Капитан тоже умеет любить

Глава 14

Воздух казался густым от невысказанных слов, от взглядов, которые встречались на полевых учениях, в столовой, в коридорах — быстрых, полных немого вопроса, и тут же отведённых. Линн с головой ушла в работу, находя спасение в чётких алгоритмах перевязок, в приготовлении мазей, в стерилизации инструментов. Каждое движение было попыткой заглушить хаос, бушевавший у неё внутри — воспоминания о своей дерзости, о влажной ладони и о неутолённом желании, которое вспыхивало с новой силой каждый раз, когда она видела его профиль или слышала его резкий, отрывистый голос издалека. Леви, в свою очередь, наблюдал. Его недавнее осознание — тот шокирующий, тихий вердикт «я люблю её» — не принес покоя. Наоборот, он обострило каждое его чувство до болезненной остроты. Он ловил каждый её вздох, видел, как солнечный свет играет в её волосах, когда она наклонялась над раненным, как напрягаются тонкие мышцы на её руках, когда она несла тяжёлый поднос. Как ступить на эту неизведанную территорию, где нет места клинкам и приказам, а есть лишь уязвимость и риск быть отвергнутым? На тренировках и в бою он всё также оставался хладнокровным сильнейшим воином человечества, но стоило Линн появиться в поле его зрения, контроль был под угрозой. Капитана это искренне беспокоило: его долг – отдать жизнь за спасение людей за стенами, он не мог себе позволить таких глубоких чувств к кому-то. Ведь случись что, он ринется закрывать своим телом Линн, а не боевых товарищей. Однажды утром, после построения, когда рота уже была готова разойтись, Эрвин сделал шаг вперёд. — Адлер, останься на минуту. Леви, стоявший в стороне и с видимой безучастностью проверявший крепление подпруги на своём седле, замер. Каждое его чувство мгновенно насторожилось, как у зверя, учуявшего опасность. Линн, удивлённая, повернулась к Эрвину. — Командующий? — Твоя работа в лазарете в последнее время безупречна, — продолжил Эрвин, и в его голосе прозвучали редкие для него нотки одобрения. — Ракель буквально не нарадуется. Ты стала настоящим профессионалом. И я хочу это отметить. Он протянул ей предмет, который держал в руке. Это был не просто кусок снаряжения. Это был качественный, из мягкой, но прочной кожи, ранец для медикаментов. Аккуратный, с несколькими отделениями, удобными застёжками — куда более функциональный и статусный, чем её потрёпанный вещевой мешок. — Чтобы всё необходимое всегда было под рукой и в порядке, — добавил Эрвин, и на его обычно невозмутимом, высеченном из камня лице, на мгновение дрогнули уголки губ, сложившись в тёплую, одобрительную улыбку. Линн, застигнутая врасплох таким вниманием, ощутила, как по её щекам разливается горячая волна румянца. Она растерянно взяла подарок, её пальцы с благоговением провели по гладкой коже. — Командующий... — её голос дрогнул от переполнявших её чувств. Искренняя, сияющая, почти счастливая улыбка озарила её лицо, делая её глаза по-детски беззащитными и в то же время полными света. — Спасибо вам! Это... это невероятно приятно. Я не знаю, что сказать. — Говори дальнейшим делом, — кивнул Эрвин, и его проницательный взгляд оглядел светившуюся от счастья девушку. — И ещё, Линн, у меня к тебе есть просьба. Я видел твой почерк в медицинских отчётах. Чёткий, каллиграфический, читать — одно удовольствие. Не поможешь мне разобрать и переписать часть архивных документов? — Конечно, командующий! — с неподдельным энтузиазмом и готовностью согласилась Линн, всё ещё сияя от неожиданной награды и внимания. — Я буду рада помочь. Леви наблюдал за этой сценой, стоя по стойке «смирно», но внутри него всё превращалось в лёд. Он видел, как она сияет. Как по-настоящему, широко и открыто улыбается. Но не ему. Эрвину. Этот чёртов кожаный ранец в её руках вдруг показался ему не просто подарком, а символом. Символом признания, стабильности, правильного, надёжного выбора. Всего того, чего он, Леви, с его тёмным прошлым, его язвительным характером и его неспособностью выражать что-либо, кроме приказов и колкостей, дать ей не мог. А её готовность помочь, её открытое, благодарное лицо... Ревность, острая, примитивная впилась ему в глотку, сжимая её тисками. Его снова не выбрали. Всегда выбирали не его. Сначала — судьба, отнимавшая всех, кого он хоть как-то допускал близко. Теперь — она. Не в силах вынести это зрелище ещё мгновение, он резко, почти грубо, развернулся на каблуках и зашагал прочь, не оглядываясь, оставляя за спиной звуки их приятной беседы. Каждый его шаг отдавался в висках гулким, яростным стуком. Вечер застал Линн за просторным столом в кабинете Эрвина. Они работали в сосредоточенной, деловой тишине, нарушаемой лишь шелестом пергамента и скрипом её пера, аккуратно выводящего ровные, изящные строки. За окном солнце клонилось к закату, окрашивая небо в тревожные, багровые тона. Линн старалась изо всех сил, но её мысли были далеко. Она чувствовала на себе чей-то тяжёлый, неотступный взгляд и, инстинктивно подняв глаза, мельком увидела в сгущающихся сумерках за окном знакомую одинокую фигуру на пустынной тренировочной площадке. Леви. Он не тренировался. Он просто стоял, как тень, и смотрел. Прямо на освещённое окно кабинета Эрвина. Затем, словно заметив её взгляд, он так же резко и бесшумно растворился в наступающей ночи. Эрвин, заметив её замешательство, отложил свою бумагу и тихо вздохнул. — На сегодня, пожалуй, хватит, Линн. Ты проделала отличную работу. Спасибо за помощь. Она вышла из кабинета с непривычно тяжёлым сердцем. Что-то витало в воздухе, какая-то гнетущая, нездоровая энергия. И тогда она уловила запах. Резкий, кислый, неприятный. Алкоголя. И этот запах, словно ядовитый шлейф, вёл прямиком к комнате Аккермана. Сердце её упало, предчувствуя недоброе. Дверь в его комнату была приоткрыта, из щели пробивалась узкая полоска тусклого света. Осторожно, затаив дыхание, она вошла внутрь. Картина, открывшаяся ей, заставила Линн невольно сжаться. Леви сидел на голом полу, прислонившись спиной к своей аккуратно застеленной кровати. Его поза была неестественной. Пустая стеклянная бутылка из-под чего-то крепкого валялась рядом, наполняя комнату перегаром. Его форма была небрежно расстёгнута на груди, волосы — обычно уложенные с педантичной точностью — растрёпаны и падали на лоб. Голова была запрокинута назад, глаза закрыты. Но по напряжённым мышцам шеи и сжатым кулакам она поняла — он не спит. — Капитан? — тихо, почти шёпотом, позвала она, боясь спугнуть или вызвать гнев. Его веки медленно, с усилием приподнялись. Взгляд был затуманенным, плавающим, но в его глубине тлела искра осознания. Он узнал её. — Адлер, — его голос был низким, хриплым, слова заплетались, вырываясь с трудом, но были на удивление чёткими. — Пришла... полюбоваться? А почему на меня, а не на командующего? Красивая картинка, да? Работают допоздна... Он — дарит подарки, ты — сияешь, как дура... — Вы пьяны, — констатировала она, подходя ближе и опускаясь на корточки перед ним. — О, да, — он горько, беззвучно усмехнулся, с трудом фокусируя на ней мутный взгляд. — Пьян. Впервые... за долгие-долгие годы. Знаешь, почему? Потому что не могу... быть таким как он.Умный. Сильный. Настоящий лидер. Достойный. В нём есть всё, чего я... — он резко махнул рукой, — ...нет. — О чём вы вообще говорите? — прошептала Линн, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Он дарит тебе подарки! — с внезапной яростью выдохнул он, и его голос на мгновение сорвался. — У него с тобой... общие дела, планы, чёрт возьми! А я... я что могу предложить? Ты лишь плакала и боялась меня, моего гнева. А ещё, Линн Адлер, ты ему улыбалась. Мне ты не улыбалась ни разу…— капитан усмехнулся. Он говорил с такой обнажённой, неприкрытой болью и искренностью, что у Линн перехватило дыхание. Все его защиты, все стены, вся легендарная холодность — всё было сметено этой алкогольной откровенностью. Перед ней сидел не капитан Леви, а просто человек. — Вы... вы действительно думаете, что мне было всё равно? — её собственный голос дрогнул, и первая слеза скатилась по её щеке. — Вы думаете, я не хотела того же? Что я не... не ждала каждую ночь, не надеялась, что вы... что ты... просто подойдёшь ко мне? Не чтобы отдать очередной грозный приказ или отчитать за плохую уборку в лазарете, а просто поговорить со мной о том, что происходит. Он уставился на неё, его пьяный, затуманенный мозг с трудом цеплялся за её слова. — Ждала? — переспросил он с глупым, неподдельным недоумением. — Чего? Что я буду как романтик Эрвин дарить тебе глупые подарки, а потом предлагать проводить вместе вечер? — Нет! — она почти крикнула, и слёзы потекли ручьём, смешиваясь с пылью на полу. — Чтобы вы... чтобы ты... просто посмотрел на меня. Не как на солдата. Не как на проблему или обузу. Не как на медика. А просто... как на девушку. Как на Линн. Он замолчал, его взгляд, всё ещё мутный, изучал её лицо, смазанные слёзамичерты, дрожащие губы. — Я смотрю, — наконец прошептал он, и его рука, тяжёлая и неуверенная, медленно поднялась, потянулась к её щеке, но не коснулась, замерла в сантиметре от её кожи, дрожа. — Я всегда смотрел. Просто... боялся. Боялся, что ты увидишь... это. — он с горьким презрением махнул рукой на себя, на своё пьяное, беспомощное тело. Ее шёпот был едва слышен, но прозвучал в тишине комнаты громче любого крика. — Что, если я тоже боюсь? Что, если я... — она закрыла глаза, собираясь с духом, с силой выталкивая из себя слова, которые боялась признать даже самой себе, — ...люблю вас, несмотря ни на что? Даже вот такого. Пьяного, злого, потерянного. Всё равно люблю. Признание повисло в воздухе между ними, живое, хрупкое и пугающее. Леви замер, его пьяное оцепенение будто рассеялось под воздействием этих слов, сменившись шоком, таким глубоким, что, казалось, протрезвило его на мгновение. Он ждал всего чего угодно — насмешки, жалости, гнева, отвращения. Но не этого. Никогда не этого. — Врёшь, — хрипло, с отчаянием выдохнул он, но в его глазах, в их серо-голубой глубине, вспыхнула и стала расти крошечная, испуганная надежда, такая хрупкая, что, казалось, она вот-вот разобьётся от одного неверного взгляда. — Нет, — она медленно, давая ему время отстраниться, отпрянуть, наклонилась вперёд. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Она чувствовала его дыхание, пахнущее алкоголем, видела каждую морщинку у его глаз, каждую чёрточку боли и усталости на его лице. — Я люблю тебя, Леви. С самого начала, наверное. Просто... сама не понимала этого. И я очень горжусь, что влюбилась в сильнейшего воина человечества. И она закрыла оставшееся между ними расстояние. Первый поцелуй был нежным, почти робким, вопросительным. Просто прикосновение, встреча губ. Вкус спирта на его губах смешался со вкусом её слёз — горький и солёный. Он замер, не отвечая, его тело напряглось, будто он боялся, что это мираж, который вот-вот исчезнет. Затем его руки — большие, сильные, со шрамами на костяшках — медленно поднялись и дрожащими ладонями коснулись её щёк, как будто проверяя, реальна ли она. Его ответный поцелуй был уже не робким. Он был полон отчаянной, накопленной за месяцы тоски, боли, страха и запретного желания. Это был поцелуй утопающего, нашедшего наконец спасительный берег после долгого плавания в бушующем одиночестве. Глубокий, жадный, полный немого вопроса и такого же немого ответа. Когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дыхание, он прижал её лоб к своему, его дыхание было тяжёлым, прерывистым, но уже более ровным. — Я тоже... — прошептал он, и эти два слова, такие простые, стоили ему, казалось, большего, чем любая выигранная битва. — Я... люблю тебя, Линн. Прости... прости меня. За всё. Впервые за свои 32 года капитан Леви Аккерман произнёс лова о любви. Сейчас они казались ему такими естественными. Он не чувствовал в них своей слабости, он чувствовал в них свою главную силу. Теперь он знал, ради чего сражался всё это время и ради чего продолжить сражаться еще яростнее со всем адом этого мира. Она не ответила словами. Она снова поцеловала его, и на этот раз в её поцелуе была не только нежность, но и уверенность. Он поднялся с пола. Движение было не таким уж уверенным, тело отзывалось тяжестью выпитого, но руки, обхватившие ее, стали внезапно опорой и единственной реальностью. В этот миг рухнули все стены — и каменные, и те, что он годами выстраивал внутри. Исчезли титаны, долг, приказы. Осталась лишь комната, наполненная густым воздухом, пахнущим пылью, алкоголем и их сбивающимся дыханием. Его пальцы, обычно сжимавшие рукоять клинка с безжалостной точностью, теперь дрожали. Он стоял перед ней, и в его глазах бушевала буря — благоговейный ужас перед тем, что он вот-вот разрушит, и жгучее желание, перемалывающее весь его самоконтроль в порошок. Он медленно принялся расстегивать пуговицы на ее форме. Каждая пуговица поддавалась с тихим щелчком, обнажая под тканью все новые участки кожи. Он делал это с такой концентрацией, будто пытался запомнить навсегда этот момент. Ткань сползла с ее плеч, упала на пол бесформенной грудой. Он замер, его взгляд скользнул по ее плечам, ключицам, едва прикрытой тонкой тканью груди. В его глазах не было пошлого вожделения — был трепет. И страх. Она стояла, затаив дыхание, чувствуя, как по ее коже бегут мурашки. Ее собственная дрожь была ответом на его пристальный взгляд — вихрь из боязни быть непривлекательной, и дикого, пьянящего ожидания. Когда его ладони, шершавые и горячие от мозолей, наконец коснулись ее обнаженных плеч, она вздрогнула, и губы ее сами собой разомкнулись в беззвучном вздохе. Его прикосновение было живым огнем на ее прохладной коже. Он начал свое исследование. Губы капитана, на удивление мягкие, прикоснулись к ее виску. Просто прикоснулись, и она почувствовала, как по ее спине пробежал разряд. Затем он двинулся ниже. Его губы коснулись уголка ее глаза, поймав предательскую слезу, потом скользнули по щеке к ее губам. Его поцелуй стал глубже, жаднее, в нем проснулся голод, который он так долго подавлял. Язык коснулся ее губ, прося разрешения войти, и она открылась ему, позволив ему познать ее вкус — вкус соли от слез и чего-то неуловимого, чисто ее. Губы спускались по ее шее, оставляя за собой путь из горячих точек. Он находил особо чувствительные места — ямочку над ключицей, где пульсировала кровь, — и задерживался там, заставляя ее сжимать пальцы на его спине. Он дошел до плеча, его зубы слегка сжали кожу, и она вскрикнула от неожиданной остроты ощущения — не боли, а чего-то нового, щекочущего нервы. Капитан издал приглушенный рык, он не мог скрыть наслаждения, которое накрывало его при каждом стоне Линн. Одной рукой он сильнее прижал тело девушки к себе, так чтобы она почувствовала его возбужденное тело. Линн всхлипнула. - Капитан…у меня.. у меня никогда не было мужчины до вас. - Я никогда не причиню тебе боли, Линн, - прошептал ей на ухо Аккерман. Потом он опустился ниже, к ее груди. Он не набросился на нее. Сначала он просто смотрел, его дыхание горячими волнами обжигало ее кожу. Затем он поднял руку и большим пальцем, с невероятной, почти хирургической нежностью, провел по контуру ее левой груди. Она замерла. Потом он наклонился и губами коснулся напряженного, темнеющего соска. Сначала просто прикосновение. Потом — влажное, горячее прикосновение языка. Она вздохнула, ее голова запрокинулась назад. И только тогда, почувствовав, как все ее тело откликается на эту ласку, он взял ее сосок в рот, завладев им полностью. Ощущение было настолько интенсивным, таким концентрированным, что ей показалось, будто молния ударила прямо в центр ее существа. Она застонала, ее бедра непроизвольно дернулись, и она впилась пальцами в его волосы, прижимая его ближе. Капитан был неопытен. Его движения теряли плавность, когда волны страсти захлестывали его. Иногда его зубы слегка задевали нежную кожу, заставляя ее вздрагивать, но это не было неприятно — это было еще одним краеугольным камнем в здании ее возбуждения. В этой неуклюжести была пугающая, абсолютная искренность. Он не следовал каким-то правилам. Он познавал. Он изучал каждую ее реакцию, как если бы она была уникальным манускриптом. Когда его рука, большая и сильная, скользнула вниз, по ее животу, она инстинктивно сжалась, ее тело напряглось от стыда и внезапной уязвимости. Но его пальцы не были грубыми. Они были настойчивыми, но нежными. Он ласкал ее через тонкую ткань ее нижнего белья, водя круги по самому чувствительному месту, пока ее мышцы не расслабились, и она не разрешила ему убрать последнюю преграду. Когда его пальцы коснулись ее обнаженной кожи там, внизу, она задохнулась. Он не вторгся сразу. Сначала он просто касался, изучал нежные складки, находил тот маленький, напряженный бугорок, скрытый в них, и начинал водить по нему кругами. Она застонала, ее бёдраначали сами двигаться в такт его пальцам. Он чувствовал, как она становится все более влажной и горячей, как ее тело готовится принять его. — Леви... — простонала она, и в ее голосе была мольба. Его имя из её уст пронизывали сердце. Капитан больше не мог сдерживаться, одной рукой он обхватил свой член через ткань формы и принялся водить по нему ладонью, чтобы хоть немного ослабить боль от напряжения, вторую руку он оставил для Линн и ввел один палец внутрь. Ощущение было странным, непривычно заполняющим. Он двигал им медленно, осторожно, ища... И он нашел. Какую-то точку внутри, прикосновение к которой заставило ее взвыть и выгнуться дугой. Он повторил движение, уже целенаправленно, и ее внутренности судорожно сжались вокруг его пальца. Он добавил второй палец, растягивая ее, готовя к чему-то большему, и она металась под ним, ее стоны становились громче, отчаяннее. Она чувствовала, как внутри нее нарастает невероятное давление, как все ее существо концентрируется в одной точке, где двигались его пальцы. И когда эта волна, наконец, накрыла ее, она громко выдохнула, ее тело сотрясали судороги наслаждения, а его пальцы чувствовали, как ее внутренности пульсируют вокруг них в ритме ее оргазма. — Линн, я больше не могу терпеть, можно я... – капитал смущенно опустил голову, все еще поглаживая свой член, но раздеваться будто боялся. Линн, не ответив, поднялась на кровати, её руки опустились к ремню его формы. Нежными движениями она стянула вниз брюки. То, какой взгляд поймал капитан в момент, когда его горячая плоть высвободилась наружу, чуть не заставил кончить его прямо в этот момент. Линн смотрела с таким неподдельным восторгом. — Это даже лучше момента, когда меня впервые назвали сильнейшим воином человечества, - подумал про себя капитан. Набравшись смелости, он расположился между ее раздвинутых бедер, напряжение достигло нового пика. Он был большим, твердым, пульсирующим. Головка его члена, влажная и обжигающе горячая, уперлась в ее вход. Он посмотрел ей в глаза, ища последнее разрешение, и в его взгляде была не только дикая страсть, но и вопрос, и животный страх причинить ей боль. — Леви... — снова прошептала она, и это было и согласием, и подтверждением, и мольбой о пощаде, и жаждой большего. Он вошел. Медленно, преодолевая сопротивление ее девственного тела. Острая, разрывающая боль пронзила ее, и она вскрикнула, ее ногти впились в мышечные плечи. Он немедленно замер, его тело стало каменным, каждая мышца напряглась до предела. — Линн? — его голос сорвался, полный паники, вины и отчаяния. — Я остановлюсь... Боль была острой, но, сквозь слезы, она видела его лицо — не непоколебимого капитана, а напуганного мужчину, который боялся разрушить то, что только что обрел. — Не останавливайся. Пожалуйста... я хочу тебя, Леви. Глаза капитана вспыхнули и он продолжил. С почти нечеловеческим самообладанием, продиктованным годами дисциплины, он начал двигаться. Медленно. Глубоко. Боль постепенно отступала, сменяясь странным, всепоглощающим чувством наполненности, единения. Каждое его движение, каждый толчок задевал какие-то новые, неведомые ей струны внутри. Ощущения, которые она раньше вызывала в себе сама, в тайне, не шли ни в какое сравнение с этим — с чувством полного слияния, с тем, как его тело, большое и сильное, двигалось внутри нее, заполняя ее, достигая самой ее сути. Она чувствовала каждую прожилку на его члене, каждую пульсацию. Волны удовольствия, приглушенные после первого оргазма, снова начали нарастать, но теперь они были другими — глубже, полнее, разливаясь по всему телу теплом. Она начала двигаться ему навстречу, находя свой ритм, и он подхватил его. Его дыхание стало тяжелым и хриплым у нее в ухе, ее имя срывалось с его губ в виде прерывистого шепота. Он уже не просто "делал это". Он любил ее. Всем своим телом, всей своей душой. Его руки обнимали ее, прижимали к себе, его губы находили ее губы, ее шею, плечи в немом, страстном диалоге. Он чувствовал, как ее внутренности снова начинают сжиматься вокруг него, на этот раз не в судорогах, а в мощных, ритмичных волнах. Ее второй оргазм накатил на нее, заставив ее закричать в его плечо, ее тело выгнулось, полностью отдаваясь ощущениям. И это стало последней каплей для него. Он сдерживался так долго, как только мог, чтобы она успела получить удовольствие. С глухим, сдавленным стоном, полным не только наслаждения, но и освобождения от всех тех лет одиночества, он погрузился в нее до конца, и она почувствовала, как внутри нее, в самой глубине, разливается горячая пульсация, его семя, заполняющее ее. Его тело обмякло на ней, тяжелое и потное, его дыхание обжигало кожу. Они лежали так, сплетенные, не в силах пошевелиться, прислушиваясь к бешеному стуку своих сердец, постепенно замедляющихся. Мир медленно возвращался — тусклый свет комнаты, прохладный воздух, запах их любви. Но это был уже другой мир. Мир, в котором они больше не были одни. Леви первым нарушил тишину. Он медленно, будто боясь ее спугнуть, приподнялся на локте, чтобы посмотреть на нее. Его глаза были ясными, протрезвевшими, и в них читалось что-то новое — уязвимость и безмерная нежность. — Я... не знал, — прошептал он, его голос был хриплым. — Не знал, что... что так может быть. Что ты можешь... — он не нашел слов, чтобы описать те множественные, шокирующие кульминации, которые он подарил ей и свидетелем которых стал. Его рука дрожащей ладонью коснулась ее щеки. — Я думал... я думал, это будет просто... физиология. А это... это было как умереть и родиться заново. Линн улыбнулась, усталая, сияющая, и прижалась к его ладони. — Для меня тоже, — прошептала она. — Я всегда думала, что со мной что-то не так. Что я не могу... А оказалось, — ее голос дрогнул, — оказалось, что мне просто нужно было, чтобы это был ты. Только ты. — Линн..- голос капитана мурашками отразился по телу девушки, — я правда не знал, что умею любить. И до сих пор не знаю, смогу ли дать тебе… Он недоговорил, мягкие пальцы Линн коснулись его губ. — Я уверена, что капитаны тоже умеют любить. Как никто другой. Он не сказал больше ничего. Он просто притянул ее к себе, обнял так крепко, как мог, и спрятал лицо в ее волосах. И в этом объятии, в этой абсолютной, безмолвной близости, было все: и боль прошлого, и страх будущего, и безоговорочное принятие друг друга. Их битва была окончена. Началось нечто новое. Нечто хрупкое и бесконечно прекрасное.