Капитан тоже умеет любить

Глава 6

Тренировки превратились в суровый, безжалостный ритуал. Капитан не просто обучал её — он ломал её, чтобы собрать заново, уже в новой, более прочной форме. Каждое утро — это боль, впитывающаяся в мышцы до тошноты, и ледяной душ его замечаний. «Ты дышишь, как загнанная лошадь. Титан услышит за милю». «Падаешь, как мешок с костями. Падай, как кошка — мягко, готовой к движению». «Ты смотришь мне в глаза. Смотри на плечо, на бедро. Язык тела кричит громче слов». Она училась. Не просто заучивала движения, а впитывала философию выживания. Он выжигал из неё панику, заставляя работать холодный, ясный рассудок даже в сердцевине страха. Она не стала бойцом — для этого требовались годы. Но она перестала быть просто добычей. В её движениях появилась экономичная точность, во взгляде — умение читать пространство и предугадывать угрозу. Иногда, в самые редкие моменты, когда она неожиданно уворачивалась от особенно хитрого захвата, он не произносил ни слова, но в его замкнутом молчании появлялась короткая, оценивающая пауза. Это было больше, чем любая похвала. И вот настал день, когда гигантские ворота Троста с оглушительным скрежетом, от которого содрогнулась земля, распахнулись, выпуская отряд в пасть неизвестности. Линн, закутанная в плащ поверх формы, сжимала поводья так, что кости пальцев белели. Запах здесь был другим — не просто пыльным, а гнилостным, пропитанным древним ужасом. Воздух, густой и неподвижный, давил на барабанные перепонки. Тишина за Стеной была не благодатной, а зловещей, словно мир затаил дыхание перед криком. Вылазка началась. По свистку Эрвина отряд рванул вперёд, рассыпавшись в чётком построении. Линн, прижавшись к лошади, молилась лишь об одном — не стать помехой. И тогда из-за горизонта, как грибы после дождя, начали появляться они. Сначала — трёхметровые, с идиотски блаженными улыбками, неуклюже тянущиеся к ним. Затем — крупнее. Линн не видела всей картины боя. Её мир сузился до вспышек зелёных и красных ракет, до рёва, от которого стыла кровь, и до оглушительного треска ломающихся деревьев. Она видела, как солдаты, ещё минуту назад бывшие живыми людьми, превращались в кровавые пятна на траве. И в этом хаосе её взгляд нашел его. Капитана. Он был подобен смерчу, воплощённой ярости и грации. Его фигура мелькала между стволами, клинки сверкали, оставляя за собой лишь клубы пара и падающих великанов. Он был неудержим, прекрасен и страшен в своем смертоносномстиле. Смотреть на него было все равно что наблюдать за стихийным бедствием. Именно в этот момент, когда казалось, что он очистил сектор, случилось немыслимое. Из густой кроны исполинского дуба, скрываясь от обзора, бесшумно, как сова, вынырнул пятнадцатиметровый титан. Необычайно быстрый, мускулистый, с цепкими, почти человеческими пальцами. Его гигантская лапа с грохотом, от которого содрогнулась земля, пригвоздила Леви к массивному стволу сосны. Линн услышала не крик, а сдавленный, хриплый звук, полный не боли, а чистейшей, неистовой ярости. Его оборудование было смято, клинки сломаны. Он, непобедимый капитан Леви, был в ловушке. Время для Линн остановилось. Весь ужас внешнего мира, все крики, весь грохот — всё это исчезло. Остался только он, его сдавленное тело и огромная, улыбающаяся морда чудовища, склонившаяся над ним. В горле встал ком леденящего страха. «Беги, — визжал внутренний голос. — Ты ничего не можешь сделать! Ты умрешь!» Но затем она увидела его глаза. Сквозь пыль и боль она увидела в них не страх, а нечто иное. Она видела, что он не может смириться со смертью. И в этот миг её собственный страх, доведенный до абсолюта, перешел некую грань. Руки перестали дрожать. Дыхание выровнялось. Мысли прояснились, как отточенные лезвия. Она не помнила, как оказалась на земле. Она выхватила из седельной сумки ракетницу. Её пальцы сами нашли нужные движения. «Не в тело. В глаз. Один шанс». Мир сузился до мушки и этого огромного, тупого глаза. Выстрел. Резкий удар отдачи в плечо. Шипение, дымный след и оглушительный, пронзительный визг боли — ракета впилась точно в цель. Чудовище, потеряв фокус, на мгновение разжало лапу. Этой доли секунды хватило. Леви, истекая кровью, с лицом, искаженным гримасой боли и ярости, рванулся с дерева, тяжело рухнув на землю в нескольких метрах от неё. Она была уже рядом. Не думая, не чувствуя тяжести, она втащила его бесчувственное тело на плечо и потащила прочь, под крики солдат, которые уже шли в яростную контратаку, чтобы прикрыть их отход. Она не помнила дороги до лагеря. Она помнила только хриплое, прерывистое дыхание у своего уха, тепло его крови, пропитывающей её форму, и невероятную, нечеловеческую тяжесть, которую она несла, сама не понимая, откуда берутся силы. В походной палатке, куда Линн притащила капитана, пахло влажной землей. Основные раны — ушибленные ребра, глубокая ссадина на спине, сотрясение. Леви лежал на походной койке, его лицо, обычно такое резкое и собранное, сейчас было бледным и размягченным беспамятством. Темные круги под глазами, капли пота на висках. Линносталась дежурить рядом. Она сидела на низком табурете и впервые позволила себе просто смотреть на него. Без страха, без ожидания очередной колкости. Сейчас он казался моложе, почти беззащитным. Черные, как смоль, волосы растрепались и прилипли ко лбу. Длинные, удивительно густые ресницы отбрасывали тени на исхудавшее, заострившееся лицо. Четкая, благородная линия скулы, упрямо сжатые даже в беспамятстве губы, идеальная форма бровей... «Он... так красив», — внезапно подумала Линн, и тут же устыдилась этой мысли. Вдруг его губы дрогнули. — Идиотка... — прошептал он, голос был тихим, хриплым, лишенным всей своей привычной стали и мощи, всего лишь усталым выдохом. — На... смерть... напрашивалась... Линн замерла. Его веки медленно приподнялись. Взгляд был мутным, не сфокусированным, блуждающим, но он смотрел прямо на неё, сквозь дымку боли и жара. — Так... громко... — он с трудом выговорил, морщась, — топаешь... Словно... по мостовой... маршируешь... Весь лес... слышал... Это не была благодарность. Это была всё та же, знакомая до боли критика. Но произнесенная с таким немыслимым усилием, что сквозь неё проглядывала другая, невысказанная правда. Правда в том, что он знал, кто это сделал. Что в самый критический миг его жизни именно её присутствие оказалось решающим. — Я... я старалась идти тише, капитан, — прошептала она в ответ, её собственный голос прозвучал хрипло от пережитого напряжения. Он медленно, будто каждое движение отзывалось невыносимой болью во всем теле, повернул голову на подушке. Его взгляд на секунду прояснился, в серо-голубой, как озеро в пасмурный день, глубине мелькнуло нечто сложное и тяжелое — не тепло, нет, до этого было ещё бесконечно далеко. Но признание. Признание факта, который нельзя было отрицать. — Но... получилось... — выдохнул он, и это стоило ему последних сил. Веки его снова сомкнулись, и он погрузился в глубокий, истощающий сон. В палатке снова воцарилась тишина, но теперь она была иной. Она была густой, значимой, наполненной невысказанными словами и перевернувшейся реальностью. Он снова заснул, а Линн сидела рядом, больше не чувствуя ни леденящего страха, ни унижения. Она спасла Сильнейшего воина человечества. И он, в своем бреду, назвал её идиоткой, но — признал. Признал её действие. Для человека, чьим языком были дела, а не слова, это было самым высшим и самым тёплым признанием, на которое она могла надеяться. И оно значило для неё больше, чем все поэмы о благодарности в мире. Она спасла его. И он позволил ей это сделать.