the Evil is necessary.

             Что может быть хуже, чем работать в субботу, когда все остальные заняты своими делами и отдыхают внутри теплых домов? Наверное, можно привести множество примеров, но Чан бы сказал, что его работа настолько отвратительная, что хуже нее может быть, разве что, эпидемия чумы. Хотя, если подумать, что-то общее у этого всего было. Или больше сходств, все же, было с инквизицией? Задумываться об этом, пока в тебя летит на полной скорости обезображенная ведьма, раскрывшая свое истинное лицо, не комильфо. Чан, знаете ли, пытается спасти людей и свою задницу, но последний пункт толкать в массы не так обязательно, как первый.        Заевший арбалет подводит в самый неподходящий момент. Просто прелесть. За ним несется уродливое нечто, которому он до этого подпалил зад, желая, ну, сами понимаете, не привет сказать. Будет ли оно к нему милостиво? Боже правый, ну, конечно же, нет! Это же ведьма! Ведьмы добрыми не бывают. По крайней мере, Чан ещё ни одну такую не встречал, а охотником он стал ой как давно, так что считал, что может вносить свою лепту в подобного рода вопросы.        Метла с силой прилетает прямо в  поясницу, заставляя с позорным хрипом повалиться на землю. Дерьмо, сегодня точно не его день. С самого утра все знаки твердили ему, что нужно было остановиться в какой-нибудь таверне, а не бродить по гребанному лесу, кишащему не самыми приятными созданиями, и чего он не послушал? Иногда он всерьез задумывается над своими жизненными решениями, особенно связанными с мерзкими отродьями, жрущими детей и накладывающими на невинных людей проклятья по типу того, что заставляет их пожирать личинок, а потом взрываться. Как же он его ненавидел, столько хорошей одежды было испорчено чужими размазанными кишками, кто бы знал. Она ведь, вообще-то, дорогая! Черт бы побрал этих ведьм, да они же и так от него.        Чан кое-как привстает на локтях, заглядывая себе за спину, чтобы завидеть, как очаровательная женщина направлялась прямо к нему, невинно улыбаясь белоснежной улыбкой. Да вы что издеваетесь сегодня? Они правда будут играть в это? Он ведь не идиот, в самом деле. Хотя, стоит сказать, внешность у омерзительного создания впечатляющая. Баллов на семь по его личной шкале привлекательности потянет.  — Ох, охотник, ты такой наивный. Правда думал, что смог бы в одиночку одолеть ведьму? — еще недавно на вид отвратительная девица подходит ближе, останавливаясь прямо над Чаном. — Глупец, тебя здесь изначально ждала только смерть. Хотя, я должна сказать, будет жаль убивать такого красавчика.  О, ну, он прям польщен был. Не каждый день от ведьмы услышишь, что он не сволочь последняя за то, что посмел напасть, а аж целый красавчик. Так и загордиться недолго будет. Но, впрочем, сверкнувший в чаще леса дробовик, кажется, имеет на это свои планы.  — Я думаю, это надо будет говорить мне. — Что?  В правый бок прилетает разрывная пуля, так идеально превращая тело в пазл, которому теперь не доставало одного кусочка. Или, быть может, нескольких. Парочку. Как прискорбно! Чану почти жаль, когда он подтягивает к себе арбалет, как следует ударяя по нему кулаком, чтобы продвинуть застрявшую стрелу по направляющей, загоняя её в колодку и сквозь нее выводя к стремени. Движение не занимает и пары секунду, прежде чем он устремляет хитрое устройство в чужое лицо, вздергивая бровями. Ведьма что-то шепчет, еле слышно, словно мольбу. Слышит ли Чан? Притворяется глухим, хитро прищурив темные, опасно блеснувшие, глаза. Пухлых губ касается клыкастая улыбка, а два пальца салютуют у мокрого виска.  — Передай привет Сатане, красотка. Звук тетивы прорезает установившуюся в лесу тишину, заставляя заслышавших птиц сорваться с ветвей сухих деревьев и умчаться прочь. Тело, стремительно выталкивающее из себя черную бурлящую жижу, валится на землю, вгоняя торчавшую из затылка стрелу назад. Не самый надежный способ убийства ведьмы, конечно, но, как минимум, восстановиться ей, если не сдохла, в ближайшие пару часов будет сложно. Надо будет потом оттяпать ей башку и сжечь, но это может немного подождать. Ему бы сейчас самому живым остаться. По-ощущениям, у него словно в пояснице торчал огромный болт, который переодически мерзко так подкручивали, причем против резьбы. Ну, такое себе удовольствие, если говорить откровенно. Лишь бы грыжа не вылезла, проблем потом не оберешься, а ему ещё долго бегать, пока не найдет себе достойную замену. Найдет ли? Вопрос больше риторический, а оттого отвечать на него и не пристало.        Где-то в чаще слышатся звуки травы и чужих грузных ботинок с цепочками, что в одночасье оказываются рядом с Чаном, а следом к нему тянется крепкая ладонь, которую он тут же от себя отшлёпывает, шикнув сквозь крепко стиснутые зубы. — Тц! За что это сейчас было?! Я тебе, вообще-то, помог!  Высокий, точно ствол дерева, мужчина хватается за ладонь, потирая ушибленное место и сводя густые брови к точеной переносице. Глядя на него, можно было сказать, что в активном сражении с ведьмой он не участвовал. Оно и не мудрено, сбежал только заслышав звук метлы!  — Помощник хренов. Эта сучка меня чуть не прикончила, пока ты смылся!  — Не смылся я! Сказал же, ссать захотелось так, что пострашнее любой встречи с ведьмой будет. Войди в положение! Чан закатывает глаза, поднимаясь с земли и оттряхивая измазавшуюся одежду. Опять новую покупать, такие пятна даже с хорошим куском мыла не отстираешь. Ну, что за черт? Сегодняшний день либо станет знаменательным, либо добьет его нахрен. Он уже был не уверен, что из двух пунктов ему сейчас нравилось больше. Пойти на покой он хотел бы, но не на вечный же. Рановато ещё на тот свет надеяться, ему всего лишь двадцать восемь, здоровый мужик в самом расцвете сил. Правда, боль в пояснице сейчас, как у старой клячи, но это все мелочи его скромной жизни.  — К черту тебя, Хван.  С жалобным воем встав с земли, Чан хватается за поясницу, постукивая по ней кулаком в надежде, что это как-нибудь, да поможет ему. Помогает ли в действительности? Хрена с два. Дай бог он себе хуже не делает сомнительными манипуляциями. Все их добро осталось в телеге, которая черт знает где сейчас, потому что побегать их «милая» дама заставила славно. От одной лишь мысли, что придется возвращаться, у него уже начинают гудеть и без того уставшие ноги. Лишь бы не ползком добираться, а то уж совсем позорно, как для именитого охотника, будет.  — Лучше б ты так за нашими вещами и лошадями следил, как ссать бежал. — прогнувшись в спине назад и сразу же об этом пожалев, он проглатывает отборную порцию мата, тяжело выдыхая спертый воздух. — Сколько нам хоть идти примерно обратно?  Хван пожимает плечами, пару секунд размышляя над заданным вопросом в своей голове.  — Километр. Может, два. Не так много, если подумать.  — Ну, Джинни, для того, кому не вставили кол между позвонков, вероятно, да.  Хёнджин закатывает глаза, подпинывая опущенное на землю ружье, чтобы закинуть его на крепкое плечо. Если подумать, то Хван был и младше, и меньше Чана по габаритам, зато выше. А ещё пушки всегда выбирал такие, чтоб подлиннее да побольше. Забавный контраст, учитывая то, что сам Бан предпочитал револьверы и арбалеты. Классика, так сказать. На его взгляд, это было попросту практичнее. Хотя, стоит отметить, что большие стволы лишними в схватке против более сильных и опытных ведьм лишними никогда не будут. В этот раз им, к счастью, попалась не самая противная из всех типов, которые могли бы быть. Зато очень быстрая и ловкая. Чего только стоит идеальное прохождение полосы препятствий в виде густого леса, когда каждая ветка так и просится ударить прямо в глаза. Не хотелось бы хвалить, но не отметить проворство тоже нельзя.   — Сразу говорю, я тебя нести не буду.  Ах. Вот она вся прелесть многолетней дружбы. Чан просто в восторге. Настолько, что использовать ещё одну стрелу кажется не настолько уж плохим вариантом. А вот на ком из них двоих — вопрос уже другой.  — Да чтоб я еще раз-  — Заблудились, мальчики?  Мягкий, словно мурчащий, голос заставляет синхронно обратить свое внимание на источник звука. В стороне, откуда они «пришли», сидя на вороном коне, возвышался молодой мужчина. На вид лет двадцать пять от силы. Белоснежные волосы чуть взмокли и прилипли ко лбу, губы распухли и обветрились, видимо, от долгой езды. Необычная черная одежда, чем-то похожая на их собственную, красиво ложилась по подтянутому телу, акцентируя ещё большее внимание на выразительном лице с нежно-острыми чертами. От незнакомца пахло какими-то душистыми травами, вроде знакомыми, но вроде и нет, так и не разобрать. А глаза…в них словно луна плескалась, отражаясь россыпью прорезавшихся на темном небосводе радужек звезд. Такие, в которых утонуть легко, а жалко вовсе и не будет. С удовольствием в омут падешь, только дать возможность. Красивый. Чан бы даже сказал, что волшебный, но слово казалось слишком уж сказочным. Внутри что-то приятно стянуло, а в мыслях вырванной строчкой пронеслось: «десять из десяти». Он вовсе не оценивал совершенно незнакомого ему мужчину по внешности! Может, совсем немного. С другой стороны, как можно было этого не делать, когда перед ним кто-то настолько поражающий? Чан, конечно, в своей жизни видел множество людей. Привлекательных среди них было не мало, но чтобы настолько? Это впервые. Смотря на такого думаешь, реален ли он вообще или же привиделся. Он бы ничему уже, если честно, не удивился, но, кажется, человек напротив был абсолютно реален.  — Не совсем. Скорее, пытаемся вернуться до места, где оставили нашу телегу. — Чан склоняет голову на бок в искреннем любопытстве, без стеснения разглядывая мужчину. — Кто ты? — Думаю, этот вопрос уместнее будет задать мне. Кто вы? На обычных горожан не похожи, на местных тоже. — незнакомец с усмешкой указывает на оружие, вздернув брови. — Бандиты, может? Хотя, слишком уж навороченные игрушки.  — Мы не бандиты, мы охотники на ведьм. Ты наверняка о нас слышал!  — Хёнджин. — Чан шикает на него, больно сжав челюсти. Не стоит первому встречному говорить такую информацию. Они, конечно, ни от кого не скрываются, но мир не без злых людей, как и не без чокнутых.  — Охотники на ведьм, да? Интересно. — мужчина ложится на фыркнувшего коня, упираясь острым подбородком в мощную шею. В глазах загораются еле заметные огоньки. — Ли Минхо.  — Хван Хёнджин. — тянет почти недоверчиво, поправляя съехавшие с ладоней перчатки. Мозги на место встали, что ли? Сам вот Чан, например, вообще не торопится. Но, раз его в моментах полоумный лучший друг уже назвался, то и ему придется. За компанию всегда веселее получать. Назревает только вопрос логичный, чего конкретно.  — Бан Кристофер Чан, — собственное имя подозрительно скрипит на зубах. Ни то предупреждение от тела, ни то простое совпадение. Разбираться времени нет. — Можно просто Чан или Крис, не люблю формальности.  — Славно. Я так понимаю, в лесу вы не зайчиков ловили?  — Легко играть в детектива, когда все факты лежат к верху пузом, да?  Минхо растекается в лукавой улыбке, пожимая покатыми плечами.  — Ещё легче, когда они лежат с простреленной башкой прямо за вами. Не самый надежный способ, к слову.  Ну, приехали. А то Чан, конечно же, без него об этом не знал! Он, мать его, охотник! На ведьм! Естественно он, блядь, понимает, что это нихрена не гарантирует этой гадине кончину, но? С другой стороны, что его так дико злит? Может, дело было в том, что симпатичная кошечка была ещё и умной. Чан не знал. Раньше всегда приходилось общаться, в основном, с людьми не шибко дальновидными, а тут прямо восьмое чудо свет. Раздражает. Заводит, может быть, немного, тоже. В конце концов, не часто вот так из ниоткуда на тебя валятся красавчики на конях.  — И откуда такие познания?  Минхо поправляет белоснежные волосы, пропуская в них небольшую ладонь с длинными тонкими пальцами. Такими, на которые хочется смотреть. Ненароком подушечки касаются мочки уха, проколотой серебряной серьгой. Очаровательный же, зараза. Поэтому и бесит, кажется, что такой весь из себя неземной.  — Ох, охотнички. Говорите, что именитые, а своих-то различать не можете? — по пухлым персиковым губам мажет язык, обдавая кожу блеском. — Дополню: Ли Минхо, профессиональный охотник на ведьм. Приятно познакомиться.  Да. Вот как? Что ж. Не должно ли это быть какой-нибудь шуткой? Чану, почему-то, хочется в это верить. Почему? Он сам до конца не понимает. Может образ Минхо не вяжется с вероломными убийствами ведьм во благо человечества; он не уверен. В любом случае, если он не врет, то это во многом упростит их общение. Не то чтобы он надеялся заделаться друзьями, но, кажется, их товарищ по службе местный, что очень было бы ценно в их очередном приключении. Истребительстве, если быть точнее, но этот момент можно немного опустить.  — А! Я вспомнил! Кажется, я читал о тебе из газет. — Хёнджин восклицает, выгнув одну бровь. Поудобнее подперев оружие, он устремился в него руками, перенося на него часть своего веса. — Ты тот самый охотник, который в одиночку охраняет местный город, да?  — Ты абсолютно прав, мой друг. Начиная с подросткового возраста я надираю обнаглевшим ведьмам их задницы. — Минхо тянет довольно, резко спрыгивая с даже не топнувшего скакуна. Длинные пальцы, обтянутые перчаткой, стремятся пройти через толстый конский волос, поглаживая животное. — Помощь мне, конечно, никогда лишней не будет, если дело касается профессионалов. Но назревает логичный вопрос — вас кто-то нанял или вы пришли сами?  Вопрос, честно говоря, и правда логичный. А ещё, как никак, справедливый. Будь Чан на месте Минхо то, вероятно, задал бы такой же. В их мире деньги играют большую роль, особенно когда тебе платят целые мешки золотых. Но они, все же, люди чести, и в первую очередь хотели бы помочь невинным горожанам, а только потом гнаться за выгодой и желанием получить побольше монет в карманы. И закономерно Чан понимал, что таких, как они, сейчас днем с огнём не сыщешь.  — Нас нанял мэр, пообещав приличную сумму за уничтожение логова ведьм, которое, по слухам, спрятано где-то глубоко в лесу, но, — Чан делает характерную паузу, считывая небольшие изменения в чужой мимике. — Мы работаем для людей. И у нас в приоритете обеспечить им безопасность.  — Почему? — ещё один справедливый вопрос. Чан почти в восторге.  — И у меня, и у Джинни родители погибли от рук ведьм, когда мы были ещё детьми.  — Мы пообещали, что когда вырастем, станем теми, кто больше не позволит подобному случиться с кем-то другим. — Хёнджин бессознательно пальцами тянется к медальону на шее, в котором была спрятана старая фотография родителей. Подушечки сжимают тонкий металл. — И мы стали.  Чан лишь коротко кивает, поджимая пересохшие от накатившей жажды губы. Тело, наконец, подало признаки усталости. Мышцы начали отвратительно ныть, а мигрень долбила кувалдой по голова, не давая нормально сосредоточиться. Пусть Хёнджину и не досталось так сильно, но по нему было видно, что он тоже нуждается в том, чтобы, как минимум, прилечь. И, кажется, Минхо заметил это тоже, косясь на них обоих.  — Хватит с вас вопросов, убедили. Что ж, могу помочь вашим уставшим задницам забрать телегу и добраться до города, — Минхо приставляет два пальца к губам и оглушительно громко свистит. Через пару секунд, как из ниоткуда, рядом появляется белый жеребец, красиво дернувший изящной мордой. — Но кому-то придется потесниться со мной в одном седле. Белый не любит лишних грузов.  — Ты что, волшебник? — Хёнджин недоверчиво прищуривает вытянутые глаза, в ответ получая лишь холодную улыбку. — У нас как раз лошади сбежали при виде ведьмы. Ты вовремя.  Ну, приехали. Конечно, жест милости, так сказать, был учтен. И правда легче будет добраться туда на лошадях, да и быстрее, чего уж там. Проскакать пару километров лошадь может смело, но ехать в одном седле с малознакомым человеком? По-моему, Чану на сегодня вполне достаточно приключений, поэтому он бы выбрал вариант одиночной поездки, раз уж такой возможен. Правда, надо было предупредить об этом залезшего на скакуна Хёнджина раньше, чем он успел бы на него взгромоздиться. Теперь уж его не подвинешь. Да и делать это было бы как-то, ну, мягко говоря, странно. Кажется, он думал, что этот день обещает его добить, да? Что ж, возможно, сейчас он к этому как никогда близок.  — Ну, охотник, залезаешь? Можем оставить тебя здесь, конечно, но скоро темнеть начнет.  Глубоко вдохнув, как перед дракой, Чан подошел к черному жеребцу ближе. Похлопав мотнувшее хвостом животное, он поставил носок левого сапога в стремя, цепляясь мозолистыми пальцами за седло и перекидывая правую ногу через коня. Как следует закрепившись на месте, Чан двинулся вперед, вплотную прижимаясь к чужой теплой спине широкой грудью. Минхо, загадочно хмыкнув, головой чуть мотнул, указывая на поводья, зажатые меж собственных пальцев.  — Разве он меня послушает?  — Послушает, — Минхо похлопывает жеребца по толстой шее, склонив голову на бок. — Он научен. Просто не дергай слишком сильно.  — Почему ты доверяешь своего коня совершенно незнакомому человеку?  Заливистый смех прорезает установившуюся тишину, заставляя невольно поежиться. Он сказал что-то не то? Его вопрос, вроде бы, был не менее логичнее тех, что задавал минутами ранее Минхо, нет?  — Не переживай, я не доверяю тебе коня. Скорее, наоборот. Но он хороший мальчик, так что не беспокойся. — Ли почти силой вручил поводья недоумевающему Чану, который не понимал, чувствовать ему себя оскорбленным или нет. С другой стороны, какая разница? В конце концов он, вроде как, не с врагом общается. А ещё Минхо очень теплый, а его замерзшему телу, что знатно прокатилось по земле, сейчас как раз этого и не хватало.  — Ну, раз готовы, то поскакали. — Минхо ловко вынимает из увесистого подсумка на штанине двуствольный револьвер, направляя его на валяющийся в стороне труп, что все еще извергал из себя противную жижу. — Один маленький штрих. Точный выстрел попадает прямо в сердце, по звукам заставляя его разорваться прямо внутри. Кровь брызжет в разные стороны, попадая даже на начищенные до блеска сапоги Минхо, что лишь поморщился, недовольно фыркая и потряхивая ногой. Чан же, в свою очередь, был поражен. Хотя, это можно было бы скорее назвать очарованностью, но такое слово слишком громкое, чтобы даже думать о нём, поэтому он и не стал. Почти. Такая точность не могла быть не отмечена, а судя по Хёнджину, что Чана сверлил уже несколько протяжных секунд, он отметил её тоже, сжимая в длинных пальцах потертые поводья.  — Ты хорош в стрельбе, верно?  — Верно, — Минхо мелко кивает, заглянув себе за спину. — Рукопашный бой тоже люблю, но слегка меньше. Не фанат марать собственные руки о всякую мерзость.  — Справедливо. — Чан кивает в ответ, направляя поводья в сторону, что заставляет жеребца повернуться в обратную сторону. — У нас есть сходства. Так и до совместной работы не далеко.  Шутка почти очевидная. Очевидная ведь? Чан надеется, что, да. Нет, на самом деле, чего уж греха таить, он был бы не против лишних рук, даже если это на короткий период, что смогли бы помочь ему с поимкой ведьм. Особенно, если эти руки растут из правильного места. Такие точно пригодятся в любом деле. И, судя по Минхо и его уверенности, знал он об охоте на ведьм достаточно. Как бы ни больше их двоих вместе взятых. Впрочем, это не плохо. Опытный гид по местным красотам им пригодится.  — Время покажет. 

***

      Дом у Минхо был, говоря откровенно, неплохим. В меру просторный, в меру обставленный всякой фурнитурой. Чисто и тепло, но как-то без особого намёка на уют. Может, конечно, Чан просто придирается. Ему-то, вообще-то, по-хорошему и такому радоваться надо, учитывая то, что он уже давно позабыл определение слова уют в целом. Столько лет он уже провел в бесконечных разъездах и скитаниях ради благой цели, что и не сосчитать. Когда живешь такой жизнью, никакой речи о доме идти и не может. Все равно в итоге он не задержится на одном месте слишком долго. Это было тяжело. Но если он ещё более менее к этому привык, то вот его братцу по несчастью, Хёнджину, было труднее. Он был домашним, если можно было так выразиться. Несостоявшийся художник, романтик с ранимой душой и человек, постоянно ищущий себя и свое место в этом бренном мире. Для него бесконечные скитания от одного к другому были тяжким занятием, особенно когда он привязывался к тем, кому они пытались помочь. Чан отчетливо помнит случай, когда Хван встретил славного парнишку в одной из небольших деревень. Они сразу же нашли общий язык, все свободное время проводили вместе. Чан даже пару раз врал, что они никуда не пойдут, чтоб дать другу возможность побыть с объектом симпатии лишний денек. А сам же отправлялся туда, откуда мог и не вернуться вовсе. Опрометчиво? Очень. Но ему не особо было дело до собственной жизни и безопасности. Да и говоря честно, его на этой земле и держал только Джинни, который, точно младший брат, за которым нужен глаз да глаз. Взрослый ведь, но для Чана всегда будет несмышленым мальчишкой, который однажды поклялся, что отомстит каждой ведьме за них обоих. Он тогда ему лишь горько улыбнулся, ничего не сказав. Только клятва защищать все равно где-то на сердце клеймом ярким осталась.  — У меня две кровати в доме, так что, располагайтесь. — Минхо, прерывая несладкий поток мыслей Бана, скидывает с себя кожаную накидку, отбрасывая её на ближайший, тихо скрипнувший, стул. Чан в его движениях напряжения не улавливает. Совсем не опасается в дом незнакомцев пускать? Мало ли какой лапши они ему на уши могли навесить. Хотя, судя по тому, как он даже не прокомментировал обилие их оружия, он поверил им на слово и проблемы в этом никакой не видел. Интересный.  — Две кровати? Где будешь спать ты?  — Как гостеприимный хозяин, я посплю пару недель на диване.  — Шутишь? — Чан почти возмущенно шипит, поджимая губы. — Ты провел нас в город, предложил место, где можно остановиться, а теперь ещё и пренебрегаешь комфортом? Это странно.  — Вау, у тебя совсем нет веры в людей. Как удивительно. — Минхо, скрестив руки на груди, упирается поясницей в дубовый стол позади себя. Уголки пухлых губ стремительно ползут вверх. — Расслабься, красавчик, платы не потребую.  — Да кто в здравом уме- Ты назвал меня красавчиком?  Минхо наигранно громко хлопает в ладоши, кивая головой.  — Поздравляю! С твоим слухом всё в полном порядке. Так и будешь мне глупые вопросы задавать или, наконец, пойдешь отдохнуть? Уже десять.  — Ты- Так не пойдет. Я лягу на диване.  Минхо цыкает с явным раздражением, которое за расслабленным выражением лица пытается скрыть. Он зарывается ладонью в свои мягкие волосы, взъерошивая их и прикрывая явно уставшие за день глаза. Ресницы длинные, кажутся острыми. Прикоснешься — порежешься. Они слегка дрожат, отбрасывая тени на медовый цвет щек. Почему такой красивый?  — Не проще ли нам тогда завалиться в одну постель? Раз ты настаиваешь на комфорте. — предложение почти абсурдное. Звучит так вульгарно, но Чан, как бы странно ни звучало, отвращения никакого не чувствует. Двусмысленно, но забавно. К тому же, что плохого в том, что двое мужчин будут спать вместе? Так даже легче будет держать их добродетеля в поле зрения; вдруг выкинет чего. Чан, конечно, не из тех, кто делает поспешные выводы, но осторожность никогда не помешает. Как и честность с самим собой — ему просто свойственно продумывать каждый возможный исход, чтобы в любой ситуации держать все под контролем. Такова уж его сложная по природе натура.  — Вы уже собираетесь спать в одной кровати? А дальше? — Хёнджин, появившийся из ниоткуда, опирается о дверной косяк, играя бровями. — Может, разделите одну-  В лицо очень точно прилетает, пусть и мягкий, но увесистый кожаный мешочек с кофейными зернами, который Чан носил на всякий случай. Мол, вдруг пригодится? Получается, пригодился и правда, потому что для затыкания рта подходит идеально. У его болтливого дружка сразу отпадает желание продолжать свою фразу.  — Не слушай, у него слабоумие.  — Пошел ты! — держась за саднящий нос вопил Хван. — Больно ведь! У кого ещё из нас слабоумие?!  Чан пожимает плечами, смотря на невоодушевленное выражение лица Минхо.  — Дети, что с них взять?  — Ты старше меня на три! Три года!  Хозяин дома качает головой, не удерживая легкого смешка. Такие забавные эти охотнички, на самом деле. С юмором, так сказать. А это ему очень даже нравилось. Все лучше, чем смотреть на чужие кислые мины или слушать тупорылые подкаты от сальных мужиков, заручившихся ему в помощники. С этих хоть толк будет. Или же он слишком сильно забегает вперед?  — Заканчивайте собачиться. Утром будет достаточно времени, а сейчас, — Минхо подходит к длинному канделябру, за раз задувая все горящие свечи. — Тихий час.  — Вали спать, Хван.  — Больно надо оставаться ещё дольше с тобой в одной комнате.  — Ой, какой грубый, ранишь своего старика в самое сердце! — Чан кричит это вслед уходящему Хёнджину, что кинул что-то неразборчивое, но явно бранное, в ответ. Минхо тихо смеется рядом, параллельно развязывая шнуровку на белой рубашки.  — Интересные вы. Вроде цапаетесь, а вроде и дружные до ужаса.  — Мы же это в шутку все. Так, дурачимся. — Чан, вторя Минхо, начинает избавляться от верхней одежды, аккуратной стопкой складывая ее на стол, прямо рядом со своей сумкой. — Он, конечно, та ещё заноза в заднице. — Я все слышу!  Тихий смешок слетает с губ.  — Но в ведьмах и способах их убийств разбирается отлично. А ещё я его обожаю, но ему знать не обязательно! — Чан нарочито громко кричит, переглядываясь с растянувшим губы в улыбке Минхо.  — Не подлизывайся, старый!  — Ауч. — хватается за сердце так, будто в нём от чужих слов появилась дыра, но затем хрипло смеется, пожимая плечами. — Как-то так и живем. Мы семья с ним, поэтому, несмотря ни на что, всегда остаемся вместе.  Ли лишь понимающе кивает, усаживаясь на край прогнувшей кровати.  — Что насчет тебя, Минхо? Твоя семья? — Погибли. — Ох. Эй, я- Прости, что спросил. Мне жаль это слышать.  — Не бери в голову, ты ведь не знал. К тому же, это было давно, — он слабо улыбается, похлопывая себя по ногам. — Уже не больно, тоскливо бывает, да и только.  Чан молча кивнул, внимательно разглядывая молодого мужчину, что теперь казался ему каким-то по-особенному близким.  — Может, ты действительно прав, охотник. У нас много общего.  — Все-таки хочешь работать вместе?  Минхо тихо смеется, завалившись на прогнувшуюся кровать.  — Кому-то придется ходить с вами рука об руку. И лучше это буду я, чем кто-то другой.  — Справедливо. Что ж…тогда добро пожаловать в команду, Минхо.  Ох, какое же чертовски многообещающее начало! Начало конца.

***

      Оказалось, что работа может затягиваться на долгое время. Они торчат тут уже пару месяцев, опрашивая жителей, выслеживая ведьм и находя зацепки, ведущие к разгадке тайны о том, что эти твари замышляют, и почему в последнее время пропало так много людей, чего раньше было в разы меньше. Ни Чан, ни Хёнджин не могли понять, в чем конкретно был корень проблемы, потому что казалось, что ведьм тянуло что-то конкретное в этом городишке. Или кто-то? Все это было так странно и так, блядь, не вовремя. Они планировали задержаться здесь не более, чем на неделю-другую, а в итоге они оба и не заметили, как пролетел уже второй месяц, предвещая такой же третий. Хотя, некоторые зацепки, что знатно продвинули их дело, могли вывести их на след, как минимум, одной ведьмы. А где одна, там и вторая, и третья — множество, судя по тому, с какой периодичностью они избавлялись от местного населения.         Было во всем этом и кое-что хорошее. По крайней мере, хорошее для Чана. Но, стоило сказать, что и Хёнджин от этого не горевал, а наоборот, всячески подначивал старшего делать шаги навстречу, как он называл его, судьбе, что предстала перед охотником в виде Минхо. Странно, но они сблизились быстро. Можно было сказать, что искра возникла между ними ещё с первой встречи. Ну, что уж там говорить о десяти из десяти по шкале Чана, да? Но Ли был…особенным. Таких Бан ещё никогда не встречал. Конечно, в силу возраста у него были и короткие интрижки, и отношения, и даже обычные перепихоны на раз, когда стресс сильно накапливался и избавиться от него нужно было быстро, но с Минхо так не хотелось. С ним была нежность и осторожность, ходящие напару друг с другом. Девственное тело, вечно жмущееся ближе, привлекало Чана, здесь нечего говорить, но душа — она привлекала намного больше. До нее хотелось докоснуться, притянуть её ближе и сжать меж грубых пальцев, но аккуратно, чтобы ни в коем случае не повредить.       Сердце у Минхо было чистое, он любил людей и животных, даже если на вид казался холодным принцем. Хрупкий, как фарфор, что от любого неосторожного движения мог расколоться. Он загадкой перед Чаном каждый раз представал неразгаданной.       Поцелуи его были нежными и мягкими, едва ощутимыми. Руки робкие, всегда вплетались в светлые волосы, оттягивая пряди с присущей лишь ему медлительностью. Они никогда не говорили, что между ними, но этого и не требовалось. Сердца знали лучше, даже не нуждаясь в глупых словах из потрескавшихся уст. Они уже были связаны, и разлучаться…никогда бы не хотели.        Вместе им удалось здорово продвинуться вперед. Минхо был настоящей находкой для уставшего от бытовухи и неоднозначности охотника. Он знал про эти места все, словно рос прямо вместе с деревьями и травами, окружавшими старенький городок. Он привел обоих охотников туда, куда им и нужно было. И теперь лес стелился перед ними чёрной кипящей бездной, у которой была лишь одна цель — поглотить. Деревья сплетались ветвями, словно пытались удержать каждого, кто осмелится войти. В воздухе висел сладковатый запах — достаточно знакомый Чану, чтобы пальцы сами сжались на рукояти револьвера. Кровь, магия и чертовы сладости.  — Хреновое место для прогулки, — выдохнул Хёнджин, поправляя арбалет за плечом. Минхо хмыкнул, будто от скуки. Шагал он расслабленно, почти вальяжно, но Чана это больше раздражало, чем успокаивало. Была у Минхо и такая сторона, которая не шибко Бану нравилась, но с ней он мириться был вполне готов. Как говорится, милые бранятся, только тешатся. Но…слишком плавные движения, слишком спокойный взгляд, когда они шли на возможную смерть, вонь от которой поглотила весь свежий лесной воздух, действовали на раскаленные нервы. И слишком уж часто глаза Минхо задерживались на самом Чане, ни то изучая, ни то просто давая невербальные знаки. О чем? Он не совсем понимал. Может, это было просто хреновой попыткой разрядить тяжелую обстановку. — Ты постоянно смотришь себе под ноги, — бросил Минхо с ленивой усмешкой. — Лес тебе что, мёд в ступни выжимает? — Следы ведьмы, — буркнул Чан и наклонился, касаясь земли пальцами. — Она шла быстро…но не убегала. Минхо нахмурился. В этом Чан был бесповоротно прав. Ведьмы никогда не убегали — они ждали. Устраивали засады, создавали ловушки, смертельность которых была очевидна. От них мурашками покрывалось тело, чувствующее подвох.        Чан почувствовал, как Минхо подходит ближе — слишком близко, непозволительно. Тепло его дыхания скользнуло по шее, обожгло, и Чан выпрямился резче, чем хотелось бы, выдавая нежелательную нервозность. Минхо отошёл в следующую же секунду, но в глазах блеснуло что-то до боли знакомое. Вызов. Удовольствие от того, как легко он способен вывести Чана из себя, стоит только найти правильный рычаг давления. И он всегда успешно находил. Вот почему всё это было так…опасно. Чан инстинктивно сжал подаренный Минхо амулет в руках, чувствуя исходящее от него тепло. Так странно.  — Вам двоим бы перестать флиртовать, — устало протянул Хёнджин, пусть и совсем беззлобно. — А то сдохните прямо с этими тупыми ухмылками на лице.  — Заткнись, — одновременно бросили оба. Как забавно.  Ночь сомкнулась вокруг темным адским кругом. Слишком быстро, слишком сильно и неожиданно, неправильно. Даже до этого так часто шумящие совы умолкли, не пытаясь переговариваться. Лес словно вымер, погружаясь в тишину. И в этой тишине Чан услышал надвигающееся на них зло — смех. Тонкий, хищный, вибрирующий, как грани хрусталя перед тем, как расколоться на сотню маленьких осколков, больно впивающихся в окоченевшие пальцы. Поздняя осень теплом радовать не планировала.  — Готовьтесь, — приказал Чан, внимательно оглядываясь по сторонам. Хёнджин вскинул арбалет, забивая в него облитую святой водой стрелу. Минхо  же лишь лениво проверил барабан своего револьвера, словно собирался не в бой идти, а на свидание под открытым небом, чтобы звезды считать да созвездия в них находить. Глупый.       Смех разорвал тишину и стал ближе. Опасно близко, отвратительно настолько, что мышцы свело спазмом.  — Она играет с нами, — прошептал Минхо, не спрашивая, а утверждая. Еле слышно, но твёрдо.  — Она думает, что уже выиграла, самоуверенная сучка.  — Ха… — тихий смешок. — Может, так оно и есть. Чан зло стиснул зубы, собираясь гаркнуть на Минхо за неуместные выражения и шутки, которые он тут пытался с ними шутить, но хруст сломанной сухой ветви забрал все внимание на себя. И тогда ведьма вышла. Она появилась, словно рождаясь из самой тени, материализуясь прямо в воздухе: высокая, худощавая, лицо бледное, будто нарисовано чужой неосторожной рукой, использовавшей слишком много белил. Неровная кожа, как пергамент, на котором написаны заклятья, сулящие несчастья и смерть. Длинные пальцы, были увенчанны ногтями — острыми, как клинки, бритвы, готовые в любой момент вонзиться в кожу, пустив алые капли крови стекать длинными дорожками вниз. Её глаза…глаза не были человеческими. Ни белков, ни зрачков — только глубокие, бурлящие омуты, в которых Чан с трудом мог рассмотреть хоть что-то, даже самого себя. Настоящее чудовище, опасное и безумное. Жадное до плоти и человеческих страданий.  — Как мило, — она улыбнулась, и зубы сверкнули угрожающе. Слишком длинные, нарочито колкие. — Охотники. Целых три. Ночь обещает быть веселой, не правда ли?  Чан вскинул револьвер, но Минхо успел первым, вжимая курок до упора. Выстрел. Серебряная пуля, разорвав плотный воздух, устремилась прямо в ведьму, сорвав кусок чёрного капюшона, на что чертовка лишь рассмеялась, скалясь и щуря глаза. Она пропала. Чан только успел рывком развернуться, как его ударила волна тёмной, горячей магии, больным разрядом пробившей все тело. Но он, стиснув зубы покрепче, выпрямился, даже не шатнувшись. Их больше. Три против одного. Казалось, всё на их стороне, даже сама ночь, кричащая пронзительно. Но это была ведьма леса. Охотница, а не добыча. Не та, кого убьют, а та, кто убьет.        Тень искрой метнулась к Хёнджину. Лезвия её пальцев резанули воздух. Удар. Хёнджин вскрикнул — коротко, сдавленно. Его тело отлетело к дереву, издавая пронзительный хруст — ребра? — и он повис между корнями, роняя арбалет в мокрую засасывающую землю. — Хёнджин! — Чан сорвался с места, не обращая внимания на задрожавшую под ногами землю.  Ведьма преследовала его. Она скользила по воздуху, оставляя ямы вздувшейся почвы по пути. Чан выстрелил раз, второй — она уходила, испарялась, как дым, столкнувшийся с порывом холодного ветра, уносящего серые клубы вдаль.  — Минхо, двигайся! — рявкнул Чан. И Минхо двинулся. Его движения, обычно всегда слегка медленные, вальяжные, сейчас стали иными — резкими, точными. Никакой ленивой грации или напыщенной элегантности в рывках тела — только выверенная смертельность, созданная долгими годами тренировок, закаливших тело, точно сталь. Он прыгнул под удар ведьмы и всадил клинок под её рёбра, прокручивая против часовой с особой жестокостью, вкладывая в удар свою горящую ледяным пламенем ненависть. Кровь брызнула густая, чёрная, как смоль, как та самая ночь, что обрушилась на них так резко, когда они были не готовы. Ведьма зашипела от боли, от ярости, что проявилась в венах, выступивших на каждом открытом участке тела. Её до этого бездонные глаза наконец засветились, распахиваясь в чистом удивлении. Широкие губы рассекла коварная улыбка. — Какая- Кха- Прекрасная…ложь, — прошипела ведьма Минхо прямо в лицо. — Ты- Ты один из нас.  Минхо насупил черные брови, выдыхая, и на мгновение глаза его блеснули белым светом. Алебастром ярких звезд, проступивших на небе миллиардами наблюдающих глаз.  Чан видел. Чан все это, блядь, видел. Но сейчас…сейчас это было не важно. Сейчас у него была другая цель — Хёнджин. — Иди к нему! — крикнул Чан. — Я перехвачу её! Быстрее, Минхо!  Он выхватил дробовик, валяющийся у ног, выстреливая прямо перед собой. Ведьму отбросило назад, её тело с глухим звуком ударилось о сосну, пока половина лица, разнесенная в клочья, стекала вниз, предаваясь земле густыми мясистыми кусками. Но она смеялась. Даже без половины рта смех всё равно звучал, противно ударяя по чувствительным перепонкам, словно кто-то ногтями царапал стекло.  — Поздно, охотник, — её голос стал пузыриться бордовой кровью, взбивающейся в мерзкую пену. — Он уже вкушает магию, от которой ему не спастись.  Ведьма бросилась снова, выставляя когтистые ладони вперед. Чан встретил её, двинув крепким корпусом. Внутри него билось что-то первобытное, звериное. Он чувствовал себя животным, что столкнулся с хищником, зашедшим на его окрещенную территорию своими грязными лапами. Он отбивал удары волна за волной; чувствовал, как когти рвут кожу на плече, как горячая кровь течёт в рукав, заставляя одежду неприятно липнуть к взмокшей плоти, под которой пульсировали набухшие вены. И всё это время его голову не покидали горькие, почти отравляющие, мысли:  Минхо — ведьма. Минхо — лгал. Минхо — опасность.       Но как же чертовски больно было думать об этом, осознавая, что сердце столкнулось с острыми костями грудной клетки, проделав в себе зияющую дыру, что объята была ледяным потоком жестокого ветра. — Сдохни уже, гребаная тварь!  — Чан рыкнул, злостно и свирепо, вложив в последний удар всё, что у него было — принципы, веру, надежды, мечты, цели и желания.  Серебряный клинок вошёл заскулившей ведьме прямо в сердце, пронзая его почти насквозь. Тьма вокруг взревела, сорвалась вихрем, ураганом, прежде чем схлопнуться в исчезнувшую точку. И оглушительная немая тишина рухнула на лес, замерший в одном моменте. Она пропала. Чан стоял, тяжело дыша, пытаясь наполнить легкие недостающим кислородом, что не насыщал, а лишь сжигал все внутри. Кровь стекала по его подбородку, он не сразу понял, что она принадлежит не недавно трепыхающейся ведьме, а ему самому. — Ч-Чан… — голос был слабым. Хёнджин. Чан бросился к нему, к своему другу, к своему названному брату, к своей единственной семье, которую поклялся защищать. Минхо уже был там, опустившись на колени, сорвав кожаные перчатки, что до этого всегда второй плотью обнимали его нежную кожу. Его ладони светились мягким, живым светом. Белым, как неожиданно посыпавшийся с неба снег. Чан застыл. Грудь словно сдавило стальным обручем, что сжимался с каждой секундой все сильнее. — Что ты, мать твою, делаешь? — его голос был глухим, как сталь, по которой лупили отбойным молотком. Минхо не ответил — всё внимание было сосредоточено на рваной ране, сочившейся яркой кровью, смешавшейся с чем-то густым и противным на вид. Свет растекался по коже Хёнджина, затягивая разорванную плоть прямо на глазах, словно ничего и не было, лишь глупая галлюцинация, привидевшаяся им всем.    — Прекрати! — рык Чана сорвал воздух. Он схватил Минхо за плечо и дёрнул назад, почти заставляя завалиться, вовремя находя свой баланс.  Минхо повернулся резко, угрожающе — взгляд его блеснул яростью, но он тут же подавил её, ломано сгибая брови, одна из которых была рассечена, испачкана кровью. Он дышал часто, загнанно, как после бега. Словно животное, что долго мчалось по лесу, пытаясь избежать своей участи быть пойманным в пасть к страшному зверю, чей неутолимый голод был сильнее любой усталости. Свет ещё не исчез, исходя от зашедшихся в мелкой дрожи ладонях.  — Он умрёт без этого- — Ты ведьма. Слова прозвучали не как обвинение. Как приговор. Минхо опустил взгляд, чувствуя вставший поперек горла колючий ком. Впервые за всё время неуверенность скользнула по его идеальному лицу, искажая острые черты непонятной гримасой. Жалость.  — Если бы я был черной ведьмой…ты бы уже давно был мертв, — прошептал он, почти не шевеля губами. — Или Хёнджин. Или весь город, где я столько лет уже живу. Чан сжал кулаки так сильно, что ногти впились в кожу, оставляя болючие полумесяцы. Он хотел ударить. Хотел вытолкнуть этот страх кулаком из груди, как следует вдарив в чужую, но он не мог. Потому что Минхо только что спас его брата. Его единственный смысл этой блядской жизни и того, ради кого он продолжал все это. Потому что…потому что когда Минхо поднял глаза и их взгляды встретились — в этих глазах была честность. Смертельно опасная. Обжигающая. И Чан почувствовал, как внутри него что-то треснуло, сокрушаясь.  — Почему ты не сказал? — эти слова сорвались почти шёпотом. — Почему ты, черт возьми, молчал?!  Минхо задержал дыхание. Его губы дрогнули, а во рту стало сухо.  — Потому что я боялся потерять тебя. Чан замер, а мир вокруг перестал существовать. Лес исчез. Кровь исчезла. Страх исчез. Осталось только это признание, обнажённое и слишком позднее, но такое до жути искреннее, что от него все сжималось в болезненных судорогах. Гнев взвился снова. Сломанный, режущий, но бьющий точно в цель.  — Ты уже потерял. — прошипел Чан и оттолкнул его.  Минхо едва удержался от падения. Свет погас на его коже, а ветер забрал остатки магии, унося её прочь. Рядом застонал Хёнджин — очнулся, пытаясь подняться с ледяной земли. Чан тут же склонился над ним, проверяя пульс, дыхание, очертания лица, прежде чем подхватить под бок, придерживая трясущееся от холода слабое тело. Чан чувствовал на себе взгляд Минхо. Горячий,просящий, сломленный. Но он не смотрел в ответ. Больше нет.  — Мы уходим, — сказал он холодно, надтреснутым голосом. — Работа ещё не выполнена. Он подтянул Хёнджина ближе, перекинув его руку себе через плечо. Минхо сделал шаг ближе, умоляюще прося.  — Чан-  — Стой. Там. — Чан даже не повернулся, ядом презрения окатывая голую кожу. — Пока я не решу, что с тобой делать.  Каждое слово было пущенной пулей. И каждая пуля попадала не в того, убивая все живое. Минхо замолчал. И Чан пошёл вперёд, только не оборачиваясь. Потому что знал, что если он обернётся — потеряет все, во что когда-либо верил. Потеряет ту ненависть, что он так долго питал и что теперь вся разом была направлена на Минхо. Только проницательный ветер шуршал в ветвях, словно шептал: «Ты врёшь. Не ему — себе.» Но Чан продолжал идти, крепче сжимая руку друга на своем плече, словно боясь потерять единственную оставшуюся каплю своего растоптанного рассудка. Словно это правда могло удержать то, что уже начало рушиться глубоко в нём самом.        Но обманывать себя вечно не получится. И чужие шаги, следующие по пятам, которые Чан не останавливал, тому прямое доказательство. 

***

      Тишина леса была обманчивой — густой, вязкой, почти чуждой человеческому дыханию. Снег продолжал сыпаться мягкими хлопьями, скрывая следы, будто сама природа пыталась спрятать от них грядущий кошмар. Хёнджин, пусть и очень слабо, но уже поднялся на ноги. Дышал часто, лицо бледное, но глаза горели яростью — охотничьей, знакомой Чану с детства. Так они зажглись впервые, когда они оба потеряли своих родителей.  — Живая еще, сука, — процедил он, вытирая кровь с губ тыльной стороной ладони. — Эта тварь не могла уйти далеко. Как вообще вышло, что ты её не добил?  — Забыл вонзить до конца и провернуть. — Чан ответил еле слышно, бросая косой взгляд на ведьмака, сидящего между ног Хёнджина. Было ли правильным решением позволять ему приближаться так близко? Учитывая тяжелое состояние Хвана, которой мог бы до лазарета не дотянуть, это было единственным решением. И, кажется, вполне верным.        Минхо, всё ещё нависающий над раной охотника, медленно перевёл взгляд на Чана, потонувшего в своих мыслях. Пальцы чуть дрогнули — то ли от холода, то ли от чего-то большего: от того, как Чан смотрел на него, пронзая взглядом. Как на угрозу. Как на чужого.  — Ты- — голос Чана был низким и опасно спокойным. — Кто ты на самом деле? Минхо распрямился, всё ещё держа ладонь на заживающем боку Хёнджина.  — Тот, кто спас твоему другу жизнь, — ответил он холодно, но внятно, вкрадчиво.  И этого было достаточно, чтобы Чан взорвался снова.  — Ты мог его и ранить! Ты — один из них! Минхо закрыл глаза, больно впиваясь неровными зубами в нижнюю губу.  — Если бы я был «одним из них»… — он медленно отнял руку от чуть затянувшейся раны. — Вы бы уже лежали мёртвые под снегом.  Их взгляды сцепились, как дикие голодные звери, готовые перегрызть друг другу глотки. Воздух между ними трещал — не только от злости. От чего-то большего, но никто из них не собирался произносить этого вслух. Времени на спор не было: лес вздрогнул, словно выдохнув, или, скорее, издав предсмертный всхлип. Снова ударил порыв ледяного ветра, и из-за стволов донёсся хриплый женский смех. Вернулась гадина.        Хёнджин едва удерживал арбалет, но Чан уже вскидывал винтовку — тяжёлую, с серебряным сердечником в патроне, звонко щелкая предохранителем. — Назад, — приказал Чан Минхо. — Тебе я защищать мою спину не доверяю. Минхо лишь горьковато усмехнулся, но подчинился, сделав шаг в сторону, так, чтобы видеть и ведьму, и Чана одновременно, удерживая себя в позиции мнимого контроля.        Смех перерос в вой. Из снега поднялась она — лохматая, иссушённая, с телом, переплетённым ветвями, а вместо лица — белая маска, треснувшая прямо по середине. Прикрылась от чутких взглядов, скрывая свое омерзительное, снесенное дробью, лицо. Под маской этой ни капли человеческого не было.  — Глупцы, — прошелестел её голос, словно сквозь сухие листья ступали грузные ботинки. — Вы пахнете страхом. Охотники, воняющие слабостью, которые даже не могут довести дело до конца.  Она швырнула вперёд руку — из земли выстрелили корни, острые как копья. Чан успел выстрелить, уворачиваясь от почти вонзившейся в него шипастой ветви. Серебряная пуля пробила маску, оторвав часть ранее надломанного черепа. Ведьма заверещала, воздух задрожал, заставляя весь лес разом пошатнуться.  — Хёнджин, влево! — рявкнул Чан, отходя в противоположную сторону. Хван уже стрелял — окрапленный заостренный болт вспыхнул рунами, пробивая ведьму прямо в раскрошившуюся грудь. Она отшатнулась, но не упала, удерживаясь на ногах, словно только что не получила две пули подряд. Корни взвились снова, змеями подползали ближе, целясь в уязвимого охотника. И тогда Минхо, взмахнув рукой, превратил ближайший корень в ледяную пыль, которую ветер, словно помогая, унес в свои объятия. Чан видел это. От начала и до конца. Магия. Явная, чистая и мощная. Такая, которая может уничтожать только тьму, скопившуюся вокруг.  — Ты остаёшься в стороне, — снова бросил Чан, даже не оборачиваясь. — Не расслышал меня в первый раз? — И смотреть, как вас убивают?! Черта с два! — Минхо шагнул рядом. — А ты- Сегодня ты мне живым ещё понадобишься, придурок.  Ответить Чан не успел: ведьма метнулась вперед. Слишком быстро для раненной. Щёлк. Чан попытался перезарядить, но ведьма уже была на опасно близком расстоянии к нему — когти полоснули воздух буквально в миллиметре от его лица, чудом не задевая глаза. Минхо ударил непонятным шепчущим заклинанием — ледяной клинок вспыхнул в его руке, перерезав нить из чёрной энергии, которой ведьма пыталась поймать Чана, чтобы сбить с ног.  — Отойди назад! — рявкнул Чан. — Даже не мечтай. — огрызнулся Минхо в ответ, обнажая прорезавшиеся клыки.  Они двигались почти синхронно, противореча друг другу в мыслях и словах, но идеально совпадая в бою. Чан стрелял, а ведьма уворачивалась, но ледяные вспышки Минхо заставляли её менять траекторию, сбиваясь с курса. Хёнджин, сжав зубы, стрелял из арбалета при каждом удобном моменте. Однако хитрая ведьма, словно ощутив их ритм, рванула к самому слабому, к уязвимому месту, к чертовой ахиллесовой пяте — к Джинни. — Нет! — голос Чана сорвался, полоснув по саднящему горлу.  Корни сомкнулись на теле друга и швырнули его о дерево с разрушительной силой. Хруст рёбер отдался эхом в груди Чана, словно ломая его собственные, выворачивая и втыкая прямо в легкие. Он выстрелил ещё раз — последний серебряный патрон. Ведьма пошатнулась, отступая на пару шагов назад, теперь её маска полностью разлетелась, обнажая безобразную внешность. Под ней востановившиеся глаза, словно пустые ямы, полные ненависти ко всему живому в этом мире. Снова корни. Огромные, как языки пламени, колючие лозы, закрутились вокруг Чана. Минхо бросился вперёд, заклинание сорвалось с его пальцев, и ледяная дорожка прорезала снег, взорвавшись под ногами рокочущей ведьмы. Она заорала нечеловеческим, рвущим уши воплем. Чан, быстро среагировав, выдернул нож из-за пояса — стальной, но с серебряным клинком. Разрез корней и он свободен. Он прыгнул ей на спину. Сильный, точный рывок — клинок с хрустом вошел в основание черепа. Ведьма выгнулась дугой, взрыв тёмной энергии ударил по всем троим — снег слетел с ветвей, воздух завизжал, умоляя о пощаде.  — Передай привет Сатане! — прошипел Чан, вонзив клинок глубже. Последний хрип. Маска с остатками чужого лица упала в снег. Тишина. Только тяжёлое дыхание, только кровь на лезвии и снегу, замерзающая и впитывающаяся в него. Только ненависть в глазах Чана, когда он обернулся к Минхо, пытающемуся отдышаться после наконец завершившегося боя.  — Если ещё раз- — голос сорвался, слишком много грубости, слишком много эмоций. — Если хотя бы раз коснёшься нас своей магией-  Минхо шагнул ближе: лицо холодное, а голос тихий, но острый как скальпель, разрезающий плоть на лоскуты.  — Вы бы оба погибли без меня! Это правда, нравится она тебе или нет. — Я бы предпочёл смерть, чем быть в долгу у ведьмы! — бросил Чан. — Правда? Не забывай, что платишь не только ты, — Минхо наклонился чуть ближе, настолько, что Чан слышал его дыхание. — Он тоже! Уже заплатил достаточно, чтобы считаться чудом выжившим.  Они оба посмотрели на Хёнджина, что был без сознания, но живой. Хотя бы живой. Чан сжал кулаки, ощущая, как ярость по крови разливается вторым выбросом адреналина. Минхо наклонился к нему, и Чан ощутил запах — нечеловеческий тоже, ледяной, но странно притягательный. Слишком. — Запомни, Чан, — прошептал Минхо одними губами. — Я тебе не враг. Бан тяжело выдохнул, будто пытаясь выгнать из себя эмоции, что не имели ни малейшего права на существование. — Я тебе не верю, Минхо. Больше нет. Но сейчас- Сейчас помоги мне донести его в безопасное место.  Минхо скривил губы, но кивнул. Они вместе подняли Хёнджина, случайно пересекаясь пальцами. И этого касания оказалось слишком много. Достаточно для импульса, прошедшего через всю нервную систему. Чан чувствовал тепло чужого тела. Минхо — его ярость и его же смятение. И лес, мёртвый и тихий после битвы, словно затаил дыхание, ожидая вынесения приговора — смертельного или нет уже совсем другой вопрос.       Эта ночь ничего не закончила. Наоборот — всё только началось.

***

      Деревня встретила их настороженной тишиной. У ворот зажигали факела — стражники, узнав охотников, бросились навстречу, чтобы помочь. Снег под сапогами хрустел, но Чан почти не слышал — всё внимание было приковано к грузу на руках. Хёнджин дышал тяжело, но вполне уверенно. Минхо шёл рядом, поддерживая его с другой стороны. Они двигались почти одновременно, будто давно были боевыми напарниками, знающими друг друга от и до. И это раздражало. — В лазарет его, скорее! — крикнул один из стражников, распахивая тяжелую дверь. Хёнджина уложили на жесткую постель. Санитарки уже вовсю суетились, оценивая состояние раненного охотника. Чан стоял в дверях, слишком напряженно сжимая плечи. Минхо не отходил, и от этого Чану становилось только хуже. Его учили: ведьма — враг. Точка. Не было здесь никаких других составляющих для завершения уравнения правильным ответом. Но воспоминание резануло слишком больно: если бы не магия Минхо, Чан сам бы сейчас валялся в снегу, истекая кровью. Или хуже — тёмная ведьма играла бы его телом, как марионеткой, заставляя делать то, чего он бы никогда не хотел.  — Ты можешь идти, — Чан нарочито холодно обернулся к Минхо. — Дальше мы справимся сами. — Ты ведь понимаешь, что он может снова начать терять кровь? — Минхо даже не моргнул. — А я — единственный здесь, кто может остановить это, гарантируя, что он не умрет. — Заткнись, — прошипел Чан. — Я не позволю тебе больше касаться его. Минхо медленно поднял взгляд — тёмный, глубокий, слишком уверенный. — Я спас его. — Ты мог его загубить, — Чан шагнул ближе, плечи напряжено вздернулись. — Я видел как ведьмы используют эти трюки. Сначала помощь, потом — долги, которую они превращают в рычаги давления.  — Но я ведь ещё ни разу ничего от вас обоих взамен не потребовал. Как думаешь, почему?  Простой вопрос, но непростой ответ. Чан сжал челюсть, пальцы почти впились в рукоять ножа, желая вонзить его куда-нибудь поглубже, где кровь остановить будет невозможно. Глаза Минхо задержались на нем, и уголок его губ едва заметно дрогнул. — Ты боишься меня. — Я опасаюсь, — Чан шипел, хмуря брови. — Это не страх. — Тебе страшно. — голос Минхо стал тише, опасно мягче. — Страшно, что я прав. Страшно, что всё, во что ты верил, может оказаться ложью. Впервые Чан отвёл взгляд. Всего лишь на миг, но этого было достаточно, чтобы Минхо сделал шаг вперед. Навстречу. Теперь между ними — всего ладонь расстояния. Бан отчетливо слышал запах — Ли пах холодом и чем-то ночным, хищным, но притягательным, сводящим с ума. Чан ненавидел себя за то, что замечает это, за то, что хочет вдыхать с каждой секундой все глубже.  — Отойди.  — Заставь.  Это была игра. Опасная, но которую они начали вместе. Отец Чана говорил: ведьмы всегда психологи. Они ищут слабости, давят на нужные точки, соблазняют. Но почему же тогда это ощущалось не как манипуляция, а как…вызов?  — Если ты думаешь, что сможешь играть со мной, то ты ошибаешься. — Чан сжал рукоять ножа сильнее. Минхо улыбнулся — уголками глаз, медленно, почти лениво.  — Я играю только с теми, кто мне интересен. Ударил по самому больному. Чан дёрнулся так, будто ему выстрелили в сердце. Он резко схватил Минхо за ворот, с грохотом прижимая к стене. Дыхание стало чаще — злость и…нечто другое кипели слишком близко к поверхности, собираясь перелиться через край. Минхо не сопротивлялся, только смотрел ему прямо в глаза, гордо вздернув подбородок.  — Что? Убьёшь? Прямо здесь, в лазарете? — его голос был шёпотом, но таким, который резал воздух. — Тогда спасать его будешь сам. Посмотрим, долго ли он продержится с уровнем здешней медицины.  Чан впервые заметил — пальцы Минхо дрожат. Не от страха, но от усилия удержать магию под кожей, чтобы та снова не сорвалась в помощь. Это почему-то кольнуло куда глубже, чем стоило. Снова он делает это с ним, ломая внутри.  — Уходи. — Чан разжал хватку, но голос не стал тише. — Пока я все ещё помню, что ты для меня что-то значишь.  Минхо накрыл его руку своей — ладонь холодная, но горячая изнутри от магии, греющая, а не обжигающая.  — Как жаль, что ты так и не понял, — прошептал он, наклоняясь ближе, так что их носы почти соприкоснулись, — кем я мог бы для тебя стать.  И Минхо ушёл. Тихо, не оборачиваясь. А Чан остался стоять, уперевшись рукой в стену, чувствуя, как грудь рвётся изнутри. Хёнджин застонал на кровати — знак, что он все еще жив. Чан сел рядом, сжав его теплую ладонь. Он охотник. Он знает, что правильно. Знает, что чёрное, а что белое. Знает, что свет, а что тьма. Но почему же образ Минхо с его ледяными глазами не уходит? Почему фантомное ощущение руки на запястье так блядски жжет? Почему мысль, что ведьмак ушёл становится невыносимой? По-че-му?       Снаружи ветер завыл сильнее. Снежная ночь стучалась в окна, напоминая о себе. И Чан впервые осознал: опасность не только снаружи, она внутри. Прячется под кожей, ожидая подходящего момента, чтобы сделать что-то неправильное. И он не хочет верить, что может быть тем, кто сойдет с пути.               Хёнджин спал — ровно, безмятежно, будто и не было всех тех ужасов, что творились вокруг всего пару дней назад. Его дыхание размеренно поднимало и опускало крепкую грудь, а в мягком приглушённом свете свечей лицо казалось почти детским, словно он снова тот десятилетний мальчик, у которого отняли родителей. Чан сидел рядом, у изголовья. Смотрел на друга, но мысли его блуждали далеко. Слишком далеко — там, где сейчас был Минхо. Надежды на то, что он вернется и все объяснит не было. Чан и искать не собирался. Только снова врет себе об этом — он просто не знал, где. Не знал, куда тот исчез, потому что глубоко внутри себя надеялся, что он останется, подождав, пока снежная буря угомонится. Пустое пространство рядом с ним, где Минхо должен был сидеть, давило на грудь. Он машинально сжал в кулаке амулет, подаренный Минхо, который он сам не помнил, когда успел вытянуть из кармана. Маленькая вещица, тепло которой едва ощущалось, но в этой крошечной теплоте содержалось всё, что Чан так отчаянно пытался от самого себя скрывать.        Шаги, едва слышные, осторожные, вытянули из клуба темных мыслей. Чан поднял голову. В палату заглянула молодая девушка. Та самая санитарка — Элизабет. Слишком внимательная, слишком часто появляющаяся там, где находился Чан. — Ты всё ещё тут? — спросила она тихим голосом, закрывая за собой дверь. — Уже поздно. — Я подожду, пока он проснётся. Девушка медленно приблизилась, ступая так, будто специально хотела, чтобы он слышал каждый ее шаг. Она остановилась рядом, наклоняясь чуть ближе к нему, чем ненавязчиво требовала внимания. — Ты слишком добрый, Чан, — прошептала она. — Ты всегда такой…самоотверженный. Она присела на край кровати, так близко, что Чан почувствовал аромат её духов — сладкий, слишком приторный. Ему такие совсем не нравятся. Он отодвинулся на миллиметр, еле заметно, но она, все же, заметила. — Ему всё равно уже лучше, — сказала она, задерживая взгляд на пухлых губах. — Тебе не обязательно здесь сидеть одному. Одному. Как будто кто-то мог заменить место рядом с ним. Он сжал амулет крепче, заставляя его вонзаться в кожу.  — Я не один, — сухо произнёс Чан. — Я- Я жду Минхо. Тень раздражения мелькнула в глазах Элизабет, но она тут же сменила её на сочувственную улыбку. — Минхо… — будто пробуя имя на вкус, произнесла она. — Ты всё ещё доверяешь ему? После всего? — После чего?  Она выпрямилась. Пальцы её лёгким движением коснулись его плеча. Чан замер, мышцы напряглись, собираясь в комок внутри. Санитарка наклонилась к самому уху, шепча: — Я уже однажды говорила, когда вы приходили все вместе с допросом, что он опасен. Угроза. — её голос стал ледяным. — Просто тогда я ещё не знала, что он ведьма. Чан побледнел. Она, черт возьми, знает. — Откуда? — коротко спросил он. Она лишь улыбнулась уголком губ. Не доброй улыбкой, а скорее победной. — Я видела кое-что. То, что он пытался скрыть. Слишком явно. И слишком…демонстративно. Она снова приблизилась — теперь совсем близко, будто собираясь коснуться его губ своими собственными. — Ты заслуживаешь того, кто будет рядом с тобой, Чан. Кто будет заботиться о тебе, — её ладонь легла на его руку. — А не того, кто прячет от тебя чудовищную правду. Чан резко выдернул руку. — Он не монстр. Элизабет приподняла тонкие рыжие брови. — Значит, ты уже знал? Почему тогда защищаешь? — её голос стал более резким. — Он использует тебя, как и всех. Его место — не рядом с тобой, а там, где ему подобает — в сырой земле.  Чан до боли в деснах сжал зубы.  — Замолчи. Но она продолжала, вдохновленная его вспышкой: — Ты не обязан к нему так тянуться. Он не достоин. Любой на твоём месте давно бы убил-  — Я сказал, замолчи. На мгновение наступила тишина. И именно в этой тишине Чан услышал всё, что до этого не мог. Своё дыхание — слишком быстрое. Стук сердца — слишком громкий. И то, как имя Минхо отзывается в нём тупой болью. — Ты правда влюблён в него? — спросила она тихо, но в голосе уже звучала наконец вылезшая ярость, а не вопрос. — Я не обязан тебе объясняться. — Видимо, ты сам не понимаешь, во что вляпался. Ведьмы не умеют по-настоящему любить. Они умеют только брать, ничего не отдавая взамен.  — Он спас мою жизнь, — шепнул Чан. — И это была правда, за которую он ничего не потребовал взамен. — Потому что ты ему нужен, — огрызнулась санитарка. — Может, как щит. Может, как источник силы. Может…как игрушка. — Пошла вон.  Девушка, не ожидавшая такого ответа, отступила на шаг. Губы задрожали — от злости. — Ты ослеп, Чан! И он тебя погубит. Она резко развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что пламя свечи дрогнуло, качаясь на прикроватной тумбе.        Тишина вернулась, но теперь она была другая. Внутри всё кипело от злости. Чан медленно опустил голову и только сейчас заметил, что его руки дрожат. — Глупый, где же ты? Мне жаль, что я не смог тебя сразу выслушать.  Он снова коснулся амулета. Эта безделушка всегда была тёплой, но никогда не отвечала. Чан прижал его к груди, закрыв глаза.  — Я найду тебя, ведьма. Только докажи мне, что я сейчас в тебе не ошибаюсь снова.  В одночасье стало плевать, кто решит, что это неправильно. Потому что то, что тянуло его к Минхо — не магия. Не страх, не долг. Это чувство, которое он слишком долго пытался не называть правильно, не твердить вслух, погружаясь с головой.        Хёнджин тихо застонал, приходя в себя. Чан поспешил к нему, но глаза его всё равно раз за разом бегали к двери. Даже в этот момент, когда он держал Хёнджина за руку его мысли были о другом. О том, кто должен был сидеть здесь рядом. О том, без кого комната казалась слишком пустой. О том, ради кого он готов был пойти наперекор всему миру. О Минхо, которому он теперь, совершив ошибку, наконец готов был довериться, даже если не до конца. 

***

— Отпусти. Чан. — Минхо слабо тянет, пытаясь вырвать запястье из стальной хватки, но охотник его не отпускает, заталкивая в холодное помещение старой церкви.  Почему именно церковь? Чан и сам не знал. Он верующим никогда не был, а становиться не собирался и подавно. Столько нечисти в мире, с которой так называемый Господь ничего не делает — во что тут верить? В чудесную силу, что обязательно на них всех спуститься, если они будут усерднее молиться? Нельзя было расчитывать на чудо, когда ты с винтовкой в руках, чья убойная сила действительно могла вершить судьбы и спасать людей. Хотя, стоит сказать, небольшие противоречия во всем это было, оружие они часто святой водой окропляли. Так называемые двойные стандарты.  — Да отпусти же ты! — Минхо силой вырывает свою руку, избавляясь от кольца цепких пальцев.  На его лице видны противоречивые эмоции, где-то на дне глаз Чану чудится обида. Кто из них двоих должен обижаться? Минхо врал ему, и не только ему, все это время, скрывая что-то настолько важное. А теперь, когда доверие было подорвано, ему не нравилось то, что охотник все никак поверить не может, что он не один из тех тварей, которых они видели в лесу. Забавно получается, но Чану, почему-то, не смешно.  — Зачем ты вернулся? — вопрос кипит лишней грубостью. Сильнее, чем планировалось.  — Потому что только я могу помочь ему.  — Врешь, — прошептал Чан, поджимая бледные губы. — Или недоговариваешь.  Минхо злится. Бан это по его зрачкам пульсирующим видит, что кислотой черной то поглощают радужки, то отступают от них вновь. Белые волосы взъерошились, словно у птенца, выпавшего из гнезда. Пальцы сжимаются вокруг арбалета, который Чан приучил Минхо всегда носить с собой. На нём руны были выточены сильные, такие, которые защитить смогут от всего. Только вот тогда он ещё не знал, что ему это будет не нужно.  — Чего ты этим всем добиваешься? Я хочу помочь вам! — Минхо почти шипит. — Неужели тебе так сложно в это поверить?  — Да, сложно! Ты что, издеваешься, Минхо? Ты столько времени скрывал такую правду. — Чан тянется пальцами к плечам, но Минхо отшатывается, хмуря брови. — Я просто- Хочу знать, что тебе правда можно доверять. Я устал обжигаться. Я устал платить за свои ошибки людьми, которые мне дороги.  Минхо слышит. Минхо все это слышит. Уже слышал когда-то, это звоном в его ушах пронзительным отзывается, заставляя сквозь тело пройти желание их закрыть. Он мечется внутри себя, стараясь держаться ровно, смотреть прямо, словно внутри нет всего того пожара, что полыхал без остановки вот уже несколько дней. В его руках почти не осталось силы, теперь его трясло. Но он не жалеет. Не жалеет ни о том, что помогал Хёнджину, ни о том, что заговаривал амулет каждый раз, когда бесшумно приходил в часы сна Чана, чтобы помочь унять поток негативных мыслей, мешающих покою. Такова была участь белой ведьмы — не брать, а отдавать, не смея просить ничего взамен.  — Я просто пытаюсь помочь! Это они те, кто причиняют людям боль! Это они те, кто заставляют их страдать, они-  — Но ты ведь тоже один из них.  Минхо замирает, направляя стремя арбалета в пол. Реакцию из него вытащить обычно тяжелее, чем сломать толстую здоровую ветку у дерева, поэтому Чан особо ни на что не надеется, но мелкая дрожь в длинных тонких пальцах заставляет выгнуть брови, поджав пересохшие губы. Задел? Может быть, так оно и было. Но в чем он был не прав? Это просто то, что есть. Грубая, но правда. И правда…всегда должна быть ценнее даже самой сладкой лжи.  — Я не такой, как они. Я не причиняю невинным людям вред- — Пока. Пока не причиняешь. — слова желчью густой льются из собственного рта, обжигая чужую нежную кожу. — Я не могу быть уверен. И в том, что ты владеешь исключительной белой магией, тоже.  Минхо вздергивает подбородок с излишней гордостью, проводит языком по пухлой губе, растекаясь в коварной, но весьма скорбной улыбке. Пшено мягких волос липнет к взмокшей коже висков, а ресницы, прикрывающие потемневшие глаза, трясутся, точно листья, потревоженные ветром. Он лица не воротит, когда подходит к охотнику впритык, отбросив арбалет в сторону. Ни один мускул не дрогает, лишь медленное покачивание головой выдает в нём живой организм. Без этого он — кукла. Чистый фарфор, по которому сейчас от слишком сильного нажатия паутиной стремительно поплелись трещины. Чан за них ответственен, ведь раздавить хрупкое сердце — чего ему стоит, когда в руках такая сила?  — А ей ты веришь?  Ком встает в горле болезненно колко. Чан не может его сглотнуть, пока смотрит в бездонные пустые глаза, что где-то глубоко внутри наверняка его поглотить пытаются. Он почти готов, на самом деле, но почему-то продолжает сопротивляться. Может, так откликается его эго. Может, он просто не хочет быть тем, кто утонет первым из них двоих. Имеет ли это теперь значение, когда чужие огни зрачков гаснут так неумолимо быстро?  — Перестань.  — Веришь, — Минхо отвечает за него. Не то чтобы не прав, раз аргументов у Чана для него не находится. Зубы кусают язык. — Её словам, что я угроза, веришь тоже.  Утверждение, не вопрос. Челюсть онемела. Он не способен заставить себя возразить, лишь может, как идиот, стоять и смотреть, чувствуя, как дергается собственный кадык. Во рту дико жжет — от чужих слов или сказанных лично им ранее уже не так важно. Пальцы Минхо излишне нежно касаются его сжатых вокруг револьвера, зараженного окропленными святой водой пулями. Он ласково, почти бесшумно, приставляет дуло прямо к своей грудной клетке, к сердцу, сжимая покрепче, чтобы было невозможно отвести в сторону. Чан безмолвно шепчет остановиться, но молодому ведьмаку лишь забавно, как тихая просьба больно режет где-то внутри.  — Стреляй, охотник. От тебя мне изначально было не сбежать.  Он может выстрелить, его ничего не держит. Не держит ли? Не держат поцелуи, не держат касания, что мимолетно прошли сквозь него. У Минхо губы мягкие, глаза пропитаны сталью, а прикосновения невесомые. Чан почти не замечал, когда он касался. Почти не чувствовал поцелуев, если не давил сам. Минхо хрупкий. «Чертов фарфор» — снова крутится в голове, когда он поджимает губы, чувствуя быстрое биение загнанного в угол сердца. Мозг твердит нажать на курок, но сердце, такое глупое, скулит внутри клетки из костей, пытаясь разломать прочные прутья. Бам-бам-бам. В ушах звенит эхом, а в глазах плывет. Минхо ждет, не смея двигаться. Время. Чану так сильно нужно время. Он готов ждать столько, сколько понадобится, чтобы своими глазами узреть чужое, заранее принятое, решение. И он, точно недоумок, надеется, что оно будет в его пользу. Чья ложь в итоге окажется убедительнее? Пальцы почти нажимают на курок.  — Не могу.  Револьвер с противным лязгом летит в дальний угол старой церкви, эхом отражаясь от каменных стен. Минхо выдыхает рвано, почти задушенно, несдержанно роняя капли хрустальных слез. Чан и не заметил, что ведьмак не дышал все те долгие секунды, пока он пытался понять, существует ли чувство выше его уважения к собственным принципам. Руки почти инстинктивно касаются бледного лица, осторожно, стараясь не расширить невидимые трещины. Столько боли — разве может её быть так безмерно много в том, чье сердце черно? Чану тоже больно. Руки, словно ранами и кровью покрытые, дрожат по чужому лицу, а зрачки превращаются в точки, потонув в бездне радужек. Вся чужая гордость разваливается, сотрясая под собой землю, в которую впитывается пепел. Слезы белой ведьмы жгут кислотой, но он не смеет отстраняться, прижавшись лбом к чужому. Глаза слипаются, он видит перед собой темноту, кривя губы.  — Почему ты не видишь меня?  Минхо почти воет, жалобно приближаясь, чтобы найти хоть крупицу тепла. Их тепла. Он мягче, чем кажется. Носит свое сердце кровавым месивом в ладонях, позволяя Чану хватать его, как угодно. Уничтожать, если это того требует. И ему тяжело, но он продолжает, стремясь к свету, что его обжигал.  — Я хочу тебя видеть.  — Тогда доверься мне. Я помогу ему, обещаю. — голос становится тише, звуча уязвимо. — Пожалуйста, Чан, позволь себе увидеть.  Губы соприкасаются почти отчаянно, они целуются обрывисто, коротко, чтобы отстраниться и заглянуть друг другу в глаза. Чан видит. Видит свет во взгляде напротив, видит тепло, что от Минхо аурой особенной исходит, видит, как нервно вздымается грудь, спратянная под гнетом тяжелой одежды. Он соскучился. Сколько ненависти в нём должно быть, чтобы отвергнуть такое создание? В нём ее для этого явно недостаточно, но он больше и не хочет, чтобы она кипела в нем. Пусть ему было больно, пусть есть сейчас, пусть будет позже, но Минхо — Минхо сможет затянуть его раны, ложась на них серпами белоснежными, лунными.       Чан с присущим ему собственничеством тянет хрупкое тело ближе, почти ломает ребра, впиваясь в них грубыми мозолистыми пальцами. Он скользит губами по щекам, сходит на шею горячей лавиной из поцелуев, что превращаются в загорающиеся на коже звезды. Он хочет Минхо сейчас так странно и жадно себе присвоить, слиться воедино, словно они и не расставались до этого, находясь всегда в этой непосредственной близости.       Он голодно обнажает клыки, рвет ими нежную девственную кожу, потому что Минхо, точно набухающий цветок, ожидал, пока охотник найдет его, чтобы сорвать и впиться в мягкую сердцевину сочащегося природным соком цветка.        В глухой церкви все звуки было слышно отчетливее, слишком громко. Стоны Минхо отражались морозной дрожью по коже Чана, что языком горячим вился по коже ядовитой змеей. Это странно. Несколько мгновений назад они кричали друг на друга, пытаясь испепелить взглядами, а сейчас руки трогают тела, пытающиеся убрать несуществующие между ними миллиметры.       Минхо уязвимый, Чан это чувствует, когда ладони зарываются под слои одежды, трогая голую кожу. Они так импульсивны, друг друга стоят, если признаваться, но они оба молчат, утопая в моменте. У Минхо руки обычно всегда объяты перчатками и льдом, но сейчас они горят пламенно, согревая замерзшие щеки, когда Чан снова тянется с влажным поцелуем, заставляя пухлые губы наливаться вишней.  — Это неправильно. — Минхо шепчет бесшумно, пальцами зарываясь в светлые волосы.  — Неправильно что? — Чан спрашивает почти злорадно, щуря глаза. — Хотеть тебя?  Минхо сломленно смотрит на мужчину перед собой, в чьих глазах видит страсть. Но она не полная, разбавленная чем-то открытым и искренним. Он знает чем, но не озвучивает, смыкая уста плотнее.  — Совсем недавно ты хотел меня убить.  — Хотел, — Чан кивает. — Любовь такая странная штука, да?  Его руки подхватывают Минхо под широкие бёдра, усаживая на скрипнувшее дерево алтаря. Как греховно — заниматься непотребствами в церкви, разве это правильно? Чан не задумывается, а Минхо все равно, пока он притягивает его ближе, соприкасаясь лбами.        Руки у Чана большие, они скользят по пышным бедрам, сжимают их, наверняка оставляя характерные следы. Минхо не против, стонет звонко, прогибаясь в хрустнувшей пояснице. Волосы липнут к соленой коже на висках, мелкие капли пота срываются вниз, а Чан их слизывает, расцеловывая каждый открытый участок кожи. Его пальцы цепляются за ремень на кожаных штанах, дергают вниз ненавистно, рыча сквозь стиснутые зубы.  — Терпеть не могу твою одежду.  Минхо хрипло смеется, прикрывая глаза длинными дрожащими ресницами.  — Настолько у меня плохой вкус?  — Настолько она плотно сидит на тебе, что я начинаю завидовать, что это не я на её месте.  Язык Бану отрезать бы да в коллекцию к лягушачьим повесить, которые Минхо использовал для настоек, только ему кажется, что скучать по болтовне он будет слишком сильно. И все эти мысли покидают его голову стремительно, когда Чан наконец расправляется с ненавистными штанами, сбрасывая их на пол вместе с тяжелыми цепями.       Минхо скулит, когда ногти царапают его голые ноги, оставляя красные следы, что полосами звериными украшают его невинность. Невинность ли? За все свои двадцать шесть ведьменских лет Минхо ещё ни разу не спал с кем-либо, считая своим долгом хранить целомудренность до момента нахождения подходящего человека. А если не нашел бы…так и умер бы в одиночестве, всю жизнь посвятив магии, направленной на защиту людей.        Чан оказался рядом в нужный момент. Как и его руки сейчас оказались в нужном месте, сжимая тазовые косточки, впившиеся ему в пальцы. Его поцелуи противоположны Минхо — страстные и горячие, лишенные нежности, но пропитанные необузданным голодом, что с Чаном, так или иначе, всегда рука об руку ходил. Минхо будет не до конца откровенным, если скажет, что не понял этого с самой первой их встречи, когда глаза охотника впервые с жадностью вцепились в его формы, как в брошенные кусок свежего мяса, все еще истекающего кровью. На серебряной тарелке предложенное блюдо пришлось ему по вкусу сразу, и Минхо не могло это тогда не польстить. Он купался в ощущении того, что на него смотрят так пристально, изучают каждый миллиметр тела. Тогда он ещё не думал, что даст охотнику больше шансов, чем кому-либо в этом мире. Жалеет ли он? Нисколько. Ни тогда, ни сейчас, ни в будущем, в которое ему наконец захотелось верить.        У Чана большие ловкие пальцы, они быстро утягивают какой-то пузырек с кармана кожаной накидки Минхо, в котором, предположительно, было масло. Он не торопится, но его фаланги оказываются в сжавшемся ведьмаке нарочито быстро, пробуя мягкое нутро на ощупь.       Минхо жадный, он берет пальцы так замечательно, не выпуская их, словно это все, что ему и нужно было. Чан знает, что ему наверняка больно, старается не давить слишком сильно, но ведьмак тянет его ближе, смешивая их тяжелые дыхания. Пальцы у Чана, ко всему прочему, умелые и наученные. Он знает, куда и как надавить, чтобы вырвать из поспевших уст сочные стоны, пропитанные гранатовым кисловатым соком.       Минхо в шею ему тычется, кусая бледную кожу с россыпью мелких родинок.  — Ты в порядке? — Чан шепчет в покрасневшее ушко, сгибая длинные пальцы внутри до чужой крупной дрожи.  — Мьмх- Прод- Продолжай.  Минхо скулит, привычно зарываясь тонкими пальчиками в светлую копну волос, накручивая пряди и слегка оттягивая их назад. Он морозным дыханием обжигает кожу, а Чану это нравится.        Пальцы скользят глубже, быстрее, резче. Сколько их уже внутри? Минхо в полу бреду не понимает точно, но чувствует, как сильно заполнен. Четыре. Да, целых четыре пальца вьются внутри него, каждый раз подушечками задевая ту самую точку, от которой мир начинает плыть перед глазами. Это не магия, это всего лишь физиология, но Минхо отчаянно думает, что Чан умеет делать что-то особенное тоже. Что-то, от чего его дико размазывает по этому алтарю, пока дрожащие ноги смыкаются вокруг широкого торса.        Чан каменный. Он стена, он щит, он изваяние, что возвышается над Минхо. Он смотрит пронзительно и безотрывно, пытаясь подметить каждую деталь, каждую маленькую дрожь, поймать каждый стон и каждую слезу, скатывающуюся по щеке. Он зверь. Затаившийся в кустах, поджидающий момента, чтобы напасть и вонзиться клыками под кожу. Чтобы поглотить? Нет. Чтобы отравить, впрыснуть яд так глубоко, как только возможно. Он животное. Жестокое, но влюбленное. Чертов ведьмин фамильяр, прямо как из этих глупых сказок, которые Минхо за ложь так сильно ненавидел. Только его жизнь сюжетом больно на одну из таких была теперь похожа.        Лепестки бутона разошлись в стороны, открываясь для вторжения полностью. Цветочный сок стекал по бедрам вниз, пачкая Чана, что теперь весь им пропах. Ему это нравилось, он готов был каждую каплю чистого нектара ловить языком, поглощая с особой алчностью. Терпеть стало сложно, а толстый большой член, перетянутый сеткой вен, теперь больно упирался в жесткие штаны.  — Хо-я, могу я-…? — Пожалуйста. Ты можешь, Чан. Отчаяния в этом голосе было так до неправильного много.       Чан был нежным. Каждое движение было обручено с осторожностью, каждый толчок — медленный, словно медовый, густой. Он вторгался внутрь так мягко, как только мог. Такую его сторону он не показывал ещё никому, обычно обходящийся простой грубостью, которой всем было вполне достаточно. Но Минхо — с ним так не хотелось. Сильный ведьмак, но хрупкий человек, которого раскрошить под пальцами, казалось, можно было одним прикосновением. Давить на него было попросту нельзя. И быть с ним слишком резким — тоже.       Девственное нутро привыкало быстро, охотно, сжималось вокруг толстого члена с обожанием, желая получить больше. Широкие бёдра распахнулись, а большие пальцы надавили на них, придавливая к жесткому дереву. Чан нависал над Минхо гигантской скалой, припечатывая к дрожащему от их движений алтарю.       Минхо стонал громко, обхватив мощную шею своими тонкими руками. Краем глаза Чан видел их свечение, чувствовал тепло, разливающееся по его широкому полотну плечей. Ведьмак судорожно жался ближе, пытался сквозь толстую кожаную куртку добраться до бледной коже, выцарапать следы, но оставался ни с чем, жалобно скуля в покрасневшее ухо. Ласковый лунный цветок, умоляющий о большем. Слишком прыткий для девственника, слишком требовательный для невинного. Чану с ним неизменно тяжело, но так хочется оставаться в этом моменте вечно, пока их тела ещё так прижаты друг к другу, пока дыхания все ещё смешиваются, а губы сталкиваются, оставляя на губах капельки металлической крови. — Такой нежный- Ах, что мне с тобой делать? Глупая ведьма- Минхо всхлипнул, жалобно выгибая брови и пронзая Чана темными острыми безднами, что так сильно хотели его в себе утопить. Сейчас он был вовсе не против, если это поможет ему сохранить этот момент замороженным в вечных льдах. — Я- Ч-чан, я не- Мх- Чан шикает, качая головой и резким толчком выбивая из легких Минхо весь набранный воздух. — Все хорошо, ты отлично справляешься. Блядь- Набухающая головка члена отбивает прямо по дрожащему комочку мышц внутри, заставляя глаза закатываться в глазницы. Минхо хорошо. Лучше, чем он мог бы себе представить. С Чаном ему нравится, особенно когда он так нежничает, расцеловывая его шею, на которой алели плоды засосов и красовались еле заметные укусы, украшающие медный цвет кожи. Настоящее полотно, на которое художник накинул нужных красок.       У Минхо, наверное, плохая выдержка для первого раза. Ему тяжело, пусть и вместе с этим бесконечно хорошо. Ощущения раздирающие, но такие любовные, что ему бы хотелось не останавливаться так рано. Но собственный член болезненно пульсирует, пачкая напряженный живот и черную хлопковую рубашку, прилипшую к вспотевшей кожи. Его бёдра безбожно трясутся вокруг чужого торса, подталкивая Чана двигаться быстрее. Чуть резче, чтобы довести до того самого пика, который Минхо сейчас стал неожиданно необходим. — Чан- Чан-а, я- А-агх! Я, кажется- — Минхо еле мямлит, оцарапывая влажную шею. — Крис-…то-…фер. Зрачки опасно сужаются, когда безостановочно двигающийся таз резко замирает, входя так глубоко, что становится дурно. Минхо скулит и роняет мириады слез, впитывающихся в чужие острые ключицы. Чан тяжело дышит, толкаясь глубоко и до жути медленно. Раз. Два. Три. Его рука смыкается вокруг аккуратного члена, быстро надрачивая его, потирая головку и дразня гиперчувствительную уздечку.       Минхо скулит и просит ни то остановиться, ни то просто продолжать, не взирая на его мольбы. Чан двигает рукой активнее, подбирая нужный темп, синхронизируясь с собственными толчками. Еще немного.       Маленькая церковь наполняется оглушительными стонами, когда Минхо обильно кончает прямо в сжатый кулак Чана, содрогаясь на его большой груди. Его трясет, он жмется ближе, ищет укрытия от собственной уязвимости, пока охотник с гортанным хрипом изливается внутрь, стиснув зубы до пульсирующей боли в челюсти. Их тяжелое дыхание становится совсем единым, смешанным, пока они стараются прийти в себя, утопая в теплых объятиях.       Чан целует Минхо в макушку, успокаивающе гладит его по плечам, пытаясь сквозь прикосновения забрать весь стресс первого опыта, который он жадно присвоил себе. Это, наверное, неправильно, но им обоим было слишком хорошо, чтобы задумываться об этом прямо сейчас. Губы сталкиваются вновь, лениво сливаясь в поцелуе. — Ты в порядке? Что-то болит? Минхо отрицательно качает головой, сглатывая скопившуюся во рту слюну. — Нет. Я- Я в порядке. У ведьм хорошая регенерация, помнишь? — он слабо смеется, прижимаясь своим лбом к чужому. — Глупый. Прости, я не знаю, что на меня нашло. Как с цепи сорвался- — Белые ведьмы очень соблазнительны для тех, кому они нравятся. — Минхо тихо шепчет, не разрывая зрительного контакта. — Настолько, что сопротивляться не получается. Не простое желание, а скорее…нечто большее. Чан хрипло усмехается, поглаживая мягкие бока Минхо. — Звучит достаточно убедительно, чтобы я поверил. Наверное, так оно и есть. Минхо кивает, мелко целуя Чана в нос и резко болезненно выгибая брови, прикрыв глаза. — Прости за всё. За ложь, за боль, за то, что не смог рассказать сразу. Но я обещаю помочь Хёнджину. — он поджимает губы, рвано выдохнув. — Он будет в порядке. Чан переплетает их пальцы. Жмется ближе тоже, позволяя тяжелым векам наконец сомкнуться. — Я тебе верю, Минхо. Сейчас я тебе верю.

***

      Кованые петли старой рассохшейся двери жутко скрипнули. Чан толкнул её плечом, осторожно, словно боялся разбудить само здание, давно живущее своей собственной жизнью. Внутри лазарета висел плотный запах уксуса, медовых припарок и засохшей на бинтах крови. На узких деревянных койках лежали раненые — кто тихо стонал, кто безжизненно смотрел в потолок, пытаясь понять, сколько им еще осталось здесь. Но Чана волновал только один человек. Джинни.       Он лежал в отдельной комнате на широкой койке — бледный, неподвижный, с перевязанной грудью. За повязками скрывались рваные раны и сломанные ребра. Ему сильно досталось, так что было чудом, что он все еще мог дышать. Чан знает, что за это надо сказать спасибо Минхо, но прямо сейчас делать это как-то неловко. Они всего пару часов назад занимались сексом прямо в старой церкви, не зная стыда, а теперь даже за руки не могли взяться, словно избегая друг друга. Может, так оно и было.        Белая ткань бинтов уже забогровела от крови, и это заставило сердце Чана болезненно сжаться в который раз. Ему все тяжелее было находиться рядом с таким Хёнджином, ведь он знал его совсем другим — активным, жизнерадостным и здоровым. Сейчас же…перед ним был только сгусток боли, умоляющий о помощи.  — Его нужно… — Чан сглотнул, дрожащими пальцами сжимая изголовье кровати, будто то могло дать ему достаточную опору, чтобы сейчас не упасть. — Минхо. Ты- Ты ведь ему можешь? Минхо стоял позади — тихий, собранный, но взгляд у него был пронзительным. Его глаза — темные, глубокие — переместились на Хёнджина, и в них мелькнула боль. Не его собственная, чужая. Он делал всё, чтобы не показывать, как сильно переживает. Ведь Хёнджин — не просто напарник Чана. Он — его семья. И Минхо сделает всё, чтобы этой семье помочь.  — Конечно, — тихо ответил Минхо. Он снял свою кожаную накидку и закатал рукава черной рубашки. На нежной коже запястий проступили светящиеся символы, едва уловимые, как отблески луны на воде, что почтила небо и звезды своим визитом. Чан напрягся: он все ещё не мог свыкнуться с мыслью о том, что тот, к кому он прикасался губами, тот, с кем он делил смех, тот, кого жаждал и кого он взял — ведьма. Пусть и белая. Пусть и единственная, кого он не смог заставить себя ненавидеть, потому что сердце приказало любить. И сейчас…сейчас он больше не смел этого приказа ослушаться.       Минхо аккуратно приложил ладони к ране, вливая светящуюся энергию в мерно дышащее тело. Хёнджин вздрогнул во сне, его дыхание вдруг стало рваным, загнанным, словно в своей дреме он куда-то безостановочно долго бежал. Сзади послышались тихие, знакомые Чану, шаги. Элизабет здесь?  — Ты привел к нему ведьму? — девушка остановилась рядом с охотником, в удивлении вскинув брови. Её глаза впились в Минхо, словно желали испепелить. — Я же уже говорила тебе, Чан, что от него одни беды! Почему ты продолжаешь с ним водиться? Минхо не отреагировал, только сильнее прижал ладонь к коже, и свет под его пальцами усилился, заполняя собой мрачную комнату.  — Хватит. Можно потише? Ему нужен покой. — ровно произнес Чан. — А тебе нужно открыть глаза, — отрезала Элизабет и смело положила свою ладонь на его запястье, как будто имела право. Право на него. — Он ведьма, Чан. Как ты можешь держать его рядом с собой?  Минхо от её слов дернулся, уголки его губ опустились вниз. Почти незаметно, но Чан с его наблюдательностью, все же, заметил. И это его укололо. Ли больно. Больно в самом деле. И Бану больно вместе с ним, прямо глубоко внутри.  — Руку убери. — медленно произнёс он. — Я просто забочусь о тебе, — прошептала девушка одними губами, делая шаг ближе, почти прижимаясь боком. — Ты не понимаешь, он- Он ведь опасен. Почему ты не слушаешь меня?  Чан опустил на неё ледяной взгляд. — Элизабет, убери руку. Она отдёрнула пальцы — не потому что испугалась, а потому что в голосе Чана для нее не осталось и малейшей капли мягкости. Он был жестким. Металлическим, бьющим прямо по больному.        Минхо молчал. Только вот внутри него металась огненная ревность. Он пытался скрыть дрожащие пальцы, продолжая лечение. Пытался стиснуть зубы покрепче, чтобы не выпустить гнев. Потому что ведьма в ярости, даже белая, способна на самые страшные вещи, которые людям даже и в ужаснейших кошмарах не представляются.  — Я же просто пытаюсь помочь тебе, — процедила Элизабет тихо, так, чтобы только Чан слышал её злорадствующий шепот. — Он — беда. И эта беда отнимет у тебя всё, если ты не откроешь глаза.  Чан хотел ответить, но Хёнджин, до этого лежащий неподвижно, громко застонал, выгнувшись на постели до хруста костей. Минхо подался ближе, прижал обе ладони к сочащейся смолой ране, пытаясь всю ее себе забрать, превратив в поток светлой энергии. Его губы беззвучно шевельнулись — заклинание, мягкое, такое нежное и чувственное, как ветер ночи или давно забытая колыбельная матери, склонившейся над люлькой младенца. Свет проникал Хвану под кожу, стягивая края разорванной плоти, словно кто-то невидимой ниткой делал швы и стежки. Но за каждую крошку исцеления Минхо платил своей маной, состоящей из сока жизненной энергии, и Чан видел, как бледнеет его уставшее лицо, а глаза начинают стекленеть.  — Минхо, остановись. — сорвалось у него несдержанно. Ему было страшно.  Минхо даже не обернулся к нему— был весь погружен в работу. Элизабет же, все ещё не покинувшая комнату, прошептала, не скрывая своей ненависти к ведьмаку:  — Да ты только посмотри! Он же тянет с него энергию!  — Он спасает его, — прорычал Чан. И в этот момент Минхо содрогнулся — по его плечам прошла крупная дрожь, а зрачки сузились до точек. Его руки отпрянули от чужого тела, как от огня. Ком встал колючкой в горле. Чан метнулся к нему, хватая трясущиеся ладони, чтобы осмотреть их.  — Эй, Минхо, все хорошо? Ты в порядке? Тебе больно?  Минхо поднял взгляд, и то, что Чан увидел в этих глазах, ударило сильнее любого заклинания, зачитанного этими побледневшими губами: страх того, что он не сможет вложить достаточно своей силы, чтобы помочь, ведь раны Хёнджина были не простыми — в них проклятье лилось слишком явно, ударяя ведьмака током по пальцам.  — Я в порядке, — Минхо попытался улыбнуться, но голос дрожал. Какой же плохой лжец. — Просто...случай немного более тяжелый, чем я себе представлял. Обманчивый.  Чан развернул его лицом к себе, пальцами удерживая острый подбородок. — Пожалуйста, просто не смей делать ничего себе во вред. Умоляю, Минхо.  Они стояли сейчас слишком близко, дышали одним воздухом, что стал их общим, смешавшимся с не озвученными чувствами. Мир вокруг них, давно сошедший с ума, начал растворяться.  — Ведьма уже закончила? Я устала бояться за жизни мирных людей здесь. — бросила Элизабет с откровенным презрением.  Минхо тяжело вздохнул, пытаясь успокоить разбушевавшиеся нервы. Ему было всё труднее удерживать свои эмоции внутри, они все больше проскальзывали на его лице, отражаясь в идеальных чертах.  — На сегодня я закончил. Но понадобится заговорить его раны ещё несколько раз. Как я и сказал ранее, заклятие той…ведьмы…оказалось сильнее, чем я думал.  Хёнджин лежал тихо, его дыхание наконец выравнялось. Рана, пусть все еще и была на месте, но уже не выглядела настолько плачевно.  Минхо помог ему. Спас, ведь прогнозы были весьма неутешительными.        Чан заглянул Минхо в глаза, заправляя выпавшие пряди пшеничных волос за ухо. Пухлые губы украдкой коснулись уголка губ, оставляя фантомное тепло.  — Спасибо тебе. За то, что он может ровно дышать. За то, что он все еще со мной.  Минхо отвёл взгляд, чтобы скрыть вспыхнувший на щеках румянец. Он, тяжело дыша, прикрыл глаза, качая головой.       Чан же, чувствующий на себе лишний взгляд, медленно повернул голову к все ещё стоящей в комнате Элизабет, яростно сжимающей свой белый передник. В голосе его, когда он заговорил, чувствовалось ледяное спокойствие, пришедшее на смену пламенной ярости.  — Я думаю, что вам, Элизабет, пора нас покинуть.  Она застыла, посмотрела на Минхо так, будто уже вынесла ему смертный приговор, который самолично собиралась претворить в жизнь. Минхо сделал шаг назад, почувствовав приступ тошноты, застрявший в глотке от того, сколько ненависти было во взгляде столь юной девушки. И он ненавидел это тоже. Ненавидел, что не имеет права на Чана прямо сейчас, потому что слишком уязвим для гнета чужих негативных эмоций.  — Мне- Мне нужно выйти подышать. — тихо сказал он, избегая чужого взгляда. И он ушел, потому что оставаться здесь ему, пока она рядом, стало более невыносимо.  А Чан остался. Просто стоял, как идиот, чувствуя, как за Минхо закрывается дверь, и вместе с ним исчезает и тепло, которое так сильно согревало окоченевшее тело в эту холодную ночь. Но Чан знал — это только на время. Ведь для себя он уже давно понял: отпустить Минхо он теперь не сможет.

***

      Прошло несколько мучительно долгих дней. Запах крови всё ещё висел в воздухе — уже не такой резкий, не свежий, но достаточно сильный, чтобы напоминать Чану о том, что Хван всё ещё был уязвим. Его пальцы скользнули по краю перемотанной раны на груди Хёнджина, проверяя повязки. На удивление, на них не было ни капли крови, что раньше хлыстала из него с опасной периодичностью.        Джинни даже во сне хмурился, словно его сознание всё ещё продолжало сражаться. Словно он все еще был там — в том темном лесу, где свои корни сквозь его плоть пускала черная ведьма. Лицо бледнее льда в северных землях, тон его совсем стал серым. Пальцы — холодные. Чан накрыл их своей широкой ладонью, сжимая, пытаясь согреть. Впервые за долгое время он позволил себе слабость: капли тревоги выступили на ресницах, срываясь с них вниз и впитываясь в смятые простыни. Сзади послышались слишком тихие, осторожные шаги. Чан мгновенно напрягся, рефлекторно потянувшись к кинжалу, висящему на поясе. Посмотрев себе за плечо, он увидел Минхо, что слабо улыбнулся ему, медленно подходя ближе.  — Пришел провести ещё один сеанс лечения. — его голос звучал почти неслышно, будто вся сила уходила на то, чтобы стоять и не шататься. Белые волосы упали ему на глаза, но Чан и без того знал — там сейчас было слишком много эмоций и боли. — Спасибо. Если бы не ты…он бы вообще вряд ли выжил.  Тон Чана звучал раздраженно. Он злился — не на Минхо, а на самого себя. За то, что позволил себе быть слабым. За то, что сейчас Хёнджин был в таком состоянии. Можно ли было всего этого избежать? Он не был уверен.        Минхо, заметив напряжение меж чужих темных бровей, вытянул ладонь — над ней медленно вспыхнул мягкий белёсый огонёк, не яркий, а словно сотканный из осколка, отколовшегося от луны. Атмосфера мгновенно потеплела, а негативные мысли начали стремительно отступать, испаряясь в воздухе. Чан по привычке отпрянул чуть назад, передергивая плечами.  — Это просто свет, — мягко сказал Минхо, не двигаясь ближе. — Он помогает прогнать недобрые мысли.  Чан лишь кивнул, облегченно выдыхая. Он внимательно смотрел, как Минхо садится на край кровати, касается ран Хёнджина — так осторожно, медленно, словно боясь разрушить ледяную фигурку, таящую даже от легкого прикосновения. Свет лег на скрытую бинтами кожу, рана начала затягиваться быстрее, дыхание юного охотника начало выравниваться, становясь почти бесшумным. Минхо впервые за всё время позволил себе чуть выдохнуть. Это был не триумф, не победа, а лишь небольшое облегчение, которое он испытал, почувствовав, что чернота заклятия наконец начала поддаваться и отступать. Чан же…лишь молча наблюдал: за каждым моментом, каждым движением и каждой эмоцией. — Ты когда-нибудь расскажешь мне всю правду? — спросил он. Голос был не шибко уверенным, но требовательным. Пусть и беззлобным.  Минхо не поднял взгляда. — Если ты захочешь слушать. — А если нет? — Тогда всё, что я делаю и говорю, будет для тебя ложью.  Тишина упала тяжёлым грузом. Чан подошёл ближе, настолько, насколько позволяла сгустившаяся атмосфера.  Минхо поднял глаза — и охотник словно ударился о них, как о ледяные скалы: они были слишком честными, слишком глубокими, слишком...опасными для открытого настежь сердца. — Мне все ещё тяжело, потому что ты- Ты скрывал от меня что-то настолько…важное. — Я боялся. — еле слышный шепот, такой больной.  Секунда. Две. Дыхание Чана сбилось. Он чувствовал, как пространство между ними дрожит — не от магии, а от смешавшихся в воздухе чувств.  — Ты не причиняешь людям вреда. — Чан произнёс осторожно, будто проверяя. — Верно, — Минхо покачал головой. — Я не такой, как они. Я люблю людей, даже если они меня — нет.  «Белая ведьма». — Тогда почему ты здесь? Среди тьмы? — Потому что любой тьме нужен свой свет, чтобы сохранить равновесие.  Минхо всегда держался спокойно, ровно, но сейчас в нём что-то пронзительно громко треснуло. — Если бы меня здесь не было, то и нас — тоже.  — Минхо. — его голос дрогнул так, как никогда не дрожал даже на поле боя, в самом разгаре. — Нет. Нет, я- Мне нужно выйти- Но Чан поймал его за запястье, не позволяя даже на миллиметр сдвинуться с места.  — Не уходи. Пожалуйста.  Минхо замер, горько усмехаясь.  — Даже если я ведьма? — Даже если весь мир будет против тебя.  Минхо сделал вдох — дрожащий, беззащитный. Мимолетно коснувшиеся друг друга пальцы переплелись, растекаясь по коже общим теплом.  — Ты останешься здесь, — тихо сказал Чан. — Возле нас. Возле него...и возле меня. Может быть, только сегодня Минхо наконец понял, что он действительно кому-то нужен. 

***

      Прошло доброе количество времени. Теперь все было иначе. Хван — живой, бодрый и снова спорящий со всем городом о том, какой он великолепный и неуязвимый охотник. Все, казалось бы, начало налаживаться. Но черные ведьмы…они никуда не делись. Все еще были здесь, скрываясь в тени.  И когда на старой колокольне забили тревогу — троица оказалась первой, кто сорвался с места. А, быть может, и вовсе единственной.  — Деревня на южной окраине. Кто-то пропал! — коротко сообщил им гонец. Чан проверил арбалет и револьвер, кинув взгляд на Минхо: уверенный, доверяющий и полный любви. Ведьмак же коснулся его плеча — искорка магии пробежала по коже, усиливая реакцию, зрение, дыхание. Прибавляя сил телу, напитывая силой лунного серпа.  Хенджин на такие воркования лишь хмыкнул.  — Ну всё, вы двое, заканчивайте флиртовать, пока мы не прижучим этих тварей! Сила любви ещё никому не помогла спасти свои задницы, знаете ли!  Чан усмехнулся, медленно и очень демонстративно переплетая их с Минхо пальцы. — Ничего не могу обещать. — сказал он, и Хёнджин театрально закатил глаза, качая головой.  Южная окраина оказалась тёмной, слишком тихой. Ведьмы их ждали, не издавая ни звука. Все трое двигались быстро, как единый механизм, деталями которого они являлись. Сквозь ветви вырвался всполох высокого чёрного пламени. Минхо вскинул ладонь; свет поглотил тьму и, обернувшись острым длинным лезвием, отразил её обратно, попадая прямиком в завопившую ведьму. Хенджин прикрыл их с фланга, пока Чан метко стрелял из арбалета. И каждая стрела находила свою цель.  — Ещё двое! — крикнул Чан. — Вижу! — Минхо сжал пальцы, и свет разорвал появившуюся прямо перед лицом тень на части. «Белая ведьма» — теперь это звучало не как обвинение, а как гордое знамя, которое Минхо носил с собой, точно талисман. Еще одна тварь была с его помощью повержена.  Оставшаяся ведьма — главная — бросилась на них с истошным визгом. Чан встретил её серебрянными пулями. Но она, слишком мощная и быстрая,  пыталась разорвать ему горло магией, но Минхо, появившийся прямо перед ней, светом взорвал ослепительную вспышку перед её лицом. И когда тьма рассеялась — ведьма лежала мёртвой. Минхо почти рухнул на колени, чужая магия выжигала все его силы. Чан, как всегда вовремя, подхватил его на руки, разглядывая побледневшее от иссякнувших сил лицо.  — Ты в порядке? — Буду, если продолжишь вот так меня держать. —прошептал ведьмак, с очаровательной улыбкой уткнувшись Чану в шею. Охотник улыбнулся, редкой, по-настоящему тёплой, улыбкой. — Всегда. Он наклонился, чтобы поцеловать его сладкие губы, мягкие и чувственные. Без спешки, медленно и глубоко. Безмолвное признание было зашито в каждом касании.  Хёнджин присвистнул.  — Голубки. Хватит уже! Я голодный до жути, а ещё хочу спать. И, может быть, совсем немножко завидую, но вам знать не обязательно!  Минхо лишь тихо рассмеялся, обнимая Чана за шею и втаскивая в новый страстный поцелуй.        Позже в таверне, у огня, они сидели втроём — семья, созданная не кровью, а выбором и боем. Построенная на доверии и искренности.        Хёнджин рассказывал байки, преувеличивая собственный героизм, горожане подслушивали, а дети заглядывали с восхищением в окна, пытаясь разглядеть, о чем же так увлеченно переговариваются взрослые.        Чан держал руку Минхо под столом — нежно, уверенно, поглаживая острые костяшки большим пальцем. Минхо иногда поднимал на него взгляд, в котором больше не было той боли. Только  бесконечно яркий свет и спокойствие, которыми преисполнен был и сам Чан.  — Знаешь, — Бан шепнул, тихо, только для него. Для них. — Ты ведь самая настоящая угроза. Минхо слегка вздрогнул, нахмурив брови, но Чан продолжил: — Угроза моему одиночеству. Минхо рассмеялся, прикрыв заслезившиеся глаза.  — Дурак. Люблю тебя!  — И я тебя люблю, мой лунный.        За окнами ночь снова сгущалась, но теперь тьма знала наперед: в городе есть те, кто встретит её с распростертыми объятиями и запасом оружия. Охотник и белая ведьма. Враги по природе, но выбором — любимые. И это был не их конец. Это было их начало.