L'onore di Luna

Зеркало не похоже на те, что можно встретить у каждого. Можно было. Пожалуй. Впрочем, это неточно, да и кто станет вести все эти три года учёт всех тех, у кого ещё остались зеркала, а у кого нет. Важно было то, что привыкнуть к таким вещам Нова успела только лишь по тому, что звала работой, и было это - чтобы не иметь возможности прогадать - лет шесть или пять назад. Это же зеркало она видит каждый день не первый год. Сколько раз она проходила мимо него? В первую неделю - ежедневно. Смотрела на ни на что теперь уже не похожую бронзовую поверхность, ловящую столько лучей света, сколько возможно пересчитать по пальцам. Кто создал его? Обычный? Другой? Или тот, кто теперь бы уж точно назвал себя ни одним ни вторым? Больше смысла было у последнего предположения. Нова подавляет вздох, природу которого вычислить, кажется, не смог бы никто на свете, кроме неё (сама она эту причину не откроет никому, пусть и не сможет унести ее в могилу, по крайней мере в прямом смысле этого слова). Да, это зеркало пусть и не везде могло быть самостоятельным экспонатом, но сколько же залов оно могло по крайней мере дополнить... Думала она об этом каждый день, не отслеживая ослабевания интереса, которое, впрочем, наверняка оказалось неизбежным. Однако жить, не выходя из дома, пусть и имея, как полагается каждому... Да, каждому, минуя любое уточнение, и дела, и свободное время. Это так, и подтвердить это Нова могла по крайней мере тем, что сама уже не могла вспомнить, как снаружи выглядит то, что она уже три года зовёт домом. Зовёт и считает: она честна с собой и может твердо так заявить, если бы было это кому-то заявить, впрочем. Но здесь никто и не требует от нее таких доказательств, скорее долго и упорно ждали, чтобы она сама это подтвердила. Чем, правда, ей так за все это время не стало известно, но, быть может, это и к лучшему. Мысли унеслись от беспорядков, которые, конечно, и не думали прекращаться, раз и лагерей теперь не два - тут Нова поежилась, пытаясь понять, как до этого могло дойти, но верный ответ подсознание ей подало более чем услужливо: каждый ведь сам за себя? Так все и вышло, если задуматься. Вышло. Бесполезно было предполагать, отчего только Веспер вздумала довериться Константино и кто из них первый думал поставить другому шах и мат. Да, Верховная (впрочем, мало ли, что случилось за это время. Тут оставалось лишь подать плечами от невластности не только над миром, но и более, чем над одной (хотелось бы подумать "немногим более, чем одной", но в отношении него это представлялось просто глупым и бесчестным, чем бы честь ни была на самом деле) судьбой (но не жизнью), невластностью, которая, несмотря ни на что, все ещё казалось ей благословением, и, быть может, первым из всех, что только были ей получены за всю ее жизнь. И вправду: сладкое бессилие, распространяющееся даже на отражении в украшенной такой частной сеткой мелких царапин, что все эти повреждения казались незаметными, изживали сами себя, как так много несчастных, но в чем-то ответственных за часть своих печалей, глади. Распространялось в том смысле, что этого отражения просто-напросто не было. Да, теперь Нова не узнает не только то, кем был неизвестный мастер, благодаря которому есть на свете вещь, пусть и одна из очень многих, но кажущаяся в своем роде едва не единственной, которая не не отражает. Это, впрочем, тоже совершенно не важно, пусть Нова и не помнит, с какого именно времени (любопытно, когда она сама сможет осознать, что теперь у нее такая же память, как и у - тут она бы наверняка запнулась года два с небольшим назад, но не теперь - остальных: такая, которую иначе как похвальной назвать было, быть может, нельзя). Теперь важна, она, он, свои и то, чтобы для них все продлилось ровно столько, сколько возможно. И если три года назад, со страха то ли за себя, то ли за него, когда то самое подсознание с тошнотворной, вязкой и дурманящей одновременно услужливостью преподнесло ей картину вырванных за предательство клыков и слепящего смертельного света, пусть и грозящего вовсе не ей, молча встала рядом с передумавшим носить какую угодно маску патриархом, она внутренне колебалась, не видя или не осознавая причины, то теперь она уверена, что сделала бы то же тверже. На этот раз (пренебрегая судьбой любого Присутствия, если только оно пишется с заглавной буквой и не связано ни с чем, что она бы носила в небьющиеся сердце ровно столько, сколько это возможно, и предоставляя всем, кому до этого действительно есть дело, честь - пусть для многих воровскую или просто несмелую - решать все) точно ради него. Когда Люсьен стал "им"? Важно не когда, а что стал. Теперь думать об этом как о чем-то не неизбежном Нова не могла и не хотела. Уже скоро. Она старательно делает вид - как годы назад, как если бы она ещё ни разу не видела его лица - что не слышит (чувствует?) приближение и по привычке, которой не избежать, вздрагивает, когда в голове, едва не внутри самого черепа, раздается низкое «Как всегда, большая честь»... О том, какая - к чужому Присутствию (именно с заглавной буквы и именно чужому) - честь, спрашивать не стоит, если же мысль об этом обратит на себя его всегда пристальное внимание, значит, так нужно. Как нужно сейчас обернуться, устало облокотиться на бесцельно уже который год лежащую здесь бронзовую гладь, и смотреть в прлусеребристые, полупрозрачные глаза так, будто таких нет ни у кого я будто у нее теперь не такие же, вместо ненавистного с недавних пор солнца подобные луне, только отражающей и смягчающей этот свет. А что до остального, то все стане ясно без слов и будет понято. Не так, как у тех, кто за стенами и на солнце.