Incendio

Чонгук узнает эти шаги из тысячи. У этой походки много оттенков настроения, а у её обладателя имеются явные проблемы с самоконтролем. Если шаги легко отскакивают от стен подобно солнечным зайчикам, значит, он в довольно приподнятом настроении. Если они спокойные и размеренные, вероятно, его просто пока ещё никто не успел чем-то загрузить или взбесить. Если же они тяжелее раскатов грома на небе, надвигающуюся бурю успокоит разве что тот, кто находится ближе всего к её эпицентру. Не проверенная контрольная сразу же откладывается в сторону, он откидывает голову на спинку кресла, а на дверь устремляет выжидающий взгляд. Чонгук прекрасно знает, почему к нему сейчас ворвутся, бессовестно мешая работать, однако не может сказать, что ему не хочется этого. Как раз наоборот хочется, до безумия просто, поэтому и пошёл наперекор некоторым принципам. В самом деле, другим можно, а ему вдруг на правах самого молодого в коллективе нельзя? Нет уж, извольте. Если ломать вековые правила, так всем вместе. Хорошо, есть вероятность, что другие не имеют никакого отношения к его поступку. И, может быть, Чонгуку перед ними даже немного стыдно за столь опрометчивое решение. Но что с того? В его время преподаватели были куда строже, а очки снимали с куда большей бессердечностью. Подумаешь, снял восемьдесят очков у Слизерина. Право слово, буквально месяц, как они наверстают их, как миленькие. Родной Гриффиндор чаще без очков остаётся, и ведь держатся, не бегут к нему с претензиями на чью-либо несправедливость. Хотя жалобы имеются, но там сам Чонгук не блещет терпением, чтобы выдерживать столь экспрессивные эмоциональные горки. Ким Тэхён любого из себя выведет. Особенно, если он без настроения (впрочем, в настроении тоже не особо легче). Особенно, если дело касается Гриффиндора. Особенно, если в поле его зрения нечаянно оказывается Чонгук. Пальцы нервно постукивают в такт приближающимся шагам в узком коридоре. Ким Тэхён. Человек-противоречие. Мужчина, влюбляющий в себя абсолютно любого омегу, что имел возможность хоть раз побеседовать с ним. Профессионал своего дела. Бывший студент Слизерина, один из самых лучших за последние годы. По скромному мнению большинства, ещё самый красивый, идеальный, любезный, умный, самовлюбленный альфа, кто не стеснялся выводить его на эмоции на протяжение всех учебных лет. Но то было давно, пока студенты не разбрелись по четырём сторонам, а стены родного Хогварста не позабыли про их негласные соперничества, про сорванные матчи по квиддичу, про Чон Чонгука, несущегося через весь кампус, и про Ким Тэхёна, подначивающего его под аккомпанемент заливистого смеха. Им было по семнадцать, почти восемнадцать на двоих, а в эти годы мало кто вообще задумывается о последствиях. Ему было всего семнадцать, когда его альфа ощутил нужду в ком-то большем, чем в милых омегах, оставляющих приторный запах на коже. Сейчас ему двадцать восемь, для него Хогвартс старый-добрый дом, за плечами годы преподавательского стажа, несколько серьёзных отношений, а изменилось… пожалуй, целое ничего. Он всё тот же Чонгук, что после кофе сразу пьёт тыквенный сок, по-гриффиндорски ненавидит проигрывать, не разбирается в прорицаниях и любит одного непроходимого слизеринского идиота. А Тэхён всё тот же идиот, просто наконец научившийся наконец поступать по-взрослому. Чонгук успевает глубоко вздохнуть за секунду до того, как дверь чуть ли не слетает с петель, так сильно её распахивают взмахом знакомой палочки. Кабинет мгновенно заполняется густым запахом выпущенного феромона. Альфа Чонгука восторженно скулит от дозы, до которой так отчаянно пытался дорваться. Кедр змеями проникает под кожу, душит и давит, несётся вплоть до сжимающегося сердца. Как метафоричная ладонь, что хватает тебя за горло — так, чтобы почувствовать силу, но не так, чтобы задушить. Это должно быть противно, его альфу должно дошнить, ему должно хотеться поморщиться и задавить чужой феромон собственным. Вот только Чонгуку не противно. Он, чёрт возьми, наслаждается тем, как ему от него хорошо. Вот бы задохнуться в этом душистом феромоне. Вот бы похоронить лёгкие в его терпком, горчащем кедре. Вот бы он однажды так же вдохнул запах Чонгука, чтобы позволить себе всего на никчёмную секунду снова обмануться. Тэхён выглядит как все запрещённые заклинания в запретной секции. Как тайная комната, спрятанная в тёмных подвалах опасных подземелий. Как заветная мечта, где обязательно хороший конец, но она случится с кем угодно, кроме тебя. И всё это буквально семь дней в неделю перед глазами Чонгука. Всё это сейчас для Чонгука. Вот как ему можно этого не хотеть? — Чон. Чонгук. Низкий властный голос сотрясает стены лучше самого громкого крика. Потому что крик — это пожар, это взрыв, постфактум, когда уже ничего не поделаешь. В то время как молчание — это целая марианская впадина, куда погружаешься, заранее зная итог, но всё равно жаждешь, потому что нуждаешься сильнее, чем в воздухе. Другие целесообразно сдерживают пламя, Чонгук же считает делом чести бросить ему достойный вызов. — Ким Тэхён. Искры янтарных глаз прожигают насквозь, лезут туда, куда ни для кого больше нет входа. А во взгляде горит столько предупреждения, что любой бы на его месте давно уже отступил ради самосохранения. Только Чонгук не все остальные. У него особая привилегия — оставаться соперником, ни при каких обстоятельствах не забывающего, почему нельзя бездумно поворачиваться спиной. — Тебя это забавляет, верно? — властный голос заполняет собой пространство вместе с удушающим феромоном. — Думаешь, что это смешно? Бровь Чонгука иронично взлетает вслед за дёрнувшимся уголком губ. — Твои эффектные появления? Ничуть. Они мне уже привычнее зверушек Хагрида. Янтарные глаза опасно сужаются на манер готового к атаке змея. Впрочем, все слизеринцы идеально соответствуют выбранному факультету. Шляпа никого не распределяет случайно, это буквально отражение того, кто ты есть. — Ты знаешь, о чём я, Чонгук. — Пока только догадываюсь. Густеющий феромон обволакивает чувствительные рецепторы. Бесится всё-таки. Именно то, что нужно. Чонгук пытается скрыть довольную улыбку. — Ты перегибаешь, — едва ли не цедит Тэхён, — и всё прекрасно понимаешь. — Отнюдь, — Чонгук невинно вскидывает брови и толкает языком щёку, — всего лишь справедливо наказываю за соответствующее поведение. Цепкий взгляд внимательно исследует его лицо по мере приближения. Тэхён в несколько шагов оказывается по другую сторону стола, что отнюдь не мешает ему нависать над ним грозовой тучей. Чонгука предательски ведёт от охватывающего желудок трепета, будто сорняками расползающегося по внутренностям. Прямо как раньше, только теперь нет никаких границ, условностей и соревнований, есть только они и принципиальные разногласия. — Не будь придурком, — колючий холод в глазах Тэхёна болезненно обжигает. — Восемьдесят очков. Восемьдесят, Чонгук. Рвущееся наружу «сам ты придурок» остаётся невысказанным. Ему двадцать восемь, а не семь, хоть разница и не столь значительна. Просто взрослые придают слишком много значения тому, как выглядят в глазах других взрослых, даже им незнакомым, в то время как дети честно демонстрируют отношение к случившемуся. Идеальная психологическая уловка с уроков МакГонаггал, на которую Чонгук больше не поведётся. Уже один раз попробовал сбросить маску и открыться самому ненадёжному человеку на всём свете. Больно. Неприятно. Ожидаемо. Настолько, что применить «обливиэйт» не кажется такой уж плохой идеей. Однако Чонгук не даст себе поблажки, специально будет помнить, чтобы в комнате, полной людей, внутренний альфа больше не искал глазами одного единственного. Посмотри, мол, посмотри, что было в прошлый раз. Хочешь снова и больнее? Думаешь, это то, что нам нужно? Думаешь, сможешь открыться такому альфе, как он, и тебя не поставят на смех за ненормальные наклонности? Жаль, что альфа по большей части думает инстинктами, оттого и толкает Чонгука на всякие глупости. Одну большую такую, несусветную глупость. — Какое поведение, такое и наказание. Тэхён совсем не меняется в лице, когда склоняет голову набок и, не мигая, одним взмахом палочки закрывает позади себя дверь. До Чонгука только через мгновение доносятся голоса других преподавателей в коридоре. Надо же, какая внимательность, он сам бы ни за что так быстро не отреагировал на мешающий фактор. — Это не было серьёзным проступком, угрожающем чьей-либо жизни. У тебя нет права так разбрасываться очками. — Правда? У меня оно есть с того самого момента, как я занял этот кабинет, — Чонгук решает, что нет лучшей тактики, чем мнимая угроза, поэтому пожимает плечами со свойственным ему напускным безразличием. — Если хочешь оспорить, можешь сходить к директору. Уверен, она лучше нас обоих понимает, как работает система наказания. Терпкий кедр физически оседает на кончике языка из-за своей насыщенности. Он горчит на манер корицы в горячем чае, а дурманит голову, как запах только что разожжённого костра. Чонгуку хочется насладиться, вдохнуть глубже, на атомы разложить каждую отдельную ноту, но это настолько безрассудно и очевидно, что так опозориться перед Тэхёном будет банально ниже его достоинства. — Неужели? — тёмная бровь Тэхёна надменно взлетает, а скепсис мраморным изваянием замирает на его красивом лице. — Думаешь, я горю желанием слушать от бывшего декана Гриффиндора, как правильно наказывать Слизерин? Гордый, кто бы сомневался. Гордый, эгоистичный, неподвластный слизеринец. Чонгук не отказывает себе в лукавой усмешке. — А что, твой факультет так и не научился признавать ошибки? Собственный феромон начинает призывно выделяться в ответ на давящий запах другого альфы, смешивая их ароматы в какофонии единого вкуса. У Чонгука вдоволь надышаться не получается, потому что этих крох нужного запаха всё равно недостаточно. Тэхёна хочется ближе, хочется взаправду, так, чтобы их ароматы стали цельными, а каждый дюйм вдали друг от друга казался ярдом. Так, чтобы вжиматься носом в запаховую железу и слушать-слушать-слушать биение его сердца. Тэхён выводит из задумчивости, когда вдруг подаётся вперёд, уверенно облокачиваясь ладонями о потёртую поверхность дуба. Кровь принимается быстрее бегать по органам, дыхание учащается — ради всего святого, это невозможно выдерживать. Чонгук старается не смотреть на аристократично длинные пальцы, что обычно умело справляются с любым музыкальным инструментом, за который бы не взялись. И у него совершенно точно не пересыхает в горле от одной лишь мысли, какие они, наверное, умелые во всех остальных аспектах. На руки Тэхёна ведь не получается не пялиться, они словно созданы для того, чтобы привлекать излишнее внимание — изящные пальцы, широкая ладонь, бегущие яркими извилины вены под медовой кожей. Чонгук больно сжимает свой бицепс сквозь ткань рубашки, чтобы не выдать усилившимся запахом явную заинтересованность. А ведь кому-то позволено касаться этих рук в свободное время. И целовать их кучу раз тоже кому-то разрешают… Челюсти сами по себе сжимаются резче, чем следовало бы, пока альфа внутри недовольно рычит от неприятного напоминания. Отвратительная мысль. Надо бы вспоминать о ней почаще, держать на внутренней стороне век, чтобы неповадно было задумываться без особо веской причины. Моргнув, Чонгук наконец переводит ленивый взгляд с изящных, широких ладоней на глаза Тэхёна, в которых ярко плещется багровый оттенок. Эти глаза… Губа несильно прикусывается в том месте, где во внеурочное время красуется обычный маггловский пирсинг. О, Мерлин, как же красиво они горят, когда он вот так на него злится. — Я нахожу твои попытки вывести меня из себя довольно забавными, — в голосе Тэхёна проскальзывает снисходительная насмешка. — Но ты зря заморачиваешься. Можешь просто снова пролить свой маггловский кофе на мой дорогущий ковёр. — Не беспокойся, — Чонгук заискивающе улыбается, — в следующий раз я обязательно споткнусь об него и сразу пролью кофе тебе на голову. Как же этого всего слишком. Когда он вон так возвышается над ним, когда подавляет сильными феромонами, когда его цепкий взгляд пригвождает к месту, а живот узлом скручивается от напряжения. Всего Тэхёна слишком и недостаточно. Невозможно много и смехотворно мало одновременно. Чонгук никогда не привыкнет к этому диссонансу. Почти как к клейму магглорождённого, что перекрыто татуировками, но все прекрасно помнят, что оно там по-прежнему есть. — Осторожней, иначе я сочту это за угрозу, — Тэхён задумчиво облизывает языком губы и ехидно вскидывает в вопросе всё ту же бровь. — Впрочем, вы, гриффиндорцы, слишком правильные, чтобы идти на очевидную месть. За вами скорее станется наглядно продемонстрировать свою правоту. Глаза, обжигающие янтарным пламенем, и влажные губы, манящие невероятно красивым оттенком. Убийственное сочетание. Чонгук чертовски слаб, чтобы даже спустя столько лет игнорировать очевидное. — Довольно забавно слышать это от человека, что ворвался в мой кабинет. Тэхён внезапно отталкивается на вытянутых руках и, обходя физическую преграду, движется непосредственно к замершему Чонгуку. В груди моментально ёкает от неожиданности, а по спине пробегает мурашечный холодок. Взрослый Тэхён никогда не нарушал границ дозволенного, не давил физически, не переходил выстроенную черту. Что от него такого в принципе можно было бы ожидать? Зная его, примерно всего, начиная от проклятия и заканчивая самыми отвратительными шутками начала двухтысячных. Здравый смысл подсказывает, что они оба взрослые люди, умеющие вовремя останавливаться. Но ведь это Тэхён. А он ведь Чонгук, на которого тот всегда реагировал как-то по-своему. Тэхён останавливается в шаге от него, чем вынуждает несильно запрокинуть голову, и несколько мгновений молча выжидает чего-то с высоты своего роста. Чужой феромон ещё глубже заползает в ноздри, пока кислород совсем не покидает наполненные лёгкие. — Если бы ты не пытался привлечь моё внимание, меня бы здесь не было. Чонгук едва не давится от резко накатившего облегчения. Ладно, подобное ему хотя бы знакомо. — Ким Тэхён, твоё эго не знает границ, — он вздыхает и устало прикрывает глаза. — Мир не вертится вокруг одного тебя, ты в курсе? — Весь мир действительно нет, — Тэхён продолжает смотреть в ожидании. Чонгук совсем не понимает, чего же именно. — Но наш с тобой мир удивительно часто пересекается, не правда ли? Слова невидимым грузом оседают на подкорке сознания, после них лишь терпкое послевкусие, полное не до конца прожитой горечи. В каждом вдохе тихое «ты, может, догадываешься, а я, к сожалению, знаю». В каждом взгляде молчаливое «не начинай то, на что не хватит смелости закончить». — Мы с тобой уже полгода работаем и живём в одном месте. Довольно логично, что мы будем пересекаться. — Логично или потому, что хочется? Он сдаётся и первым отводит взгляд. Трусливо ли это? Тысячу, миллион раз — да. Но как здесь иначе реагировать? Что вообще на такое обычно говорят в ответ? — И что, по-твоему, я должен на это ответить? Хотел бы я, чтобы это происходило ещё чаще? Облизав губы привычным жестом, Тэхён растягивает их в нахальной усмешке. Красивой. Цепляющей. Горячей. — Не знаю. Зачем-то же ты отнял у моего факультета восемьдесят очков, чтобы это точно не прошло мимо меня. Действительно, зачем-то. Зачем же? Зачем он смотрит на эти красивые губы, которые когда-то почти поцеловал под рождественской омелой? Зачем помнит, как Тэхён вкусно пах на Святочном балу, когда они танцевали рядом друг с другом? Зачем помнит его ладонь на пояснице, когда их обоих чуть не снёс с лестницы поток несущихся мимо первокурсников? Просто зачем? — Это воспитательная мера, — Чонгук малодушно отмахивается, принимаясь копаться в бумажках, словно они сейчас единственное важное на всём свете. — Чтобы эти дети не пытались больше варить на моих занятиях любовные зелья. В эту же секунду раздаётся насмешливое фырканье. — Не знал, что ты настолько жесток, чтобы не позволить молодым умам выпускать бушующие гормоны. — Настолько, — Чонгук лаконично цокает. — Свои гормоны нужно держать при себе. Особенно твоим детям. — Моим? — Тэхён щёлкает языком и нагловато щурится. — Я думал, у нас общие дети. Внутренний альфа восторженно скулит от столь неосторожной формулировки. Чонгук думает, что точно закроет свой рот на ближайшее время и не будет ничего говорить. Не при этом несносном альфе. Ни за что. Никогда, желательно. — У нас, слава Мерлину, нет детей, и быть не может, — Чонгук прочищает горло, придавая голосу прежнюю невозмутимость. — Тебе разве не нужно идти к седьмому курсу? У них снова дополнительные занятия по подготовке к ЖАБА. Тэхён наконец оставляет в покое его личное пространство, однако всё равно поворачивается, чтобы кинуть вопросительное: — Прогоняешь меня? — Советую идти работать, Тэхён, — парирует Чонгук, указывая на него перьевой ручкой. — Как твой ближайший коллега. Почему-то Тэхён медлит, продолжает стоять на месте, задумчиво повторяя за ним короткое: — Как коллега. Чонгук несколько настороженно кивает, хотя совершенно не уверен, что вообще понимает, чем мог насторожить его в своём высказывании. Кто этого Ким Тэхёна разберёт? — Именно. Потому что у меня тоже полно работы. Как же его не хочется отпускать, тянет попросить задержаться всего-то на минуту, но тогда это будет выглядеть ещё страннее. А они же друг другу соперники, бывшие, нынешние, так и не пришедшие к перемирию. — Тогда я пойду, коллега, — из уст Тэхёна даже обычное слово звучит как оскорбление. — А ты немедленно вернёшь моему факультету половину очков. В ответ на такую наглость Чонгук глубоко вздыхает. Ничего не меняется. Они не меняются. Может, оно и к лучшему? — Посмотрим, — он поджимает губы и решительно вскидывает подбородок. — Вот заработают заново, тогда и получат. Когда до ушей доносится приглушённый смех, в первые секунды кажется, что у него начались галлюцинации. Или всё же он сошёл с ума, а никто из окружающих не заметил? Воображение любит играть в грязные игры, когда пытается выдать горячо желаемое за действительное. Настолько правдивое и материальное, что почти до вставшего кома в горле. Тэхён с улыбкой, опущенной головой и спрятанными в карманах ладонями безумно похож на себя из воспоминания сроком почти в целых одиннадцать лет. Конечно, люди не всегда кардинально меняются за несколько лет, но… Есть ли незначительный шанс, что внутри него по-прежнему осталось что-то от того слизеринца со слабостью к маггловским мармеладкам? — Ещё как вернёшь, — Тэхён одаривает его усмешкой. — Я знаю, как с тобой разговаривать. Сердце делает кульбит, как только тот разворачивается, чтобы сделать шаг к распахивающейся двери. Как же Чонгуку нужен этот запах ещё на некоторое время, чтобы рядом, вокруг него, глубоко под рёбрами. Чтобы не мог смыть никакими гелями перед сном, не мог перестать чувствовать на коже с утра и на занятиях на протяжение долгого дня. Безумно глупо. Глупо. Глупо. Глупо. — Уверен, что не сделаешь ещё хуже? В янтарных глаза мелькает хитрый отблеск, а юркий язык привычно бегло облизывает губы. Он точно издевается. — Посмотрим. Чонгук специально выжидает несколько минут, пока внутри быстро-быстро сжимается от волнения кровавый орган, а затем сокрушителеьно стонет и утыкается лицом в дрогнувшие ладони. Безнадёжен. Что в семнадцать, что в двадцать восемь. Он совершенно перед этими ненормальными, односторонними чувствами безнадёжен. О, нет, Тэхён. Ты совсем ничего обо мне не знаешь…