Капитан тоже умеет любить

Пролог

Беспомощность. Она была густой и тягучей, как смола, сковывая каждый мускул, каждую мысль. Отчаяние, острое и беззвучное, разрывало грудь изнутри. На скрипящих половицах, в пыли, что кружилась в багровых лучах заката, застыла хрупкая фигурка пятнадцатилетней девочки. Её взгляд, широкий от немого ужаса, был прикован к картине: гигантские, неестественно белые зубы сомкнулись на шее её матери. Прошло четыре года. Целая вечность. Но для Линн тот миг не стал прошлым. Он жил в ней — вечно свежая, незаживающая рана. Каждую ночь она просыпалась от собственного беззвучного крика, на губах оставался привкус пыли и железа, а в ушах стоял тот самый, кошмарный хруст. Это была её мама. И она, её дочь, не сделала ничего. Ни единой попытки. Не крикнула, не бросилась…ничего. «Как принять это? — терзали то и дело навязчивые мысли. — Как смириться с тем, что ты настолько слаба?» Её слабость в тот миг была унизительна и очевидна. Она ненавидела себя не за то, что не смогла победить, а за то, что даже не попыталась. Что было бы, рискни она? Ответ был очевиден: её хрупкое тело сломалось бы, как тростинка, о первый же взмах пальца чудовища. Ей просто повезло выжить. И в этом везении крылось самое страшное наказание. В самой тёмной, запретной части души жило единственное, невысказанное вслух желание: в тот день, в тот самый миг, она от всей души хотела лишь одного — исчезнуть. Раствориться. Умереть вместе с мамой, чтобы не остаться одной в леденящей пустоте этого мира.

Глава 1 Линн

Ещё до того, как первые лучи рассвета окрасили небо в пепельно-серые тона, Линн уже стояла у конюшни. Последний стянутый узел, последняя проверка подпруги — всё было готово. Её мысли, как заезженная пластинка, крутились вокруг одного: война. Она должна быть полезной. Она должна искупить свою слабость, спасти хоть одну жизнь там, где не смогла спасти самую главную. С завистью, острой и горькой, она думала о солдатах. Об их руках, закалённых в бесчисленных тренировках, о взглядах, от которых стынет кровь, о тонких, как жало, лезвиях, рассекающих воздух. Для неё это было высшим искусством — искусством смерти и выживания, мастерства, до которого ей, хрупкой девчонке, никогда не дотянуться. «Взгляни на себя, Линн, — прошептала она, с силой закидывая последний мешок. — Полтора метра роста, тонкие руки. И ни капли отваги». Горечь подступила к горлу. Мама... та бы никогда не струсила. Та бы нашла в себе силы сразиться с самим адом. А она? Она лишь выжила. Несправедливо, подло выжила. «Я должна была умереть вместо неё. Или хотя бы вместе с ней». Резко, почти отчаянно, она вскочила в седло, бросив прощальный взгляд на то, что когда-то было домом. Теперь — лишь обугленные балки и память. Сердце сжалось в тугой, болезненный комок. Холодный ветер хлестал по щекам. Она пришпорила лошадь, мчась прочь, стараясь скорее оставить за спиной родные улицы, по которым совсем недавно она беззаботно ходила с мамой на работу в местную больницу. Монотонный стук копыт на время усыпил душевную боль, но через несколько часов непрерывной езды каждая кочка отзывалась ноющей ломотой в пояснице, каждый камень подковы вбивал в сознание простую истину: она не создана для этого пути. Но назад дороги не было. И вот он, Трост. Вдалеке, над зубчатыми стенами на бледном небе развивался флаг Разведкорпуса. Линн с шумом выдохнула, замедляя ход. «И что теперь? Что она сможет им предложить? Возьмите в свои ряды самое бесполезное существо во всём человечестве?» Подгоняемая волной самоуничижения, она всё же двинулась вперёд, навстречу гулу голосов и лязгу снаряжения. Стоя на пригорке, она наблюдала, как новобранцы, немногим старше неё, но казавшиеся исполинами из древних легенд, готовились к построению. Её взгляд поймал двух парней, которые в шутке скрестили «клинья», а затем, заметив инструктора, мгновенно замерли по стойке «смирно», их позы были отточены и полны силы. «Сейчас или никогда», — пронеслось в голове, Линн неуверенно направилась, на плац, прямо к центру всеобщего внимания. Появление незнакомой девушки в тренировочной зоне вызвало недоумение. Упражнения замерли, десятки удивлённых глаз уставились на неё. Собрав всю свою волю в кулак, Линн выпрямилась и, стараясь, чтобы голос не дрогнул, выпалила: — Приветствую! Моё имя Линн Адлер! Я прибыла, чтобы вступить в ряды Разведкорпуса и посвятить сердце человечеству! Инструктор медленно, с нескрываемым недоумением, обернулся. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по её хрупкой фигуре. На площадке воцарилась гробовая тишина, в которой Линн отчётливо слышала бешеный стук собственного сердца. — Линн Адлер? — его голос прозвучал, как удар хлыста. — Не припоминаю, чтобы нам докладывали о новобранце с таким именем. Предоставьте документы. — У меня... у меня их нет, сэр, — прошептала она, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец, а ноги становятся ватными. Сзади послышались сдержанные смешки, перешёптывания. — Тогда проваливай отсюда! Здесь не детский сад, девчонка! — Но, сэр, послушайте… Её мольба потонула в нарастающем гуле копыт. К плацу, поднимая вихри пыли, неслись две лошади. И Линн замерла. Эрвин Смит. Сам Командующий мчался прямо в сторону площадки. Её взгляд прилип к его фигуре. Спокойные глаза при твёрдом, несгибаемом взгляде. Мощные руки, уверенно держащие поводья. Светлые волосы, развевающиеся на ветру. Он был олицетворением той самой силы и решимости, к которой она так отчаянно стремилась. А потом она увидела кровь. Запёкшуюся на его виске, и свежие, глубокие царапины на руках. «Он... он был за Стеной?» — пронеслось в голове. Она опомнилась лишь тогда, когда лошади уже замерли в нескольких шагах, а она всё ещё стояла, заворожённо глядя, сжав кулаки и забыв дышать. Эрвин окинул её коротким, удивлённым взглядом и направился к инструктору с целью прояснить происходящее. И тут из-за спины командующего раздался он. Голос. Низкий, обледеняющий душу, налитый сталью и безразличием. — Почему на площадке посторонние?! Внутри у Линн всё оборвалось и похолодело. Она медленно, будто против своей воли, обернулась на звук, и у неё мелькнула единственная, ясная мысль: «Лучше бы умереть на месте». Комок подкатил к горлу, ладони стали влажными. Подсознательно она понимала, кому может принадлежать этот голос, известный каждому за стенами. Легенда. Гроза титанов. И через мгновение её взгляд столкнулся с двумя острыми, серо-голубымиосколками. В них не было ничего, кроме недовольства и бесконечного раздражения. Да. Именно таким она его и представляла. Леви Аккермана.