L'onore di Luna

Бодрствовать в ночи ей помогала не совесть. Всё же не за всё, за что было бы – по крайней мере, на словах – совестно одним, должно быть совестно другим. Может быть, чуть менее чем три года назад Нова бы добавила к этим мелькавшим тогда в мыслях фразам ещё одну, тихую и – уж неясно почему – неловкую, несмелую, будто находящуюся не вполне на своем месте и прекрасно это понимающую, но все ещё продолжающую с делано-плутовской улыбкой и таким же деланым (если только такое бывает на свете, но Нова уже сомневается мало в чем из подобного) блеском в глазах стоять там, где встала. Фраза эта гласила: «Но это совсем не значит, что этому кому-то вовсе не бывает совсетно». Но это было бы три года назад, а теперь она и вовсе не думала, отчего она теперь не спит. Виной отсутствию таких мыслей наверняка была не привычка, но если и предположить, что виной тому все же именно она, то привычка эта скорее относилась к укладу жизни, а не к чему-то ещё. Так твердило подсознание, которое, впрочем, в ту ночь, ровно три года спустя с того дня, когда почти что ничто не осталось прежним (если только это не преувеличение, как сказал кто-то, кого теперь вспомнить было затруднительно, пусть и возможно), никто не слушал. А если и слушал, то был этот некто от Новы на порядочном расстоянии. Если все действительно было так, то девушка была бы этому кому-то благодарна. Впрочем, это, пожалуй, слишком сухое слово. Заезженное. Такое, какому легко быть неискренним. Нова такой не была. Хорошее, все же, слово «не была»: может значить и то, что она теперь все же неискренна, и то, что она до сих пор такая, какой надо быть. Но такие рассуждения стоило бы - если бы они спустя три года вздумали вернуться после не такой долгой, но и не слишком уж короткой, если на то пошло, разлуки - прекратить по одной причине. С другими она действительно могла быть нечестна: как грешница, как человек, как все. Но не с собой. С ней самой, как она убедилась... Когда? Те же три года назад или незначительно раньше, может быть, на неделю, которую стоило бы взять в расчет тогда, когда она только была на исходе, но никак не теперь. Словом, она убедилась, что с ней все ясно, а теперь только укоренилась в этом. Ее судьба была одной из тех, что могли бы изменить мир. Одной из. Тоже хорошее слово. Как раз о том, что было бы, если бы все, что уже - к счастью ли, к сожалению ли... точнее, к спокойствию ли, к безумию (да, именно к безумию, которого она чудом избежала даже не три года, а немногим, как теперь представлялось, ранее) - прошло и чем дальше, тем больше напоминало перевёрнутую страницу, она и думала до сих пор. А ведь на той странице прошлого так недавно начиналась особенно притягательная, захватывающая глава или - что даже ближе к истине - была та самая иллюстрация, та самая гравюра, из-за которой этот том и был куплен. Была. Глава прочитана, страница с гравюрой была отсканирована и перевёрнута с тем, чтобы к ней если и вернуться, то нескоро. Конечно, и то, и другое, запомнится, въестся в память не хуже краски принтера, принявшей очертания той самой забытой гравюры, но чем дольше так продолжается, тем меньше это заметно. Таков закон мира, и никто не в праве судить о том, насколько он оказался справедлив. Итак, она была одной из тех, кто мог бы... Мог бы. Так что же, кто же, если не она? Подсознание, то самое, которое слушал когда-то кто-то другой, но теперь слушает и она сама, услужливо вырисовывает ей пару темных глаз. Казалось бы, таких безразлично-черных и неспособных быть связанными хоть с какой-то угрозой. Мария. Неизвестно, честна ли была она, хотя тогда Нову беспокоила скорее собственная нечестность, в том числе и с собой. Но вопрос хороший: действительно, была ли честна с самой собой Мария, Вьюга? Это уже не может быть известным никому, но то, что она могла бы стать той самой Ловчей, сомнений не вызывало. Да, Нове просто повезло... Да, повезло, ведь теперь ей действительно известно, что она делает и - что тоже немаловажно - делала когда-то, а это роскошь. Роскошь, теперь действительно доступная немногим. К сожалению. К сожалению невыразимому, граничащему с хождением по битому стеклу, с попавшим в сердце осколком не от чего-нибудь, но от, скажем, флакона из-под бесполезного теперь для кого угодно эликсира. Впрочем, повезло не только ей на этом свете. Не может быть, чтобы она была единственной: ни единственной Ловчей, не единственным человеком, не единственной, кому бы повезло. И гордиться ни этим, ни другим, ни третьим бы не стоило, как не стоит гордиться теперь. Не стоит ни теперь, ни потом. Это не может не вернуть какое-то всегда пробегающие лисой по душе равновесие, как делает это и восходящее где-то за тяжёлой занавеской солнце или светящая за ней же луна. Нова не видит ни того, ни другого, но как будто знает и чувствует каждое из этих присутствий: радостное, но медленно-жестокое и прекрасное и чистое в своей печали, сквозь которую виднеется что-то ещё, не поддающееся описанию или просто-напросто разгадке. По-человечески чувствует и, быть может, это главное. Быть может даже надолго: этого ей, к счастью (тут она может твердо это сказать), уже неизвестно.