Капитан тоже умеет любить

Глава 13

Тишина в комнате Линн была обманчивой. Снаружи — гробовая, нарушаемая лишь редкими шагами патруля в отдалении. Внутри же бушевала буря. После того, как дверь процедурной захлопнулась за ней, отрезав ее от униженной фигуры капитана, Линн почти бегом бросилась через лабиринт коридоров, не видя ничего перед собой, чувствуя лишь жгучую влажность на ладони и огонь между ног. Ее комната поглотила ее, как укрытие. Она прислонилась к двери, пытаясь отдышаться, но воздух не шёл в лёгкие. Перед глазами стоял он — сгорбленный, разбитый, с дрожащими плечами. И этот образ смешивался с другим — его взгляд, полный шока и животной реакции на её прикосновение. Его твёрдость под её ладонью. «Что я наделала?» — пронеслось в голове, и вместе с этим вопросом из глубин поднялась новая, предательская волна. Волна не стыда, а воспоминания об этом моменте власти. О том, как он, непоколебимый Леви, затрепетал под её пальцами. И её собственное тело, всё ещё напряжённое, неудовлетворённое, отозвалось на эту память гулом в висках и горячей пульсацией в самом низу живота. С подавленным рыданием, в котором смешались отчаяние, ярость и непреодолимое влечение, она сорвала с себя плащ. Пальцы дрожали, расстёгивая пуговицы формы. Оставшись в одной тонкой рубашке, она повалилась на кровать, зарывшись лицом в подушку, пытаясь заглушить внутренний вой. Но тело не слушалось. Оно помнило. Помнило тепло его кожи, запах пота и леса, исходивший от него. Помнило его сдавленный стон. Её собственная рука, будто помимо её воли, скользнула вниз, под край рубашки. Её прикосновения к себе были не ласковыми, а резкими, требовательнымы. Она сжала веки, и в темноте за ними возник он. Не тот, что был сегодня. А тот, что был всегда — сильный, яростный, неукротимый. Его руки, держащие клинки. Его взгляд, прожигающий её насквозь. Его. Тихие, прерывистые стоны, больше похожие на рыдания, начали вырываться из её глотки. Она кусала подушку, пытаясь заглушить их, но это было бесполезно. Её бёдра сами двигались в такт ритму её пальцев, её дыхание сбивалось, и в какой-то момент, на пике, сквозь стиснутые зубы вырвалось его имя, прошептанное с такой мукой и страстью, что ей из глаз покатились слёзы. — Леви... В это самое время капитан Леви замер в холодном, тёмном коридоре, как раз под её окном. Он не планировал здесь оказаться. Его ноги, будто обладая собственным разумом, принесли его сюда после долгих часов, проведённых в своей комнате в состоянии, близком к агонии. Он шёл к ней. Не знал зачем. Чтобы кричать? Чтобы потребовать объяснений за её неслыханную дерзость? Чтобы... извиниться? Последняя мысль была настолько чужеродной, что он едва не развернулся. Но что-то, какая-то невидимая нить, тянула его к её двери. И тут он услышал. Сначала — приглушённый, сдавленный звук, похожий на рыдание. Его сердце, и без того сжатое в тиски вины и стыда, сжалось ещё сильнее. Это он довёл её до этого. Он приготовился отступить, но затем... затем последовал другой звук. Тихий, прерывистый, задыхающийся стон. Не боли. Женственный, полный томления. И ещё один. И шёпот, от которого кровь застыла в его жилах — его собственное имя, выдохнутое с такой мукой и желанием, что у него перехватило дыхание. — Леви... Он застыл как вкопанный, прислонившись лбом к прохладной каменной стене рядом с её дверью. Она... Она тоже горела. Горела от того же желания, что и он. Её возбуждение, её страсть не были притворством, не были оружием в их борьбе. Оно было таким же яростным, таким же неконтролируемым, таким же всепоглощающим. Взаимным. Это осознание обрушилось на него не как озарение, а как сход лавины, сметающий все его защитные сооружения, все оправдания, всю ярость. Это была не игра во власть. Неего битва. Это было нечто гораздо более простое и гораздо более страшное. Две одинокие, израненные души, отчаянно ищущие друг в друге... что? Забвения? Понимания? Прикосновения, которое могло бы исцелить их старые раны? Он не постучал. Не вошёл, поддавшись внезапному порыву. Он просто простоял там ещё несколько бесконечных мгновений, слушая, как её тихие стоны затихают, сменяясь тяжёлым, неровным дыханием, а затем — гробовой тишиной. Потом развернулся и бесшумно растворился в темноте коридора, унося с собой это открытие, которое переворачивало всё с ног на голову. Война была не между ними. Война была внутри него самого. А она... она была его единственным союзником в этой битве, даже не подозревая об этом. Следующие дни прошли в странном, зыбком перемирии, наполненном невысказанными вопросами и красноречивым молчанием. Леви не игнорировал её, как раньше. Но его поведение кардинально изменилось. Его взгляд, прежде пронзавший её насквозь или смотревший сквозь неё, теперь, когда их пути пересекались, становился... другим. Наблюдающим. Вдумчивым. Он не искал с ней встреч, но и не избегал. На утренних построениях его глаза находили её в строю и задерживались на долю секунды дольше, чем на других. На совещаниях у Эрвина, когда она, подобравшись, докладывала о состоянии медицинских запасов или о ходе выздоровления раненых, он не смотрел в бумаги, а слушал, его внимание было полностью приковано к её лицу, к губам, выговаривающим слова, к рукам, перебирающим страницы. Он искал в её чертах, в манере держаться, отзвуки той ночи, ответы на вопросы, которые не решался задать вслух. Они сталкивались в узких коридорах казармы. Раньше он бы прошёл мимо, не заметив, или бросил колкость. Теперь он замедлял шаг, пропускал её вперёд, его кивок был коротким, почти неуловимым — единственное признание её существования в его пространстве. Но в этом кивке, в мимолётной встрече их взглядов, не было прежнего льда. Была тяжесть. Глубокое, безмолвное осознание той связи, что теперь навсегда связала их — связь взаимного, неприкрытого желания, взаимного стыда и взаимного, ещё не осознанного понимания. Он видел, как она старается. Как дни напролёт проводит в лазарете, её пальцы, такие же ловкие, как и в тот день, умело накладывают повязки, готовят отвары. Он видел тёмные круги под её глазами и новую, зрелую твердость в её взгляде. Она не сломалась. Она переварила случившееся и стала сильнее. И это вызывало в нём не раздражение, а нечто, отдалённо напоминающее... гордость. И вот однажды вечером, стоя у своего окна и глядя на залитую лунным светом пустую тренировочную площадку, Леви наконец позволил той мысли, которую так долго и яростно отгонял, завладеть собой полностью. Он перестал бороться. Она особенная. Это было не о её медицинских навыках. Не о её упрямстве, которое когда-то сводило его с ума. Не даже о её теле, что терзало его по ночам. Она видела его. Не легенду, не капитана, не Сильнейшего бойца человечества. Она видела его — израненного, слабого, постыдно, мгновенно теряющего контроль от её прикосновения. И что делала она? Не воспользовалась этим, чтобы унизить его перед другими. Не убежала в страхе, увидешь монстра под маской. Она... осталась. Она приняла его падение, его человеческую, жалкую слабость. И более того — её собственное пламя, её желание разгорелось от этого, от его уязвимости. Он думал о её смелости, с которой она, хрупкая девчонка, бросилась под титана, чтобы спасти его. О её упорстве, с которым она терпела его издевки на тренировках, поднимаясь снова и снова. О её тихой, но несгибаемой силе, с которой она теперь несла тяжесть их общего, постыдного секрета, не проронив ни слова. Он не просто хотел её. Желание было лишь симптомом, самой примитивной, животной частью чего-то гораздо более глубокого и пугающего. Он... восхищался ею. Уважал её. И в этой утробной, незнакомой ему тишине собственного сердца, он признал самому себе то, чего боялся больше, чем смерти, больше, чем титанов, больше, чем самой идеи привязанности. Я... влюбляюсь в неё. Слова прозвучали в его разуме с ясностью и неотвратимостью приговора. Не страсть. Не одержимость. Не долг. Любовь. Та самая слабость, против которой он так яростно боролся всю свою жизнь. Та самая уязвимость, что открывала дверь всей боли, всей потери, всему горю этого мира.