, господин хороший. — Мадам, — обращается зима к последнему мирному средству, зажав между пальцами золотом блеснувшую монету, — мне очень нужно увидеть его. Ризли чувствует ее гнев через дверь. — Еще раз... — начинает она, но кто-то ее останавливает. Кто-то — голос мужской — бормочет что-то неразборчивое. Дверь открывается. — Господин, — обращается к нему молодой мужчина. — Месье Розье ждет Вас. Он кажется смутно знакомым. Под пристальным взглядом зимы он облизывает губы, и Ризли вспоминает ассистента, который после первого финального представления Росселанда едва не отправил зиму в Нувеллиста, еще и в карете. Ассистент подводит Ризли к тому, что в ресторане называлось бы кабинетом, но это заведение слишком скромное, чтобы позволить гостям настоящую приватность, тем не менее, «месье Розье» здесь явно на хорошем счету, и, видимо, не за мору. Перед Лини пустая стопка, пустое пространство и, что совсем удивительно, чернильница с пером. — Архонты... Это было жалко, герцог, — с наигранным стыдом кривится Лини, понизив голос. — В любопытных местах Вы находите вдохновение, месье Розье, — поднимает брови зима, садясь напротив. — Что ты собирался делать, если бы тебя не впустили? Ризли хмыкает. — Ты мог бы это выяснить, если бы не приказал меня впустить. — Осознание риска, что ты приведешь на порог шпиона, пересилило любопытство. — Если бы не шпион, я бы не стал тебя беспокоить, — качает головой зима. — Но на этом мне пора убраться отсюда. Лини хмурится: — Зачем ты вообще тогда явился? — Убедиться, что тебя не похитили, чтобы увезти куда-нибудь за моря, — насмешливо отвечает зима. Лини легко смеется в ответ, будто Ризли рассказал действительно смешную шутку. Ризли встает. Смешок Лини обрывается, и он резко протягивает руку, но бросает ее на середине движения. — Останься, — говорит осень и, когда зима хочет возразить, добавляет: — Я без глаза бога. Никто не знает, что я здесь. Захлопнув рот, Ризли сжимает челюсти и падает обратно. — Тебе и правда нравится подвергать свою жизнь опасности. Осень поднимает на него извиняющийся взгляд. Такой открытый, порывистый — какой по счету была стопка перед ним? — Это единственное место, где я чувствую, что за мной не следят, — тихо говорит он. Подходит официант, в одежде и лице которого видны черты Лиюэ. Он забирает чернильницу и стопку, Лини повторяет заказ, Ризли просит принести ему того же. Зима обращает внимание на то, что в зале достаточно много элементов востока, пускай заведение и не может себе позволить в едином стиле выдержанный интерьер. — Хозяйка — пиратка из Лиюэ, — рассказывает Лини, — но появляется здесь нечасто. — У Вас, месье, талант заводить интересные знакомства. — Удивлен, что Вы, герцог, его не проявляете. — Весело вскинув подбородок, осень понижает голос: — И эта зима собирается вытащить нас из тюрьмы. — Аристократы весьма ленивый народ — полгода сидим за бумажками, полгода праздно ходим по театрам. В помещении стоит запах определенно не табачного дыма. К алкоголю же приносят огурцы в рассоле, и зима с облегчением вгрызается в закуску, едва опрокидывает стопку — огненная вода здесь по-настоящему жгла горло. Они вливаются в очередной разговор с алчностью — лишившись возможности назначать встречи, когда заблагорассудится, оба пользуются случаем без колебаний. После третьей (для Ризли) смены напитков осень морщится, смотрит ему за плечо и говорит: — Хорошая новость: за тобой, по-видимому, не следят. Вообще. Ризли задумчиво сводит брови, обернувшись. В зале стоит уже отвернувшийся ассистент. Новость была паршивой. — Лини, — говорит зима серьезно, — не ходи без глаза бога. Лини напряженно смотрит в ответ. — Я хотя бы вооружен. А ты что собирался делать, прорвись в притон, полный похитителей? Перчатки за поясом спрятал? Ризли аккуратно подтягивает левый рукав: — Болты, — затем указывает на правый, — когти. Руки Лини опять дергаются, лишь едва, но только непроизвольно сжимаются в кулаки. Будь у него возможность, уже прикоснулся бы к предплечью зимы. — Когда успел? — Экспериментирую в крепости на досуге, — отвечает Ризли, не сводя с него глаз. Лини отрывает взгляд от его рук и переводит на лицо зимы — жадное любопытство перетекает в озорство, заставляющее зиму насторожиться. — А я думал, — лукаво мурлычет Лини, подперев подбородок костяшками, — ты перешел на создание механических котят. Замершую зиму охватывает жаром до ощутимой на лице красноты. Скрестив руки на груди, Ризли откашливается в кулак. — Возможно, мне все же стоит начать подвергать вашу корреспонденцию цензуре. Оживившись еще больше, Лини продолжает веселиться: — Месье Пес. — Собаку собирает Фремине. — О, я знаю. Ризли объявляет капитуляцию, позвав на выручку официанта. С остатками задора осень лезет за пазуху и достает ожидаемое письмо. Его улыбка постепенно гаснет, а в руке оказываются два конверта: оба без подписи, один — незапечатанный. Осмотрев их коротко, Лини кладет закрытый на стол, и Ризли убирает его. Официант приносит огненную воду. Лини без энтузиазма касается холодной стопки пальцами и поднимает отсутствующий взгляд куда-то в зал, мимо Ризли. Отчего-то его настроение меняется, словно по щелчку пальцев. — Как думаешь, Ризли, — отстраненно произносит он, — почему мы не можем быть нормальными? Почему для этого нам приходится притворяться даже перед самими собой? Зима силится понять, что вызвало эту перемену. Многое ли рассказывает Лини брату в ответ на послания об игрушечных зверятах? Всем ли делится по возвращении с сестрой? «Во всяком случае, — вспоминает зима единственную встречу с Линетт, — я в его историях вниманием не обделен». — Что ты имеешь в виду? — уточняет Ризли. — Вот это все, — осень плавным жестом обводит зал. — И это. Рука Лини аккуратно ложится рядом с рукой Ризли. Он кончиком пальца касается рукава, под которым спрятано оружие зимы, и прячет ладонь под стол. Пальцы Ризли дергаются. Зима отворачивается в зал, с преувеличенным вниманием смотрит на дым и смрад, на слившихся с шумной толпой ассистентов, на громко переговаривающегося с охранницей официанта. Было ли отсутствие слежки единственной причиной, по которой Лини приходил сюда? Неужто в запертом гостиничном номере он чувствовал себя настолько беспокойно, чтобы не суметь написать письма? Дравин бы с радостью напоил Розье хорошей огненной водой вместо того пойла, которое предлагали тут. Страшно представить, какие лица были бы у Шмита и Итера, окажись они здесь, в подвале на отшибе города. Итер... Познакомившись со скрывающимся под образом Росселанда Розье, как много он смог увидеть Лини?.. И отчего-то, как по чистой случайности сложенная головоломка, вместе соединяются и заданный вопрос, и совсем спешный уход Лини из его номера, и его болезненная потерянность тогда. Как много себя Лини хотел, не побоялся и смог показать прекрасному, благородному принцу? Ризли выпивает свежую стопку дурного спирта, не чувствуя ни жжения, ни запаха, и внимательно смотрит на осень. На опустошенном влажном стекле сжимаются пальцы. В Ризли поднимается буря, вызванная ощущением страшной, ошибочной несправедливости — Лини... храбрый, светлый, умный Лини не должен чувствовать себя так. — Быть может, кто-то в восторге от твоей ненормальности? — вырывается буря наружу, укрощенная, маленькая, как созданный ложечкой в стакане исходящего паром кипятка водоворот. — И восхищается тобой и тогда, когда ты притворяешься перед собой, и когда выбираешь не делать этого? Всем тобой... Ярким, уставшим, сильным и слабым, теплым и колким, и злым. Любым. Осень вперивает в него ошеломленный взгляд, моргает трижды и проговаривает севшим голосом: — И где же водятся такие дураки? Зима дергает уголком губ без толики веселья. — Мир состоит из идиотов, а дураки всегда ближе, чем кажется. Лиловые глаза источают волнение: — Зачем ты говоришь это, Ризли? — Ты много встречал дураков, способных ответить на вопрос «зачем»? Лини зажмуривается, мотает головой и шепчет отчаянно: — Молчи, Ризли... Пожалуйста, молчи. Зима стискивает зубы. Спину покрывает ледяным потом, а в голову, как поторопившееся утреннее похмелье, болезненно бьет головокружение. Ризли гасит бурю, будто накрывает кипяток ладонью, игнорируя мучительное жжение. — Хорошо, — отвечает так твердо, как может, отведя взгляд. Сглатывает, выдыхает и уверяет искренне: — Все будет, как ты хочешь. — Как я хочу? — шипит осень надрывно. Ризли смотрит на Лини и с ужасом замечает на его лице едва намеченные мокрые дорожки. — Да не может у нас быть никаких «хочу»! — Лини... — Молчи! Осень закрывает глаза стопами ладоней. Кипящая буря побуждает Ризли придвинуться ближе, привлечь к себе, погладить по волосам… Но зима лишь прижимает к столу ладонь. Им бы разбежаться сейчас, как они делали тысячу раз, выскочить на свободу, чтобы в одиночестве накрывать мир морозом или топить лед, сводя с ума людей, но если только Лини не велит ему выметаться, Ризли не имеет права уйти теперь, когда с минуту назад уверял его в принятии. Лини скоро успокаивается и избавляется от следов слез. Ризли делает вид, что фарфоровое лицо не покрыто напряженными красными пятнами, и что сам не сгорает изнутри до озноба. — На чем мы остановились, пока нас не прервали? — кивает зима в сторону официанта. — Кажется, на оружии? У осени дергается глаз. — К слову, — продолжает Ризли, — раз это место держит пиратка из Лиюэ, думаю, имеет смысл попробовать их чай. — Такой же терпкий, как огненная вода, — хрипло отвечает Лини. Зима с усмешкой складывает на груди дрожащие руки: — Ты морщишься, даже когда пьешь Кот Гри. — Изволь попробовать сам, — машет рукой Лини. Они включаются в эту игру до самого закрытия. И если и расстаются в жгучей тоске и тревоге, так кто бы чувствовал себя иначе, если бы за ними следили? Несомненно, в безнадежности, вышедшей на улицу за каждым из них по-отдельности, виноват был исключительно занимавший все их мысли шпион.

***

Ризли смотрит на Росселанда из облюбованного бенуара. Он вынужден делить ложу с аристократами, но она была спокойнее партера и балконов. Ризли всегда выбирал место поодаль, чтобы не чувствовать на себе взглядов ни соседей, ни других зрителей, и позволять проступать на лице большему, чем если бы сидел на виду. Росселанд неизменно излучает свет и жар, но Ризли не раз удавалось считать неспокойствие в настроении артиста во время его выступлений. Три осени назад Лини был зол, и на сцене преобразил свою ярость в яд и мед. Сейчас он порывист, зал в его власти охвачен огненным ураганом. Сегодня Росселанд воплощает решимость, жизнь и страстную любовь к ней. Расстояние и софиты не позволяют Лини поймать взгляд Ризли, а Ризли мешает серебряная маска, но Росселанд не раз смотрит в его сторону, создавая иллюзию диалога между ними, и Ризли с готовностью поддается ей, как и положено зрителю, жаждущему быть обманутым во имя веры в волшебство. Le bouquet final этого сезона заслуживает особенно громких оваций — Росселанд дарит зрителям страсть, и те с благодарностью возвращают ее. В этом году Ризли не обращает внимание на главного поклонника Розье — больше не имеет значения, какие букеты дарит Итер. Зима выскальзывает из ложи, едва на сцену падают первые цветы. Ризли намерен отправиться сразу домой, но не торопится, давая Лини время. Ливень стоит стеной; Ризли не сомневается, что осень откажется нарушать свою традицию, даже если за ним будет следить сам Невиллет — скорее, он выполнит этот маленький трюк с еще большим азартом. Подождав для приличия под козырьком, будто в надежде, что ливень стихнет, зима открывает зонт и степенно идет по улице мимо кучеров, ожидающих неподалеку от входа в театр, мимо площади со скульптурой Куутар, мимо филармонии. Он спокойно переходит улицу, поворачивает налево, кивает портье, заходит в гостиницу и перекидывается парой слов с Гаврилой — старик-управляющий, покашливая, с готовностью делится своими впечатлениями от шоу, которое посетил на неделе, и поддерживает беседу о дождливой осени. Ризли поднимается наверх и хмыкает, заметив мокрые следы, которых на лестнице не было. В холле пахнет осенью. Дойдя до номера, с удивлением отмечает, что дверь не заперта. Вскинув брови, заходит, чувствует недавнее присутствие Лини, но теперь номер пуст. Небрежность, — проносится в голове, — дверь, следы... Анис. Зима вылетает из номера и, ведомая чутьем, бросается вперед и наверх. Последний жилой этаж для слуг, черный ход, горизонтальная лестница, чердак, люк... Ризли выскакивает на крышу, на воздух и холод, и на противоположном углу замечает его — хищника, готового к нападению на кого-то, скрытого от зимы чердачной надстройкой. Дождь больше не идет. Зима вскидывает левую руку и выпускает первый веер. Шпион, почувствовав нападение, уворачивается с нечеловеческой прытью, не попав ни под один из болтов. Ризли видит его лицо — черными бинтами скрытые рот, переносицу, глаз. Отвлекшись на зиму лишь на мгновение, хищник ныряет за надстройку. Ризли бросается за ним, слышит хлопок капсулы, видит дым. Стреляет снова, в этот раз попадает в спину, но не слышит ни вскрика, лишь видит дрожь. Шпион вынужденно меняет цель, наступает на зиму, Ризли осторожно пятится назад. Человек перед ним крупнее, сильнее, опаснее, и человеческого в нем меньше, чем в любом из прошлых противников зимы: он ранен, бинты и одежда глянцево пропитаны кровью — голова, рот, грудь, живот, шея, но он этого будто не замечает. На пальцах металлом сверкают крупные когти. Руки — не ранены, но на когтях — тоже кровь. Лини! Со свистом воздух пронзает карта, хищник дергает головой почти играючи, и в единственном открытом глазу вспыхивает пламя. Едва тот начинает поворачиваться к раскрывшей себя осени, Ризли кидается на него, сбивая на крышу, и тот не удерживается на хромой ноге. Шпион бьет когтями, ранит в спину жгуче и болезненно, но зиму спасает недостаток импульса. Ризли в пустоту стреляет последним зарядом, тут же схваченный за руку, и бьет правой в открытую грудь, выпуская лезвия. Удар — не ожидаемый, направленный в сердце — достигает цели. Ризли выворачивает руку из дрогнувшего тела, бьет снова... Повторяет движение, вонзает лезвия в шею. Еще!.. Дрожь под ним затихает. Глаз — гаснет. Зима, тяжело дыша, смотрит в неподвижное лицо человека, пока не уверяется, что угрозы больше нет. На спину заторможенно наползает боль. Отвернув голову, Ризли встает так быстро, как может, — медленно, страшно медленно. — Ризли! — зовет Лини. Красный дым рассеивается. Сквозь туман перед глазами зима видит: Лини лежит на спине, едва приподнявшись. Его нога истекает кровью... Ризли шагает вперед и падает на колени перед ним. — Глаз бога?.. — Со мной, — отвечает осень и усмехается слабо и пьяно: — Но я без корсета, герцог, а Вы ранены. Как не своевременно. Лини морщится от усилия, пытаясь подняться еще. — Не шевелись! — хрипит зима, подхватывая его слабеющими руками. Наклоняется, прижимает руку выше пропитанного кровью и без предупреждения вызывает лед. Лини кричит, вцепляясь в пальто зимы. «Прости», — закрывает глаза Ризли и сжимает его плечи. — Только нога? Лишь нога, верно? Кивнув, осень со всхлипом выдыхает на коленях Ризли. То, что успел сотворить шпион, не смертельно. Человек в нем рвется наложить жгут, обездвижить, схватить Лини и отправиться к лекарю — человек Лини бы поправился и встал на ноги... Но не за две недели и не три. Перед глазами плывет, Ризли с усилием глотает появившиеся на языке металл и соль. — Говорят, псы не чувствуют ран во время боя, — цедит осень напряженно, глотая слезы, — я думал, врут. Лини вскидывает голую руку вверх и вцепляется холодными пальцами в шею зимы. Ризли обжигает жар и чужая, огненная, краденая сила. — Нет! — отшатывается он и отрывает от себя руку Лини, сжав за запястье. Осень мучительно хватает воздух, закатив глаза, и шевелит бледными губами: — Ты дурак, Ризли... Но не будь идиотом. Взгляд Ризли проясняется, боль со спины уходит в грудь, более страшная и нестерпимая. — Никогда не делай так больше, — приказывает зима. — Хорошо... Ризли осторожно держит его, пока осень приходит в себя. — Там восемь карт... Кинжал... — говорит Лини, отдышавшись. Зима кивает, и он продолжает: — И письмо. Твои руки в крови, но я не справлюсь... Пуговицы... Ризли, дрожа, расстегивает пальто Лини и свое. Тот медленно перекладывает конверт из одного кармана в другой и с облегченным выдохом роняет руку. — Я недооценил его... — на белом лице появляется призрак ухмылки. — Аждаха меня избаловал. — Это Зандик. И Ирмин, возможно. — Зандик?.. — Герцог Зандик. Он ученый и врач. Что-то не так с бинтами. — Надо же. Лини сжимает зубы. Он горит в агонии, проступающей во взгляде и судороге обессиленного тела. Ризли обязан отправить его домой, это милосердие... Должен подобрать стилет и вонзить в его сердце. — Не когти... — морщится осень жалобно. Хватается за руку в перчатке, и Ризли следует слабому движению... Лини ведет его испачканную ладонь к своим губам. Зима дрогнувшими пальцами убирает с мокрого лба посеревшую прядь и мягко обхватывает его лицо. Лини льнет к его ладони, прикрыв глаза и касаясь своей. — Невыносимо... — выдыхает осень, притянув взглядом — блестяще-лиловым, внимательным, громким. — Просто смотреть на твои ухмылки... Годами. Не иметь возможности стереть их. — Я знаю, — хрипит Ризли. Лини яростно улыбается одними глазами и требует шепотом: — Ну же!.. Ризли медленно наклоняется к нему, не отрывая широко распахнутых глаз. Смешивает их влажные горячие дыхания — анис-розы-кровь, смола-мороз-кровь, розмарин-лаванда-кровь-кровь-кровь... Выдыхает: «Лини». Лихорадочно схватив жар своего имени с уст зимы, осень сжимает его руку и откидывает голову, подаваясь вперед. Ризли впивается в обжигающие соленые губы, впитывает осеннюю силу и слабый, протяжный стон, притягивая к себе, прижимая, не отпуская... Зима выпивает свое закатное солнце без остатка, пока оно не выскользает из его лап во тьму.