L'onore di Luna

–Ты помнишь... - язык едва не воспрепятствовал по вине какого-то злого рока хоть как-то продолжить говорить, но верное подсознание тут же предложило альтернативу мысли, так до конца и не оформившейся и не давшей плоды. - Помнишь, я года два назад говорила что меня на самом деле, - эти слова не дались так легко, как мог бы подумать кто-то из тех, о ком Нова предпочла бы без нужды не вспоминать, - окрестили Агнессой? Казалось, что это был самый неподходящий, несмотря на обстановку (хотя, быть может, и парадоксальным образом благодаря ей), вопрос, но непреодолимого желания не поднимать глаза по меньшей мере ещё несколько минут Нова не испытала. Впрочем, главное, от этого осознания вовсе не стало не по себе. Причиной этому никак не был тот факт, что она (по неискоренимосу мнению ряда местных) - гордая, если не просто-напросто возгордившаяся, и знающая немного авторитетов (список которых, конечно, легко было сократить до двух пунктов) советница Папы, как и не был тот факт, что говорила она это собственному мужу. Именно этого не знал можно сказать никто, и неизвестна была ни точная причина этого, ни то, отчего от мысли об этом Нове было так сложно отделаться и отчего она казалась такой, за неимением другого слова, колючей. Действительно от этого заданного ей Ренато вопроса не думалось ни о том, что следовало бы и не думать смотреть ему в глаза в ближайшее время, ни о том, что вопрос получился именно таким. Наоборот, хотелось тонуть в этих светло-карих, если не золотистых глазах до тех пор, пока она окончательно не уверится, в случайности почти детского и едва не испуганного их взгляда, которым они встретили ее недавно. День назад, когда она только приехала в это место, городок, поразительно близкий к тому, чтобы кем-то называться деревней и считающиймя многими глушью, спустя несколько месяцев разлуки. Если точнее, то полгода. Если точнее, то ещё год с небольшим Ренато ещё много где бывал, в отличие от нее. Этим он неизбежно в этот день, несколько часов назад, казался ей во многом лучше нее: его собственное, определенное, казалось, и судьбой, и волей случая, служение продолжалось, а в помощи, в словах, в утешении, которое многие из них в другое время осмеяли, нуждались многие из тех, кто без Присутствия ошибочно чувствовал себя меньше, чем человеком. Мысль об этом, о том, отчего взгляд, с которым ее встретил Ренато, был именно таким, наконец вспомнилась, дала плоды и созрела. Может, наконец-то считает недостойной, потому и удивлен? Не может думать иначе? Может быть, в чем-то он и прав, не вечно же ей и решать что-то, и быть как будто достойной того, чтобы к ней прислушивались. Ведь на самом деле лучше бы ничего подобного и не было, пусть представить такое Нова была не в силах. Она не отвела взгляд, продолжила смотреть, сама не замечая, что видно ей стало хуже из-за подступающей к глазам жгучей влаги, которая пути назад, к сожалению или к счастью, к покою или к безумию, чаще всего просто-напросто не знает. Плакать на холодном, пусть и слабом, ветру, когда вокруг настолько прозрачный воздух, что боишься порезаться о него или удариться о него головой, выходя из дома, неприятно, но это кажется настолько второстепенной деталью во всем вокруг. Особенно когда на тебя смотрят кажущиеся как будто больше привычного светло-карие, если не вовсе золотистые глаза. Неважно как смотрят, главное, что смотрят и что есть вообще, что Присутствие покинуло живущих только одними чужими проклятиями и вампиров, не отняв самого важного, хотя могло бы... Это ли не доказательство, что так и должно было случиться, кем бы она сейчас себя не считала и что ей вскоре ни скажут? Нова невольно зажмурилась на миг, так нестерпимо жгло и глаза, и будто всю ее, разъедая как бы снаружи, а когда глаза от этого немного высохли, увидела все тот же то ли удивлённый, то ли испуганный взгляд. Это не второстепенная деталь, но отчего все видится по-другому, по крайней мере хочется видеть все это и понимать этот взгляд иначе? Второстепенная ли это деталь и второстепенная ли деталь повисшее после вопроса молчание? Ответом ни на эти, но на другие вопрос стали произнесенные вовсе не "знакомым, но чужим", но всегда, что бы ни случилось (это она знает по своему опыту), "тем самым" голосом. Голосом, который даже изменившимся по какой-то причине до неузнаваемости, можно будет безошибочно определить: –Помнишь... - секундное молчание и показалось невыносимым, и заставило задуматься о том, сколько она сама молчала перед никуда как будто не приведшим вопросом. - Мой свет, ты помнишь, что мы оба делаем, что мы должны или, во всяком случае, будем делать, ведь никто здесь, на земле, все равно не сможет нам, что действительно верно, - мысль Новы о том, что она за все время своей миссии выяснила по крайней мере одну важнейшую неточность, приведшую к тому самому неравенству, с которым те, о ком бы она без нужды не вспоминала, планировали бороться, честно говоря, неизвестно как, утихла на полуслове, пока Ренато продолжил, не закончив, - а все остальное... ...нет, точно не второстепенная деталь, об этом было излишне рассуждать. Мало, все же, таких деталей на свете, но в ту минуту хотелось только задержать руки в руках того, кто не отвернется, и не бояться порезаться о прозрачный воздух.