L'onore di Luna

Его Святейшество... Нет, нет, служебная глупость. Отец. Отец, конечно, теперь не может не доверять ей... ...настало самое время осечься. Как будто она когда-то без сомнений и без долгих переговоров с совестью выполняла приказы (да, именно так. Поручениями это не назвать, и теперь об этом можно говорить прямо и твердо) Верховной - уже три года как нет - ведьмы. Она даже не стала об этом думать, пусть подсознание и хотело, чтобы все случилось с точностью до наоборот. Только вот слишком много прошло времени, чтобы подсознание по такому поводу думало по-настоящему беспокоить ее. Если в чем-то Нова и сдалась, так это на поприще разговоров с Веспер, Оникс, Таллисом и - хоть когда-то в это можно было поверить с трудом - Хорхе. Сколько они не виделись, нарочно она не считала, хоть и не могла не помнить. Год и два месяца. Год и два месяца она уже не пытается доказать правду, и правда эта не в природе ушедшего из мира Присутствия, а в вещи куда более обыденной и простой, но - в то же время - самой сложной из всех, что существует на свете. Правда заключается в том, что она их не ненавидит, а остальное уже давно не было в ее власти. Приятно знать, что так много не в твоей власти и никто не говорит об обратном. Приятно, даже если ты советник Его Святейшества Папы. К слову, забыть об этом последнем факте достаточно легко, если не забывать о самом главном: о том, что это помощь отцу, а все остальное не сказать, что второстепенно, но имеет куда меньше ослепляющего блеска, подобного великолепию дворца и облачений, но не связанного с ним, и об этом не стыдно говорить прямо и твердо. — Впрочем, одной из вещей, которые было не так легко говорить как прямо, так и твердо, было одно из многих и последнее по известности, но не по важности, задание. Так же нелегко, как и говорить твердо (но, на этот раз, не прямо) с отцом. Сколько раз ее по недоразумению все ещё жёлтые глаза встречались со взглядом других, темных, в котором читалось столько, сколько никто на земле, конечно, не мог толково выразить, и каждая такая встреча взглядов только подтверждало то, чему в пору было бы стать правилом: никак, кроме как прямо, говорить с отцом возможным не представлялось и не хотелось, но твердо говорить было невозможно. Казалось, ни одна такая встреча взглядами не могла произвести подобного воздействия на бывшую Ловчую, и это было отчасти той самой чистой правдой, которую она и поставила выше всего. Точнее, намеревалась это сделать, но дело было в том, что Нова все ещё была человеком. Человеком, не любившим и не стремившимся, как стало ей ясно не так давно, как следовало бы, ненавидеть. Быть может, гордость здесь неуместнее всего, но она понимала и это. Понимала, как и то, что была не в силах ненавидеть, как выяснилось, многих, но в первую очередь - того, с кем было неразрывно связано то самое задание, о котором достаточному количеству ее близких знакомых не было известно практически ничего. Итак, отец не может не доверять ей, и, именно как отец, безо всяких служебных глупостей, поступает верно. Это было яснее дня в отличие от того, так же ли о ней думает ещё один человек. — Нова потеряла счёт ступенькам, и неспроста. Похвальным уже можно было считать хотя бы то, что она ни разу не стала причиной слишком уж очевидного шума или не вжалась в не самую подходящую для этой цели стену при виде очередной крысы. Крысам счёт вести получилось: пятнадцать. Пятнадцать на сундук мертвеца... ...и снова настало самое время осечься. Даже не дойдя но места назначения, не открыв дверь, не увидев того, кому - для его же блага - стоило бы ей доверять так, как доверяет ей отец, пусть в своем случае и как будто совершая ошибку. Нет, нельзя думать о подобном, находясь менее, чем в ста метрах от уже упомянутой двери. Всякий раз приходя сюда, она чувствует себя не той, кем является. Нова-шпионка этим осталась бы довольна, Нова-дочь же ощущает стыд. А ещё одна Нова - Нова-возлюбленная - все ещё где-то в глубине души остаётся все такой же твердой и прямой в помыслах, но в остальном не то робеет, не то не понимает ни того, как она здесь каждый раз оказывается, ни того, есть ли на это причина, пусть и неизменно надеясь, что есть не одна. — –Этот второй информатор, - Шен отсекается, невесело ухмыльнувшись и будто вспоминая если не всю свою жизнь, то примерно последние четыре года, - я хотел сказать, что наш общий хороший знакомый - первый информатор, но даже не знаю, зря ли. Он не может так не говорить. Он имеет на это право, хоть и для своего же блага должен пересмотреть... Многое. Более того, что-то в его мыслях действительно изменилось, но касалось это исключительно шансов на удачный исход миссии, из-за которой он не покидает эти полторы комнаты вниз по темной лестнице уже со своими, далёкими от людей, обитателями, чуть больше трёх лет. Не покидает, но надеется по крайней мере разузнать, остался ли ещё кто-то, кто бы мог... ...тут приходит время осечься уже для Шена. Мог бы что? Дальше мысль не идёт. Не хочет. Противится. Она бы с большей радостью превратилась уже в другую мысль: о янтарных глазах, смотрящих и выжидательно, хоть и неясно отчего, и как-то напугано, так что сразу вспоминается намокшая под дождем некрупная птица. В другое время он смотрел бы в них долго и не таясь... Впрочем, неизвестно, что это было бы за другое время, но явно лет через тридцать, когда уже можно будет - как сказали бы некторые, кого не так и хочется вспоминать, а теперь и он сам - уж точно пора думать о том, как бы помереть в приличном месте. Тогда бы и смотрел, пожалуй. Тогда не страшно, не стыдно и не не к месту. Все к месту, когда счёт на минуты. Счёт на минуты и сейчас, но какой-то неизведанный, непонятный, вялотекущий: если к нему причастна она, то почему время платить уже за форменную глупость и мелочность не пришло? Это-то и едва не остановило Шена от того, чтобы назвать ее ещё раз не "ты", не "горе" и не по имени, а "наш общий хороший знакомый". Жалеть об этом или нет, снова непонятно, пусть и счёт действительно идёт на минуты. — Привыкнуть к тому, что здесь мало что напоминает о лестнице, кроме размера помещения, Нове сложно. Сложно привыкнуть, что горит старомодный, неизвестно, откуда взявшийся, светильник (пусть горит, это не огонь, не костер. Это маленькое, и оттого приятное, пламя и моль не сожжёт. Именно поэтому Нова и позволяет ему гореть. Точнее не сама она, а все то же всегда готовое исполнить ни разу не озвученную и не существовавшую как будто прихоть подсознание). Нелегко сначала, но приятно потом давалась единственная теперь для нее игра (не считая шахмат): отделять признания Шена от его рассказов. В прочем, скорее не рассказов, а пустячных, пусть и невеселых новостей. Эта игра помогает во многом: хотя бы в том, чтобы продолжать надеяться, что когда-нибудь все это не понадобится. Таким образом, как это будет им двоим. Именно так, а не только ей или ему. Она пока не знает, как это может случиться, но что-то подсказывает, что она даже не узнает, а поймет это, пусть и не сегодня. Пора уходить, и Нова даже сама не знает, хочется ли? Нужно ли? Не знает, но обещает себе и ещё кому-то неизведанному, что дольше минуты не задержится. Не преступление ведь этому виной. Виной лишь невесть откуда поступившая смелость коснуться губами уже совершенно седого виска. Само вырывается совершенно честное: "когда-нибудь", которое он - для его же блага - пусть все же поймет не так, как понимает она. "Когда-нибудь", всё-таки, не "сейчас". Сейчас разве что какой-то старик где-то на границе лошадь потерял, да и то неизвестно зачем.