Incendio

Морозный воздух с утра бодрит лучше любимого кофе. Пульс отчётливо стучит в ушах, хотя Бруно Марс вполне громко поёт о любви в его наушниках. Влажное термобельё липнет к телу, под надетой на голову шапкой явно теперь взлохмаченное воронье гнездо, а холодный ветер так сильно опаляет разогретое горло, что ему практически неприятно дышать. Пожалуй, ноябрь не самая лучшая пора для пробежек. Зимой придётся совсем отказаться от этого удовольствия — Хогвартс будет утопать в сугробах, таких огромных, что даже с помощью Хагрида не получится каждый день расчищать нужные дорожки. Чонгук останавливается буквально на мгновение, чтобы перевести дух и издалека оглядеть последнюю яркую листву уходящей осени. Ноябрь обычно быстро пролетает, глазом моргнуть не успеваешь, как в календаре замаячит первый день декабря. Он обожает зиму. Может, дело в маггловской крови мамы, а может, ему по жизни не хватает чего-то сказачного, вот и тянет прочувствовать на себе прелести праздника. Зима сама по себе невероятная, её невозможно не любить за романтику, красоту, непокорность и любимое волшебство, создаваемое чьими-то бережными руками. У него руки чешутся от желания скорее развесить искусственные ветки, а после украсить их фарфоровыми игрушками. Обычно декорированием занимается любой свободный педагог, не приставленный к директору помогать с годовой отчётностью, но к нему без исключений мог присоединиться любой желающий. Чонгук, к примеру, готов помогать намного раньше, чем директор успеет сказать заветное «Рождество не за горами, коллеги». Поправляя сползающий наушник в ухе, он шумно сглатывает, облизывает обветренные губы и оглядывается на хижину Хагрида ниже по склону — из трубы его домика ожидаемо валит дым. Кто-кто, а их любимый лесничий всегда встаёт с восходом солнца, пока обитатели замка сладко дремлют вплоть до раннего завтрака. Чонгук раздумывает несколько мгновений, стоит ли сейчас заглянуть к нему, но в последний передумывает. Надо возвращаться, сходить в душ, подготовиться к новому уроку и спешно позавтракать перед приходом буйного седьмого курса. Тейлор Свифт с одним из последних альбомов выворачивает из него душу, и он мысленно совершает над собой усилие — раз уж начал, значит, нужно бежать до конца, как бы ни болело его тело. Стены замка привычно встречают тишиной величественных коридоров. Чонгук старается идти достаточно бесшумно, чтобы не разбудить людей на живых картинах. Замёрзшая кожа плавно отогревается по мере движения, он тихо шмыгает носом и растирает друг о друга подрагивающие ладони. Интересно, если искренне попросить, директор разрешит ему поставить в спальню беговую дорожку? А если организовать небольшой тренажёрный зал? Министерство вообще такое одобрит? Минуя главный коридор, он сворачивает за угол в сторону преподавательской башни, когда практически влетает носом в запаховую железу знакомой шеи. Кедровый аромат заполняет рецепторы быстрее, чем он успевает вдохнуть. Приятно. Успокаивающе. Терпко. До боли внизу живота вкусно. Они сталкиваются взглядами, и от Чонгука не укрывается, как быстро блеклый янтарь уставших глаз наполняется светом, оглядывая его совсем не располагающий к обмену любезностями внешний вид. Он не может придумать стоящих оправданий, почему так сильно спирает дыхание, а неуместная неловкость горячит скулы.  На Тэхёне самые обычные, до смешнового банальные синие джинсы, немного мятая шоколадная футболка и накинутый поверх неё бежевый кардиган с мелкими пуговицами. Чонгук ошеломленно замирает, отчего не успевает проконтролировать рвущийся наружу феромон. Такого Тэхёна он ни разу не заставал где-то с начала учебного года, да и не то чтобы они вообще виделись вне преподавательского совета. Но настолько простой, уютный, домашний Тэхён выглядит как тысяча причин однажды снова захотеть ему открыться. — Доброе утро, профессор Чон, — чужой хриплый голос растекается по плавящимся венам. От вкусного запаха кедра на кончике языка снова скапливается приятная горчинка. Что он сделал за всю свою недолгую жизнь, отчего теперь его альфа сходит с ума лишь от этого аромата? Чонгук старается скрыть неловкость за медленным снятием наушников и попыткой менее нервно убрать их в карман.  — Доброе, профессор Ким.  Застыть перед Тэхёном в таком виде меньшее, чего ему когда-либо хотелось: помятый, потный, раскрасневшийся, с громко играющей маггловской песней в ушах.  Более неловко было бы, застань его Тэхен в гон с засунутой в анус жужжащей пробкой добротного размера и валяющимся где-то под одеялом резиновым дилдо. Стыднее ситуации не придумаешь. Впрочем, Чонгук не будет лишний раз додумывать, этот человек постоянно умудряется переворачивать жизнь с ног на голову. В выражении лица Тэхёна сквозит любопытство, он не торопится уходить, что было бы логично в их ситуации, не ждёт чего-то от самого Чонгука, лишь обводит взглядом его подтянутую фигуру и быстро смачивает губы юрким языком. Сердце принимается беспощадно громыхать где-то за рёбрами. Янтарные глаза не просто смотрят, считывая общие мелочи. Они пялятся, разглядывают, что-то для себя отмечают. Каждый раз так, словно с первого что-то не запомнили. У запаха Тэхёна много оттенков, как и у его переменчивого настроения, но…  Что это такое? Не удержавшись, Чонгук глубоко втягивает носом воздух, прежде чем сделать небольшой шаг назад во благо здравого смысла. Не достаточно далеко, чтобы избежать шлейфа, но так, чтобы покинуть границу близости на расстоянии вытянутого локтя. Почему это ощущается настолько знакомо? Что это за эмоция? Тэхёна забавляет вся ситуация? Но когда просто смешно, так сильно не фонит, будто запах пытается заполнить всё пространство вокруг него своим феромоном. — Признаться, неожиданно застать тебя в столь… непривычной обстановке.  Чонгук думает, что надо поскорее свернуть тему, отмахнуться и заесть стыд коробкой недоеденного печенья. Довольно сложно игнорировать сгоревшие чувства, что распустились пионами, стоило только вновь столкнуться на перроне в дождливом Лондоне. Невыносимо подавлять внутреннего альфу, по природе не умеющего сдаваться без драки. Почти невозможно сопротивляться желанию своего альфы выглядеть самым лучшим в глазах другого альфы, чтобы смотрел только на него одного и не обращал внимания на кого-то другого. Нужно немедленно уйти. Это было бы правильно, учитывая, насколько редко он позволяет кому-либо здесь лицезреть себя в обычном человеческом виде. Ведь все взрослые люди поступают правильно. А он преподаватель, ему двадцать восемь, уже давно серьёзный альфа с завидным количеством воздыхателей. Вот только он говорит:   — А я не припомню, чтобы ты так рано вставал. Заделался в жаворонки? — Плохо спал, — коротко бросает Тэхён, склоняя голову набок и выжидающе заглядывая ему в глаза. — Думал, пройдусь в одиночестве, кофе выпью, и тут на меня ты налетаешь. Прелесть, а не утро. — Замечательно, — кивнув, Чонгук двигается в сторону в намерении обойти его без соприкосновения. — Тогда не буду тебе мешать, мне тоже очень нужен кофе. Крепкая ладонь перехватывает его выше локтя в то же мгновение, когда он совершает этот шаг. Чонгук отмечает, что сходит с ума, потому что невозможно чувствовать контакт с чужой кожей через слой одежды. А он чувствует. Даже будто рукав татуировок начинает гореть под этой горячей ладонью. — Он в другой стороне. До него не сразу доходит смысл слов, сказанных тихим голосом, и он не придумывает ничего лучше, чем недоуменно обернуться. — Что? Янтарь плавит внутренности своим искрящимся светом. — Кофе, — бровь Тэхёна картинно взлетает вместе с уголком губ. — Кухня дальше. — А, это… Мне сначала в душ, потом кофе, — он тянет на себя локоть, мягко высвобождая из крепких пальцев. — И мой намного вкуснее, чем здесь. Тэхён нехотя разжимает пальцы, хотя возвращать дистанцию не собирается. — Маггловский этот? Чонгук не ведётся на ироничный смешок. — Самый лучший. Кедр ощущается насыщеннее, наполняет рот слюной от желания впиться зубами во вкусную жилку. Тэхён прячет ладони в карманах джинсов, выглядя таким расслабленным, что аж со всей силы зажать хочется. — Угостишь? От неожиданности Чонгук теряется, бегло оглядывая красивое лицо и выискивая в нём намёк на стандартную саркастичную спесь. — Ты же его ненавидишь. Внутреннего альфу передёргивает от концентрации феромона в воздухе, как только Тэхён подаётся вперёд и показушно втягивая носом напряжённый запах Чонгука. — А вдруг передумаю, когда им воспользуются по назначению, а не прольют мне под ноги. Святой Мерлин, что он всё ещё здесь делает? Почему до сих пор не ушёл? Зачем позволяет себе давать этому диалогу какое-либо продолжение? Тэхёну же глубоко всё равно на его предпочтения в кофе, привычки, вкусы и настроения. Он никогда не угадает, сколько и где у Чонгука татуировок на теле, никогда не посмотрит с ним японские аниме, никогда не откроет ликёр после сливочного пива с его друзьями, никогда не подарит его маме дурацкий снежный шар с Косой Аллеи и никогда не увидит Чонгука на небольшой кухне, готовящего излюбленную пасту с трюфелями. Тэхён не тот, кому всё это нужно, не тот, кому можно доверить это в тайне от остального мира. И уж вряд ли ему интересно, что скрывается в спальне Чонгука за стеной его личного кабинета. — Надо же, — он не удерживает лёгкую усмешку. — Снизойдёшь, чтобы попробовать маггловскую штуковину? Тэхёна не пугают его нападки, ему от них целое ничего. Это Чонгук здесь единственный, у кого любая чужая эмоция отзывается радостным воем альфы в сердце. Глупого, очевидно, альфы, не понимающего, что им всё это не было нужно. Просто иногда обстоятельствам нужно лишний раз самим доказать всё на практике. Тот Святочный бал он помнит как самый главный разрушитель наивности и глупой веры в подростковые чувства. Разумеется, чувства сами по себе не глупые, они имеют полное право на существование, жаль только, что иногда случается влюбиться не в тех людей. — А что, — низкий голос Тэхёна резонирует с его ярко горящим взглядом, — настолько всё плохо, что стыдно мне её предложить? Вот и Чонгук влюбился, — сильно, до ломоты, до мыслей в гон, — а его влюблённость продолжала жить десять лет, даже не вспоминая о нём до того, как они пересеклись глазами при посадке в поезд. — Твои комментарии весьма специфичны, — Чонгук старается звучать так же тихо, как если бы их подслушивала половина замка. — Пожалуй, мне просто заранее не лестно будет услышать от тебя, что магглы всё так же бесполезны. Откровение кажется ему ещё одной глупостью, не стоящей того, чтобы быть озвученной. Он не подразумевает ничего плохого, лишь озвучивает болезненный факт, о котором не раз слышал в свою сторону за годы учёбы. Мир может меняться, развитие идти вперёд, а чистокровные маги никогда не перестанут считать, что лишь они одни могут называться волшебниками. Тэхён отчего-то молчит перед ответом, на дне его глаз тяжелеет неподдельная серьёзность. В действительности Чонгуку от него не нужен какой-то определённый ответ. Чонгуку конкретно сейчас необходимо почувствовать себя выше всего того, что обрушивалось на него в моменты соперничества враждующих факультетов. И пускай Тэхён не говорил большей части тех мерзких, обидных слов, так обожаемых Слизерином, пренебрежение к магглам он не то чтобы старался скрывать за своими многочисленными намёками. — Я никогда не называл их бесполезными, — Тэхён говорит неожиданно ровно, чётко и уверенно, во взгляде больше ни капли сарказма. Чонгук не впадает в ступор только потому, что не успевает толком задуматься. — Мог пошутить про их транспорт, про их обучение или привычки, но я никогда не унижал ни их, ни тебя. Липкая одежда перестаёт ощущаться на коже, а густой запах кедра невольно пытается оттолкнуть колющими эмоциями. И даже так альфа Чонгука не хочет уходить, просто физически не может. Тэхёна вот так на полуслове оставить не хочет. Он больше не ребёнок, его давно не задевает предвзятость, так почему же чужие слова звучат как запоздалый гудок тронувшегося поезда, а он походит на того, кто бежит за ним, прекрасно понимая, что не успеет прыгнуть? — Я знаю, что конкретно этого ты не говорил, — честно выдаёт Чонгук, тоже не стесняясь прямого взгляда глаза в глаза на столь близком расстоянии. — Но в каждой шутке только доля шутки, не так ли? И это правда. Примерно как в половине тех вещей, которые он плёл друзьям, подозревающим, что между ними происходит нечто более важное, чем банальное факультетское соперничество. Тэхён внимательно щурит глаза и давит своим настырным запахом, не совсем загоняя в угол, но и не оставляя возможности вдохнуть нормальный воздух. — А что насчёт твоих шуток? Они обидными не считаются? Или это уже другое? Чонгука подводят лёгкие, в них слишком много чужого запаха, вымещаемого собственным — с обидой, задетой уверенностью и остатками уязвимости. — Про тебя лично я тоже грубые шутки не отпускал, — Чонгук честно пожимает плечами, делает вид, что этот перевод стрелки не поставит его в неловкое положение. — Я говорил в целом про ваш факультет. А вы, уж извини, не особо пытались продемонстрировать себя с другой стороны. Янтарные глаза опасно блестят опасным раздражением. — Правда, что ли? Уж извини, не заметил за твоими «плебейными змеями» и «лицемерными кусками бладжера» особо исключительного отношения в мою сторону. Свой феромон выпускается автоматически, и ему даже не будет неловко, если вдруг кто-то скоро пройдёт здесь и отшатнётся от горький примеси их ароматов. — Разве ты его тогда заслуживал? Тэхён гордо вскидывает подбородок, а затем высокомерно вскидывает бровь с не менее вызывающим: — А с чего ты взял, что ты — да? — Может, — повышает Чонгук голос, — потому что я не пытался выставить тебя идиотом на глазах всего курса? Такой Тэхён уже кажется ему знакомым — высокомерный, статный, самоуверенный, смотрящий свысока на любого, кто не вхож в компанию его ядовитого факультета. Именно такой Тэхён напоминает о том, чем заканчиваются преувеличенные реакции на их некогда сопернические отношения. — Мне и не нужно было ничего делать. Ты сам прекрасно справлялся с этой задачей, когда пытался доказать, что мы все и я в том числе нечестно зарабатываем очки, а потом нарывался на вполне очевидную реакцию. Так кто из нас двоих выставлял тебя идиотом? Когда наступает этот момент, Чонгук испытывает лишь очевидное желание зарычать и припечатать Тэхёна к стене, ухватив за ворот футболки. Альфа внутри беснуется, тянет оказаться ближе, чтобы так же надавить, заставить послушаться, загнать в угол. Любимая природа. Все прелести бытия альфой рядом с другим альфой. Зачем он вообще хотел таких отношений, где каждый из двоих упёртый, агрессивный, не умеющий уступать чисто из принципа доминант? Чонгук выдерживает инстинктивные порывы, раздражённо вдыхает сгущенный воздух и первым отводит взгляд от горящих огнём красивых глаз. Отлично, мало ему их вечных споров, так теперь они серьёзно ругаются? Лучше бы Тэхён не уходил с поста аврора. Потому что Чонгук бы никогда не додумался искать с ним встреч, тем более пытаться делать это вне официальных поводов. Теперь же они буквально заперты в огромной школе на целый год, вынужденные сталкиваться в тёмных коридорах, уважительно приветствовать друг друга на приёмах пищи и на еженедельных преподавательских советах с директором. Как же до чёртиков иронично. — Мне нужно в душ и подготовиться к уроку, — сухо выдаёт Чонгук, наконец находя в себе смелость отойти на достаточное расстояние. — Хорошего рабочего дня. Вот так, подальше от этого болезненного привкуса десятилетней давности. Только тогда так не горчило, ведь до жути хотелось попробовать, сейчас же горчит, потому что это до абсурдности невозможно. Он ненадолго замирает, когда в спину прилетает язвительное: — И ты вот так уйдёшь? Даже не ответишь? Невыносимо просто. Не-вы-но-си-мо. Чонгук оглядывается через плечо, задумчиво вскидывая бровь: — Я же идиот. Зачем мне пытаться что-то объяснять, когда проще оставить тебя правым? Янтарные глаза вновь опасно сужаются, что волнует его альфу с любого разделяющего их расстояния. — Я не собираюсь соревноваться с тобой и тем более получать от тебя бесмысленные поблажки. У Чонгука руки чешутся схватить Тэхёна за шею и до боли укусить за вздёрнутый подбородок. Чтобы до крови, чтобы не смел его так нагло вскидывать, когда захочет, выражая тем самым явный протест. Но он стоит на месте, как и Тэхён не двигается ему навстречу. — Так радуйся, — всё так же сухо замечает Чонгук, прежде чем уйти к лестнице. — Мне тоже больше не нужны твои доказательства. Всё, что можно, ты уже доказал. По ступеням он едва ли не взлетает, за считанные мгновения преодолевает коридор и оказывается в своём кабинете с пересохшим горлом и громко колотящимся сердцем. Не идиот ли он, в самом деле? Конечно, идиот. Самый настоящий. Только идиот начнёт обвинять того, кто ему нравился, в том, что не оказывался к нему достаточно мил. Десять лет должны были научить его чему-нибудь. Например, тому, что Ким Тэхён навсегда останется запретной секцией, куда входишь, а потом на выходе расплачиваешься остатками собственного достоинства. Наверное, Чонгук часто отвлекался на уроках МакГонагалл, вот и не запомнил до сих пор очевиднейший материал. Вздохнув, он смотрит на мирно притаившиеся баночку кофе и турку на столике у широкого окна. Желания неспешно выпить горячее больше нет, впрочем, как и перекусить чем-нибудь сытным перед работой. Только войдя в комнату, Чонгук понимает, что снова не убрал палочку подальше от открытого кабинета. На обычных пробежках она больше мешается, чем приносит пользу, поэтому он оставляет её на кровати или на небольшой тумбе сбоку. Грязные вещи летят на пол грузной кучей, Чонгук лишь перешагивает через них, направляясь с полотенцем в личную ванную. Ничего, потом всё уберёт, только сначала смоет с себя испорченное утро. Под горячими струями воды тело достаточно быстро расслабляется, он хочет прикрыть глаза и простоять так без движения какое-то время. Блаженство плавно сменяется образом Тэхёна под веками, их разговор прокручивается в голове заезженной пластинкой, и вот вместо нужного чувства удовлетворения Чонгук устало опирается лбом об стену. Это год определённо будет тяжёлым. Потом же, если что, он всегда сможет уволиться, пускай и громадная каменная махина кажется роднее маленького дома на окраине Лондона. Осталось только дотерпеть, затем обязательно станет полегче. И никакой Ким Тэхён не помешает ему наслаждаться этими преподавательскими буднями. Первый урок он проводит абсолютно голодным. К счастью, сонному первому курсу немного не до его питания, поэтому скрыть урчащий живот получается без особо смущающих казусов. В перерыве Чонгук закидывает в рот два охлаждающих леденца в попытке обмануть собственный организм, тот на какое-то время искренне ведётся на хитрую уловку, хотя они с организмом знают друг друга больше двадцати семи лет. Когда наступает время обеда, Чонгук опускается за преподавательский стол, всячески игнорируя беседующего с МакГонагалл Тэхёна. Сидящая рядом Роланда Трюк вздыхает на совершенно не собранных детей, занятых больше обсуждениями Рождества, чем учёбой, а профессор Трелони делится тем, сколько же в их учениках в последнее время копится не высказанных переживаний. Чонгуку выпадает честь сидеть посередине, лишь изредка вставляя комментарии, но по большей части вежливо надеясь, что ему дадут поскорее доесть и вернуться в свой любимый кабинет Зельеварения. С Тэхёном у них получается не пересекаться глазами вплоть до конца обеда. Ну и хорошо, Чонгуку ведь это не нужно. Он же идиот, выставляющий себя посмешищем, зачем им лишний раз пытаться прикидываться перед детьми хорошими коллегами? Остаток дня проходит довольно обычно, если не считать того, как четвертый курс снова просит научить их варить любовные зелья. Чонгук снисходительно улыбается и заваливает их домашней работой настолько, что им придётся пару часов посидеть над ней, а не просто пробежаться глазами по учебнику. Под вечер они сталкиваются с Хагридом в основном коридоре, как только он направляется из главного зала в свой личный преподавательский кабинет. Тот предлагает заглянуть к нему на чашечку чая, как выдастся время, и обещает угостить вишнёвым пирогом собственного приготовления. А кто Чонгук такой, чтобы отказываться от столь щедрых предложений? Перед сном проверяет телефон на наличие чего-либо важного в маггловском мире, надеясь, что некоторые студенты сейчас не шляются по коридорам в попытках снять смешной магический видос. Благо, что чары МакГонагалл действуют строго с момента начала отбоя и во время учебных часов, чтобы целая школа не срывала уроки своими молодёжными отвлечениями. Всё-таки даже волшебникам нужен телефон, хоть некоторые до сих это чудо техники всячески отрицают. Чонгук испытывает гордость по отношению к самому себе. Чуть ли не целые сутки без мыслей о Ким Тэхёне. Было бы здорово, продолжайся так намного дольше, примерно где-то до Сочельника и Рождества. Морозный утренний воздух вновь встречает его сразу на выходе из школы. Чонгук неспешно разминается, умело разогревает мышцы, пока высоко над голой пролетают вороны, а из-за массивных дверей школы слышатся переговоры веселящихся призраков. Стандартный забег занимает у него внезапно гораздо меньше времени, чем обычно, плюсом к этому более-менее бодрое расположение духа, и он с чувством выполненного долга направляется к гоняющему вокруг дома пса Хагриду. Его угощают вкусным травяным чаем с мёдом и кусочком обещанного пирога. Чонгук понимает, что это преступление против спорта. Чонгук уверенно считает, что спорт может отправиться к дементорам, если дело касается любовно приготовленной домашней выпечки. — И долго ты ещё планируешь так? — Хагрид тяжело опускается в кресло напротив, подзывая к себе уставшего Клыка. — Уже совсем скоро первые заморозки, а ты довольно легко одеваешься. Чонгук задумчиво вскидывает взгляд на потолок, перекатывая по полости рта попавшуюся вишенку. — Наверное, пока не выпадет снег. До этого момента погода ещё позволяет бегать, — опуская глаза на внимательно сощурившегося Хагрида, он с лёгкой улыбкой вскидывает брови. — А что такое? Мешаю твоим гиппогрифам? Хагрид отмахивается, выглядя при этом настолько естественно и забавно, что Чонгук невольно становится чуточку счастливее. Хоть что-то остаётся в мире правильно стабильным. — Нет, нет, конечно, просто так спросил, для себя, — Хагрид спешно прочищает горло, занимая руки огромной чашкой чая. — Так что там с твоими уроками? Не думал взять больше часов? Слышал, что опять в Министерстве хотят новый закон издать… С губ Чонгука срывается усталый вздох. Хуже самой лучшей работы в мире тот факт, что её тоже приходится перевыполнять, а то потом будет совсем тяжко. Он смотрит в окно, где над огородом Хагрида летают шумно каркающие вороны, то и дело садящиеся на большие оранжевые тыквы. Славный в этом году выдался Хэллоуин, даже никто ни разу не подрался за сладости у общежития после отбоя. Оставленная в углу подоконника чашка с блюдцем отчего-то совсем не привлекает его взгляд, ни когда они ещё немного беседуют, ни когда он возвращается в школу готовиться к первым урокам.