Ценою жизни

      Я вижу во сне красивую смерть, где синим огнём, ты будешь гореть       Огонь был красным. Объятый пламенем город умирал, дрожал в агонии и стремился забрать с собой в иной мир как можно больше невинных людей. Бонапарт усмехнулся. Если невинными можно назвать оккупантов, мародёров и поджигателей, составляющих теперь основное население Москвы. Но сейчас было не время для философии, хотя, возможно, и последняя для неё возможность. С трудом вырвавшись из осаждённого пламенем Кремля, офицеры с надеждой смотрели на Наполеона и нескольких проводников, знающих город. Однако ориентироваться в этом океане огня было невозможно, и император французов начинал чувствовать некоторую растерянность. Точнее, он чувствовал её все последние несколько дней, с того момента, как не обнаружил в древней столице ни одного парламентёра. Но тогда ещё можно было ждать, отдавать приказы армии, удивляться и восхищаться этим городом, соединявшим в себе и Европу, и Азию. Можно было назначить своего губернатора. Можно было осматривать достопримечательности Кремля и устраиваться на ночь в богатых удобных комнатах. Можно было обдумывать дальнейшие планы: будь то заключение мира или поход на Петербург или на Калугу.       Сейчас же всё это было в прошлом. Осталась только растерянность, постепенно перераставшая в ступор. Однако она могла стоить жизни и Наполеону, и его сопровождающим. Единственное, что он понимал, теперь, когда все планы обрушились, подобно одной из охваченных огнём жалких деревянных лачуг, а будущее было так же туманно, как задымлённый воздух, — надо двигаться. Оставаться на месте подобно смерти. Но всё вокруг было похоже на огненный лабиринт, в котором стенами служили пылающие здания, вместо потолка — бушующее, мечущееся из стороны в сторону от порывов ветра пламя, а пол был вымощен тлевшими и пылавшими головешками, раскаленными угольями и горячей золой. И никакого выхода из этого ужасающего огненного потопа было не найти.       Наполеон не горел желанием умирать вот так, в чужой стране, окружённый церквями чужой веры, под стенами чужой резиденции, в городе, который его жители собственноручно превратили в ад. Более того, ему впервые за долгое время стало по-настоящему страшно. Захотелось помолиться, так, как в детстве, ещё до кадетской школы, когда его вера не была подорвана аргументами разума. Захотелось спастись.       Но единственный человек, кто подобно Ариадне мог бы вывести его из огненного лабиринта, в который превратился дом его царственных предков, был сейчас далеко и, кажется, не желал протягивать спасительную нить.       Сколько длилось навсегда? Любовь короче, чем война       Не то чтобы он на это надеялся. Надеяться вообще было не в его характере, среди собственных придворных он был известен кратковременностью своих душевных движений. И Наполеон действительно предпочитал размышлять, нежели предаваться чувствам. Во всех случаях кроме этого.       Вероятно, дело было в том, что против северного сфинкса потуги разума были бессильны. Он весь будто состоял даже не из чувств — из эмоций, и каждая вызывала сомнения в своей искренности. И невольное восхищение тем, как ловко он управлялся с чужими переживаниями и слабостями.       A-le-xan-dre       Право обращаться к нему, с рождения предназначенному править, по имени, будоражило кровь. А смотреть, как он разыгрывает спектакль, искусно очаровывает и расчётливо гневается, Наполеону, тоже не чуждому любви к театральным эффектам, доставляло истинное удовольствие.       Позднее, уже на острове святой Елены, Наполеон и московский пожар тоже назовёт величественным и ужасным спектаклем. Очевидно, до конца жизни всё, связанное с Александром, будет напоминать ему о храме Мельпомены.       И тогда, в их первую встречу, Наполеон взлетел на качающиеся на воде подмостки с готовностью принять участие в представлении, и Александр его не разочаровал.       — Я так же, как и вы, ненавижу англичан и готов вас поддерживать во всём, — такими были его первые слова сразу после крепкого рукопожатия и приветственных объятий.       — В таком случае, мы сможем договориться, и мир будет заключён, — отвечая, Наполеон едва не выдал себя лукавой усмешкой. Конечно, он не поверил ему ни на миг. Но в тот момент показать это значило отпугнуть от себя всю российскую делегацию, а в его планы не входило наносить оскорбление русскому императору. По крайней мере, так сразу.       Александр же, вероятно по неопытности, эмоций скрыть не сумел, и его глаза загорелись почти не сдерживаемым любопытством. Только позже, после нескольких часов общения Наполеон догадался, что в тот первый момент царя поразил его сильный итальянский акцент. С завистливым восхищением Наполеон заметил, что французский Александра звучит намного чище и изящнее, чем его собственный.       Слово изящно вообще очень хорошо подходило российскому императору. Изящно выглядело его тело, по сравнению с тучным коренастым Наполеоном, изящны были его манеры, словно у самого любезного из парижан. Он изящно произносил свои уклончивые и расплывчатые речи. Каждое его слово можно было понять по-разному. Всего несколько раз на протяжении двух часов их первой беседы Александр говорил уверенно и прямо: и всякий раз это были слова в поддержку Наполеона. «Я согласен с вашей политикой». «Вы во всём правы». «Россия поддержит вас». Но на самом деле в этом не было ни капли правды, и стоило Наполеону, весьма, однако, польщённому, углубиться в обсуждение деталей, сразу выяснялось, что здесь и здесь нужно сделать по-другому, тут Наполеон неправильно понял, а решительные слова «я согласен на всё» следовало трактовать иначе, не столь однозначно, и вообще всё не так просто, и от Франции тоже требуются некоторые уступки.       Наполеон чувствовал, что тонет в этих переговорах, словно в болоте. В точности такого сравнения он убеждался каждый раз, когда утыкался взглядом в тёмно-зелёный мундир Александра. Но потом он поднимал взгляд выше, сосредотачиваясь на блестящих ласковою покорностью глазах императора, и обсуждение продолжалось.       Впоследствии Наполеон считал, что Тильзитский договор был одним из самых сложных в его карьере. Казалось бы: ты победитель, повелевай побеждёнными, как тебе вздумается, что может быть легче? Они полностью в твоей власти и ничего не могут ни возразить, ни противопоставить. И с прусской четой так и было. Но Александр... Он не оспаривал своё поражение. Но не лебезил с жалкой лестью, а упоминал об этом спокойно, даже с достоинством. Великодушно сдался на милость победителя. И это доставляло удовольствие Наполеону куда больше, чем насквозь фальшивые речи царя. Но это же инстинктивно не давало ему творить произвол. Очевидно, в этом раунде Александр взял верх.       Губы и волосы, форма носа       Талия, грудь, стрелки и мушка       Мне помогают решать вопросы       Те, что не сможет решить дурнушка…       Обдумывая потом условия этого мира (точнее, размышляя, как не повторить такой ошибки дважды), Наполеон пытался проанализировать, чем же Александр его очаровал. Неприкрытым кокетством? Но королева Луиза делала то же самое, и в её исполнении всё скользило по Наполеону, как по вощёной холстине, вызывая у него лишь презрение и насмешки. Конечно, его поразило, что с ним беззастенчиво флиртовал мужчина. Обычно мужчины, удостоенные внимания Бонапарта, восхваляли его. Или давились ненавистью и заталкивали её обратно в свои лживые глотки, опасаясь разозлить повелителя Европы. И только Александр как будто пытался затащить его в постель.       Это было неожиданно. Смело. И даже дерзко. Но интересно. И это сбивало с толку. Наполеон точно знал, что ухаживания за Луизой обошлись бы ему слишком дорого. Ему доносили, что от связи с ней отказался и сам Александр во время посещения им Пруссии (эти сведения, конечно, не мешали Наполеону подкалывать королеву и доводить Фридриха-Вильгельма до белого каления намеками на влюбленность его жены в российского императора). Но если максимум, что Луиза осмелилась бы потребовать в обмен за ночь — Магдебург, то с Александром ставки наверняка были бы выше. Наполеон, размышлявший об этом в кровати перед сном, усмехнулся. «Были бы». Его поразило, с какой лёгкостью его мозг смирился с такой возможностью и рассуждает теперь как будто всерьёз. Хотя, если Луиза — красивейшая из женщин, то Александра по праву можно было бы назвать красивейшим из мужчин. Если бы это было приемлемо — делать такие комплименты другому императору.       Несмотря на сильнейшее смущение, которое Наполеон неожиданно для себя самого начал испытывать при мыслях об Александре, его мозг оставался острым инструментом, продолжавшим свою работу несмотря (а может и вопреки) чувствам хозяина. Так, в ночь перед встречей, которую Наполеон запомнит на всю оставшуюся жизнь, он вдруг подкинул ему задачку: а что если царь — подобно Цезарю — захотел стать царицей Вифинии? И что он возьмёт взамен?       «Внемлите мне: могу равенство       Меж вас и мной восстановить.       В моей любви для вас блаженство,       Блаженство можно вам купить:       Кто к торгу страстному приступит?       Свои я ночи продаю.       Скажите, кто меж вами купит       Ценою жизни ночь мою?»       Вечером следующего дня Бонапарт, весьма взбудораженный собственными же мыслями, поднялся на второй этаж дома, который занимал Александр. Как и в предыдущие ночные встречи, он пришёл пешком, один, без свиты и без стражи. Но сегодня он был настроен более решительно и вместе с тем сильнее волновался. Ещё днём, во время манёвров он залюбовался тем, как плотно обтянутые белыми кожаными штанами бёдра Александра тёрлись о седло при неровной поступи лошади… Вверх – вниз. Ему казалось, что задержись он взглядом ещё на мгновение, то даже сможет разглядеть очертания… Но это было бы неприлично, а подступающее к щекам смущение грозило выдать образ его мыслей. В общем, он решил, что вечером, когда они останутся одни, он точно выяснит, является ли поведение Александра намёками на желание… иметь связь с Наполеоном.       Странно, но храбрый император французов даже в своей голове не мог внятно произнести, о чём же он собирается поговорить с Александром. Это было плохим знаком. Никогда раньше он не терял самообладание настолько сильно всего лишь из-за размышлений о плотской любви.       И вот теперь он вошёл в комнату Александра, а тот, очевидно ждавший его за столом с разложенной на нём картой, поднялся ему навстречу. Приветственные объятья, какой-то обмен любезностями, который мозг Наполеона успешно проигнорировал, занятый ощущением чужих рук, касающихся его предплечий и лёгким цитрусовым ароматом, исходящим от белоснежной кожи на чужой шее. После этого Александр вернулся обратно к столу и, кажется, что-то спросил. Наполеон машинально кивнул. Александр мягко улыбнулся, никак не комментируя задумчивость своего визави, и галантно наполнил вином два стоящих рядом с картой бокала. Это заставило Наполеона очнуться от своих мыслей (мыслей ли?) и с подозрением поднять глаза. В каждую их вечернюю встречу до этого они пили чай, причём приносимый слугами. То, что сегодня чай оказался заменён вином, а слуги вообще отсутствовали в обозримом пространстве, очевидно, что-то значило. Быть может, с внезапно забившимся сердцем подумал Наполеон, Александр тоже решил форсировать события?       А тот, тем временем, уже взял свой бокал и с лёгкой улыбкой на губах, начал щебетать что-то про мир. Вечно хмурого Наполеона сбивала с толку эта манера постоянно улыбаться и любезничать, хотя Александру, в совершенстве овладевшему этими навыками, всё перечисленное, безусловно, безумно шло. И за его улыбкой, каким-то образом отражавшейся даже в глазах, Наполеону наблюдать нравилось, но вот разговор о мире хотелось прервать. Во время этих переговоров тет-а-тет он и так уже умудрился отдать слишком многое, хоть и пока только на словах. Турция. Персия. Финляндия. Но всё это ещё можно было посчитать мелкими подачками, сделанными хоть из вежливости, хоть из личного расположения. Но что Наполеона по-настоящему выводило из себя, так это упрямое сопротивление Александра в вопросе Пруссии. Быть может, он оказался восприимчив к чарам королевы Луизы? Это было бы прискорбно. Но никаких других причин, чтобы адекватному человеку хотелось видеть на карте Европы это мерзкое пятно, эту проклятую страну, Наполеон придумать не мог. И, несмотря на всё отвращение к ней, после недели, проведенной в переговорах с Александром (и под постоянным давлением Талейрана, убеждавшего действовать мягче) Наполеон уже был готов уступить. Например, оставить Фридриху-Вильгельму Бранденбург. Или Померанию. Наполеону даже хотелось сделать именно так, чтобы посмотреть на разочарованные лица прусаков, потерявших целую страну. Однако Александр ласково, но непреклонно продолжал убеждать — уговаривать — иногда почти умолять его пощадить этот подлый народец.       Вот и теперь он снова наполнил их уже не в первый раз опустевшие бокалы и опять завел всё тот же разговор. Но в этот раз Наполеон решил, что с него всё-таки хватит и, залпом опустошив бокал (Александр, почему-то взявший на себя эту обязанность, отвлёкся на его обновление и на секунду замолк), проговорил:       — Не в упрёк вам, но почему из всех интереснейших тем, которые мы могли бы обсудить наедине, вы снова выбрали судьбу этого противного государства, если его вообще можно так называть? Неужели вам мало того, что я пригласил прусскую чету на эти переговоры? Разве вас самого не тяготит необходимость терпеть их общество во время обедов? Мне казалось, что мы...       «...Понимаем друг друга».       Наполеон осёкся. Сказав это, он бы выставил себя на посмешище. Очевидно, это не так, иначе его руки от волнения не вспотели бы столь сильно, пока он поднимался сюда. Наполненные нелепой ревностью слова о королеве Луизе он поспешно проглотил, потому что увидел, как изменилось лицо Александра от этой внезапной тирады. Он не перестал улыбаться, но растянутые уголки губ слегка задрожали, будто утратив уверенность в уместности этой улыбки. Заметив, что Наполеон уставился на его губы, Александр слегка прикусил нижнюю и тут же отвёл взгляд. Воцарилась неловкая тишина. Наполеон чувствовал, что должен что-то сказать, но не знал, что и зачем, ведь он действительно просто выразил свои мысли. Сосредоточиться на разговоре мешало и наполовину отвёрнутое лицо Александра. Наверное, с какой-то странной грустью подумал Наполеон, теперь в его глазах нет прежней теплоты, гадать о природе которой было очень приятно.       — Если вам настолько не нравится обсуждать Пруссию, — Александр украдкой посмотрел на Наполеона и тот нарочито поморщился, как бы показывая, что даже само это слово вызывает в нём раздражение, — то, быть может, нам стоит прийти к окончательному решению и закрыть эту тему сегодня?       Наполеон ответил сразу, не раздумывая, потому что если и было для него сейчас что-то важнее, чем Александр, то это прусский вопрос.       — Будь моя воля, мы бы о Пруссии вообще не говорили и вы это знаете.       Александр возмущённо развернулся:       — Да, потому что её бы уже не существовало!       — И почему вас это не устраивает?       Вместо ответа Александр нахохлился и опустил взгляд. Через несколько долгих секунд, наполненных тягучим молчанием, он аккуратно стрельнул глазами в Наполеона, но тот на эту безмолвную просьбу сменить тему не поддался, наоборот уставился на него ещё более хмуро. В игру с показательным недовольством могли играть двое. Тогда Александр снова отвёл взгляд и с напускной досадой сложил руки на груди, демонстрируя, как его огорчила несговорчивость Наполеона. Тот же, разглядев под этим невинным спектаклем отсутствие аргументов, ринулся в атаку.       — Напомню вам, что ваша царственная grand-mère поступила также с Речью Посполитой.       Александр горько усмехнулся. Наполеон, давно отметивший, его болезненную реакцию на любое напоминание об августейших родичах, осёкся и даже не обратил внимания на оскорбительный подтекст в следующей фразе Александра:       — И вы хотите повторить её славу? — Александр поднял глаза (с него как-то разом слетела вся театральность, уступив место серьезности, хотя, возможно, это просто был её новый уровень). Он поймал взгляд Наполеона и продолжил: — Или, быть может, это мне стоит напомнить, что именно вы теперь пытаетесь возродить это несчастное растерзанное государство? И зачем?       Эта тема для разговора не пришлась по вкусу уже Наполеону. Всё-таки Александр прав, зря он этой ночью помянул Екатерину Великую.       — Не стоит. Я вам уже много раз говорил, что ни о каком возрождении Польши речи не идёт, — сухо парировал он. — И герцогство никогда не будет претендовать ни на Краков, ни на Галицию, ни на Вильну.       — Охотно верю, — Наполеон готов был поставить половину своей гвардии на то, что это едкий сарказм, но тут губы Александра раздвинулись в нежной улыбке, и искренность его слов вдруг показалась неоспоримой.              Не тебе, тогда никому — лучше я пропаду в дыму              В 1809 году в состав Великого Герцогства Варшавского вошли Краков и Галиция. А ровно три месяца назад армия Наполеона заняла Вильну. А он так и не понял, была ли в тех словах Александра хоть капля честности. Но это же и не важно, верно? В конце концов, главное — что он соблюдает договоренности, а верит или нет в свои же слова о дружбе и любви — не суть.       Правда, никакие договоренности он тоже не соблюдал. А теперь ещё и... Наполеон попытался оглядеться, но из-за дыма всё равно не увидел ничего, кроме горящих силуэтов домов. Один из проводников (до того, как они разминулись) кричал, что нужно прорваться к реке. Что ж, Наполеон надеялся, что у остальных дела идут удачнее. Хотя, это мнимое благородство не имело смысла. Что будет с великой армией, если он здесь погибнет? Она просто перестанет существовать. Наполеон отчётливо осознавал, что, несмотря на своё долгое правление, так и не сумел создать систему, которая бы функционировала без него. Он старался обезопасить свою милую Францию хотя бы от военных столкновений в будущем. Именно для этого и нужно было закончить войну в Испании, разгромить Англию и ослабить Россию, противопоставив ей возрождённое польское королевство. Тогда можно было бы со спокойной душой передать страну сыну. И всё было бы хорошо.       Но жизнь, кажется, была не согласна с его планами. Испания сопротивлялась, Англия скользкой змеёй выворачивалась из расставленных ловушек, не желая ни погибать, ни подчиняться, а Россия... Недруги часто говорили про Наполеона, что он принимает желаемое за действительное. Так вот, по сравнению с русскими он был махровым реалистом. Каждый из них будто пребывал в мире грёз. Наполеон, слегка осведомлённый о настроениях среди русских, не находил слов всякий раз, когда пытался их понять. Россия, вопреки всем своим поражениям, явно претендовала на мировую гегемонию. Но при этом самый осуществимый вариант — разделить мир между двумя цезарями, вызывал в ней сильнейшее отторжение. И Наполеон полагал, что дело здесь не только в конкретно его личности. Как бы то ни было, каждый из русских будто бы только и делал, что старался сорвать мир между Россией и Францией. Раньше Наполеон и действия Александра оправдывал этим давлением извне, но тяжёлое путешествие по России, половину из которого он провёл в лихорадке, кажется, подарило ему мудрость. Трудно было это признать, но Александр оказался просто ещё одним русским с великодержавными амбициями. Он использовал Наполеона, но это для политики было как раз нормально. Ненормальным было то, что Наполеона накрывало эмоциями от одной только мысли о том, что Александр всё это время мог его ненавидеть.       Не хотелось в это верить и, вместе с тем, разве не было это очевидно теперь? Он нарушил все правила цивилизованной европейской войны с единственной целью: пойти наперекор Наполеону. Он не хотел покориться и заключить ещё один мир, полагая, что это пошатнёт репутацию России. Александр разрушал свои же города, убивал своих и чужих людей, был готов пойти против своих личных желаний и даже уничтожить столицу. И ради чего? Наполеон был уверен, что из гордости. Советники подсказывали, что поступи Александр иначе — его могли бы свергнуть или убить. Но не он ли рассказывал в Тильзите, как тяготит его управление этой огромной холодной страной? Наполеон думал, что сам скорее бы отрёкся, чем обрёк Францию на такое — и эта мысль его уязвляла. Быть может, наследственный монарх действительно мыслит не так, как коронованный выскочка?       Эти размышления разозлили его, и он стал ступать быстрее, позабыв об осторожности. Очнулся только, когда почти утонул в пламени. Торопливо огляделся, не отнимая от лица руки, облаченной в когда-то белую перчатку, и понял, что забрёл в тупик. С трёх сторон над ним бушевала стихия, и Наполеон почувствовал себя в пасти у дракона. Вдруг спереди раздался хлопок. Его звук был тихим, почти не слышным за треском пламени, но Наполеон всё же обратил на него внимание. Ещё вчера ему сообщали, что русские не только поджигают город, но и заминировали многие дома. Кто-то говорил, что минирован даже Кремль, но к этому Наполеон отнёсся с улыбкой недоверия. Теперь же он не был так уверен, что русские не способны и на такое. Но эта мысль промелькнула и скрылась, а Наполеон, прихрамывая на левую ногу, попятился назад. Если бы сейчас кто-то заглянул в его глаза, он мог бы разглядеть в них животный страх. Человек, чьим призванием была война, который сталкивался и с чумой, и с голодом, а смерть почитал за своего давнего знакомого, он внезапно осознал, что не может противостоять стихии. Что он всего лишь человек.       Стена обрушилась, когда он уже был за поворотом и искал другой путь к спасению. Взметнувшиеся искры в нескольких местах прожгли и так уже почти истлевшую одежду, а поваливший дым заставил на несколько секунд зажмуриться. Обожжённая кожа ныла, идти, перешагивая через множество валявшихся на земле горящих обломков и держать глаза открытыми, вопреки вихрившемуся вокруг пеплу с каждой секундой становилось всё тяжелее, и Наполеон понял, что ещё чуть-чуть и для него всё закончится навсегда. Ну, хотя бы не в плену у англичан. Всё-таки, несмотря на озлобление последних дней — месяцев — лет как место и причину смерти он бы предпочёл Россию — русских — российского царя вместо продрыглой Англии. Наполеон, конечно, не верил, что поджечь Москву приказал сам Александр (как он продиктует через несколько дней: «Если бы я предполагал, что подобныя вещи делаются по приказанию Вашего Величества, я бы не стал писать этого письма, но считаю невозможным, что с Вашими принципами, Вашим сердцем и прямотой Ваших взглядов Вы приказали такия безумства недостойныя Великаго Государя»), но его не оставляла мысль, что в его гибели здесь, в горящем чреве этого чёртового города, всё равно есть косвенная вина Александра. Злой иронией теперь показались Наполеону его же собственные мстительные слова об уничтоженном пожаром Смоленске. Второе извержение Везувия происходило не тогда, а сейчас, и его, ещё несколько дней назад насмехающегося над чужими страданиями, провиденье будто специально поместило в самый центр разворачивающейся катастрофы.       Дышать становилось всё тяжелее. Наполеон и до этого весь последний месяц чувствовал себя нездоровым. Постоянно кололо в боку, из-за боли он почти не мог спать, а в груди что-то скреблось и чесалось, с хрипами вырываясь наружу. «Сорок лет есть сорок лет» — как он шутил в письме к Жозефине ещё четыре года назад. Теперь же, наглотавшись ядовитого дыма, он ощутил, что задыхается. Ткань одежды болезненно тёрлась о кожу внезапно ставшую слишком чувствительной, ныли виски. Хотелось застыть на месте и никуда больше не идти. Наполеон остановился всего на секунду, сделал глубокий вдох, попытавшись успокоиться, и обессилено прикрыл почему-то мокрые глаза. Но когда он открыл их — мир изменился. Он больше не слышал свирепого завывания огня. Оно не исчезло, нет, просто отдалилось на задний план. Но и тишиной это мог бы назвать только человек, никогда не слышавший тишину. Рев пламени сменился шумом воды, только вот, это была совсем не спасительная река, а что-то гораздо более пугающее. Однако более всего встревожили Наполеона не изменения в слухе, их он почти не заметил. Мир сузился до одной точки впереди — чёрного провала чужого окна, но даже и его Наполеон не мог разглядеть отчётливо. Всё расплывалось перед глазами и, даже смахнув неожиданные, но, видимо, давно выступившие слёзы, он не рассмотрел большего. Сделал шаг вперёд, потом другой, решив, что дело в расстоянии и нужно только приблизиться, чтобы увидеть всё как раньше. Но движения давались с трудом и, только почувствовав собственный резкий вдох и лихорадочно замершее сердце, он ощутил, что падает. То ли споткнулся, то ли подвела раненная нога. Колени и кожу ладоней пронзила боль, а изо рта вырвался последний жалобный вскрик. Сдавшись, он с облегчением прикрыл глаза, уплывая в спасительную темноту. Но перед тем, как он погрузился в неё навсегда, перед его глазами промелькнула красная нить. Или, быть может, это был только отблеск незатихающего пожара.              И будет гром, кислотный ливень, ядовитый мрак,       Когда в тебя влюблялась, было всё примерно так              Тот первый вечер Наполеон помнил только обрывками. Оказалось, что замена чая на вино была тактическим ходом, но он осознал это, уже изрядно захмелев. Вероятно, ему, увлечённому серией споров (почему-то именно сегодня они не могли достигнуть консенсуса ни по одному вопросу) следовало лучше контролировать, что и в каком количестве он пьёт. Но душная комната посреди летней ночи так и подталкивала утолять жажду снова и снова. И снова. И вино из старого доброго знакомого вдруг превратилось в змея-искусителя. А Александр, тоже ощутимо расслабившийся от алкоголя и даже приобретший лёгкую игривость, вместо того чтобы помочь падающему в бездну опьянения Наполеону, только сильнее толкал его вниз. Ведь нельзя было не разбавить вином его мягкий, слегка расфокусированный взгляд, ласкавший то губы Наполеона, то его нос, то щеки. Он то поднимался к волосам и тогда Наполеону нервно хотелось их пригладить, то опускался к подбородку и дальше к шее и внезапно начинавшим жать верхним пуговицам. Наполеону казалось, что всё его лицо опутано паутиной нежности. Не задетыми оставались только глаза. Почему-то смотреть в них Александр настойчиво избегал.       Это вызвало в Наполеоне подозрения и тревогу. Мысли, что Александр притворяется даже сейчас (даже сейчас? а что собственно происходит? — хмыкнул голос внутри) выводили из себя почище переговоров.       Ему, обычно столь стремительному, будто сотканному из движения, было невыносимо оставаться на месте и ждать возможности поймать чужой взгляд. Хотелось заставить Александра посмотреть — схватить, прижать, чтобы ему ничего больше не осталось кроме как открыть свою тайну. Правду или ложь. Наполеон даже сделал шаг вперёд, решив воплотить это желание в жизнь, но вдруг представил, как Александр, удерживаемый в миллиметрах от него — так близко, посмотрит поверх его головы (и сделает это с лёгкостью) или отвернётся. И сразу окажется так далеко.       Допустить этого Наполеон не мог. Не сейчас, когда, казалось бы, они вплотную подступили к развязке. Может, его не пытаются искусно и нагло обмануть, а просто Александру нужно время? Но каждая секунда промедления будто забирала у него капельку души. А их и так оставалось не слишком много.       Однако, опасаясь всё испортить, Наполеон продолжил разговор ни о чём, содержание которого он не только не мог вспомнить впоследствии, но и вряд ли осознавал даже в тот момент.       Следующей вспышкой сознания принесло сцену, которая множество раз мучила Наполеона в тягостные дни одиночества, вызывая не только греховные помыслы, но и не вполне пристойные действия. Александр со своей любезной улыбкой завёл речь о том, кому из них отойдёт часть территорий на востоке Пруссии. Наполеон хотел было полушутливо напомнить, кто воевал с прусскими войсками (и против кого), но не успел. Александр посмотрел на него через плечо и вдруг наклонился к разложенной на столе карте. Наклонился слишком низко — Наполеон вспомнил, что у царя проблемы со зрением. И вновь слишком изящно, с безукоризненно прямой спиной и с грациозным изгибом там, куда Наполеон уставился абсолютно зря. И если днём этот великолепный вид ещё был прикрыт длинными фалдами мундира, то теперь Наполеон погиб окончательно, возненавидев и вместе с тем возблагодарив проклятую армейскую моду на узкие белые штаны. Приглядевшись (о, конечно, он это сделал), он заметил, что, несмотря на внешнее сходство, эти штаны Александра были не такими, как днём на смотре. По крайней мере, они не были сделаны из блядской кожи (и их, должно быть, было намного легче снять).       Последнюю мысль Наполеон отмёл недостаточно быстро — и почувствовал, как от паха по всему организму прошлась сильная волна жара.       В этот момент Александр обернулся.       — Вы смотрите?       Наполеон поспешно моргнул, надеясь, что это скроет, куда именно он смотрел.       — Прошу прощения, — он кашлянул, внезапно ощутив в горле сухость, но снова перебить её вином не решился. К тому же, бокалы остались на столе, подходить к которому он не желал, пока не приведёт себя хотя бы в подобие порядка. — Я отвлёкся. О каких землях вы говорили?       — Вот же. Подойдите и посмотрите.       Наполеон, выбрав меньшее из зол, двинулся было вбок, чтобы обойти стол по максимально широкой дуге и встать с другой стороны, но Александр, вопросительно подняв бровь, слегка подвинулся вправо, как бы показывая, куда конкретно нужно подойти.       Проигнорировать настолько явную просьбу было невозможно, хотя, определённо следовало бы. Может быть, тогда вообще всё кончилось бы по-другому, и сейчас не было бы так мучительно больно.       Но в тот момент Наполеон не нашел повода отказать и приблизился, параллельно задаваясь вопросом, понимает ли Александр, насколько обольстительно выглядит его поведение или у него это выходит само собой ввиду природного обаяния? Ведь, если так… Он подумал, что вот сейчас будет уместно выяснить природу их отношений. И, если окажется, что он всё неправильно понял, можно будет свалить вину за этот инцидент на алкоголь.       Решившись, Наполеон почувствовал облегчение. Всё-таки, он привык действовать без колебаний и не видел смысла раздумывать в ситуациях, когда узнать, верен ли выбор, можно только сделав его. Сомнения выводили его из себя.       Так и теперь он гораздо увереннее подошёл к столу, стараясь не думать о дипломатическом скандале и испорченных отношениях в случае, если он всё же ошибся. Ему передавали, что Александр до сих пор не простил ему той шпильки про отца. Что ж, Наполеон надеялся, что сегодня им это не помешает.       Первая, несмотря на всю решимость, ещё робкая попытка — он встал слишком близко, и его бедро слегка соприкоснулось с ногой Александра. И даже такая малость показалась недопустимой, но Александр, всё это время дожидавшийся, когда Наполеон всё-таки посмотрит на карту и не сводящий с него поэтому взгляда, никак не отреагировал. А через секунду Наполеону показалось, что Александр сам придвинулся ещё ближе.       Посчитав это хорошим знаком (или признаком надвигающегося сумасшествия), Наполеон мельком бросил взгляд на карту — ему было необходимо отвлечься на пару секунд, прежде чем приступить к следующему шагу. И, заодно, придумать, каким он будет. Наверное, можно было просто задать вопрос, но, пообщавшись уже некоторое время с Александром, Наполеон был уверен, что он никогда не ответит ему прямо. Поэтому он решил, не отступая от своих привычек, спросить действием, чтобы сразу удвоить выигрыш — или проиграть всё. Но для начала он всё-таки взглянул на карту, и отвлекая внимание Александра (вдруг он ещё немного пощебечет о Пруссии, давая драгоценное время), и выполняя его просьбу. Белый ухоженный пальчик царя упирался в самый восточный край территорий Пруссии, прямо под названием населённого пункта. Białystok. Наполеон прочитал это непривычное название с трудом, но на всякий случай отложил его в памяти, чтобы подумать об этом потом. Сейчас же:       — Я правильно понимаю, что вы хотите забрать эти территории себе? — осведомился он, наблюдая, как лицо Александра в очередной раз хмурится от прямоты его вопроса.       — Если вы действительно верны своим словам, — Александр краем глаза покосился на Наполеона, оставаясь в том же наклонённом (и наверняка неудобном — заметил про себя Наполеон) положении, — о том, что не собираетесь возрождать Польшу, то я не вижу смысла в сохранении её территорий в рамках одного государства.       — А мне показалось, что они очень мило смотрелись бы в составе Варшавского герцогства.       Наполеон привычно взмахнул руками, собираясь сложить их на груди в горделивой позе победителя, но случайно задел кончиками пальцев чужой бок. Ему это столкновение показалось ошеломительным, он замер в болезненном ожидании реакции Александра, но тот только закрыл глаза, явственно постаравшись не дёрнуться в сторону. Наполеон давно заметил, что у царя не самые крепкие нервы. И всё же, он не отстранился и даже не выразил протест. Быть может, стоит попытаться развить успех?       Подумав так, Наполеон легко коснулся рукой спины Александра чуть ниже лопаток. Прошла секунда. Другая. И ничего. Александр молчал, не выказывая ни недовольства, ни одобрения. Приняв это за разрешение продолжать, Наполеон аккуратно провёл ладонью вдоль спины, чувствуя, как под его пальцами позвонки сменяются ямочкой на пояснице. Здесь он и остановился, дожидаясь хоть какой-нибудь реакции. Но её не было. Александр не издал ни звука и по-прежнему стоял с закрытыми глазами.       Наполеон тяжело выдохнул, затрудняясь определить, что тот хотел сказать своим молчанием, но руку не убрал, хотя кончики пальцев уже начинало подергивать от неловкости. Почему-то вдруг стало невероятно важным добиться, чтобы Александр произнёс хоть что-то. Но на действия он реагировать не спешил, поэтому Наполеон решил прервать установившуюся в комнате тишину.       — Так на какие польские территории, по-вашему, может претендовать Россия?       Нет, он всё ещё не собирался уступать ни пяди этих земель (да и с чего бы ему это делать?), но он был уверен, что Александр не упустит возможности поторговаться.       И он, будто повинуясь мыслям Наполеона, приоткрыл рот, слегка кашлянул, возвращая голос, но сказал совсем другое.       Он сказал:       — Сделайте так ещё раз.       И Наполеон подумал, что победа в его руках. Как и Александр.       Он невесомо, даже как-то дразняще (после этого маленького признания к Наполеону потихоньку начала возвращаться храбрость) погладил Александра по спине. Он стремился убедить себя в собственной уверенности, но рука, касавшаяся Александра, ощущалась онемелой и почти чужой. Вероятно, он даже не смог бы согнуть пальцы, а ведь ему хотелось именно этого. Вцепиться. Схватить, чтобы царь точно его не покинул. Хотя бы этим вечером.       Вторым желанием после «удержать» было скользнуть рукой ещё ниже, сделать свою ласку менее целомудренной. Он даже начал было движение, но не успел. Александр наконец открыл глаза, медленно выпрямился и всем телом повернулся, оказавшись зажатым между столом и Наполеоном.       Наполеон осторожно придержал его правой рукой — он не хотел разрывать прикосновение ни на миг. Это было безумием, но казалось, что Александр исчезнет, если перестать ощущать ткань его одежды под пальцами. Или сделает вид, что ничего не было.       Отвлекшись от этих неуютных мыслей, Наполеон поднял взгляд и только тогда заметил, что царь в его руках замер. Он не только не двигался, но и, казалось, не дышал, только следил глазами за каждым жестом Наполеона. И, почему-то, впервые за все их встречи на его лице не было такой очаровательной, но насквозь фальшивой улыбки. Наверное, его тоже поразила неожиданная серьезность происходящего. Тягучее напряжение нарастало, но ни один из них не шевелился и не делал следующий шаг. Наполеон подумал, что если они не хотят простоять так всю ночь (в целом, он был бы не против, но его будоражила мысль о чём-то большем), то он должен проявить инициативу первым.       Александр наконец вдохнул — носом — Наполеон увидел, как вздымается его грудная клетка и ему захотелось прижаться к ней, чтобы услышать суматошное биение сердца, убедиться, что оно у него есть — и медленно выдохнул, приоткрыв рот. Наполеон подался вперёд. Смотреть на эти губы, бездействуя, было выше его сил.       Александр податливо наклонился. Всё происходило медленно, хотя и длилось не больше нескольких секунд. Сначала встретились их дыхания, согревая и без того душный воздух. Потом — взгляды и Александр впервые не стрелял глазками, кокетничая, а именно что смотрел, прямо и уверенно, а Наполеон к своему стыду должен был признать, что в его собственных глазах, на самом их дне, притаился испуг. Всё-таки не каждый день он получал от российского императора благосклонность, добиться которой почему-то хотелось не меньше, чем мира. И только после этого их губы соединились в поцелуе. Но это взгляд выбил Наполеона из колеи. Думая об их первом настоящем поцелуе, он рассчитывал быть напористым и страстным, смелым и решительным, как и подобает Наполеону Бонапарту. Но у Александра одним взглядом — одним жестом — одним возгласом получалось рушить все его планы, теперь это уже можно было признать. Вот и в поцелуе Наполеон безбожно медлил, не спеша его углублять, наслаждаясь почти невинным прикосновением, и вместо желания овладеть почему-то чувствовал непривычную нежность, от которой сердце в груди заходилось барабанным боем. И Александру нравилась эта ласка, но по повороту головы, по движению губ, по тому, как подставлял он своё лицо и как мизинцем мягко зацепившись за палец Наполеона, осторожно потянул его на себя и одновременно будто случайно провёл его рукой по своему бедру, по всему этому было понятно, что Александр явно хотел предложить ему нечто большее.       И Наполеон внял его безмолвной просьбе. Оторвался только на секунду — чтобы поднять его кисть к своему лицу и аккуратно поцеловать над костяшкой. Александр пораженно ахнул, и тогда Наполеон впился в его губы уже другим поцелуем, глубоким и чувственным. Руками он сильно стиснул бедра царя, ещё больше прижимая их к себе, а затем пальцы его заскользили вверх, поглаживая и сдавливая мягкие бока через чуть взмокшую от духоты ткань. Захотелось ухватиться за его затылок, зарыться пальцами в белокурые волосы и вынудить наклониться ещё ниже, чтобы было удобнее контролировать происходящее (и чтобы не было необходимости так сильно вытягивать шею). Но вряд ли царь допустил бы такое с собой обращение, а Наполеон не желал быть отвергнутым из-за подобной мелочи. Поэтому он счёл нужным зайти с другой стороны и, оставив правую руку на чужой талии, левой он скользнул выше, ласково обхватил основание шеи и уверенно надавил, заставив Александра опустить голову и приникнуть настолько близко, насколько это было возможно. В ответ Александр не только не оттолкнул его, но и одобрительно мурлыкнул что-то в поцелуй. Наполеон с удивлением подумал, что, вероятно, ошибся в его пристрастиях. Наверное, первая идея Александру бы тоже понравилась, но сейчас лезть в волосы было уже поздно, потому что несмотря на взаимно получаемое удовольствие этот поцелуй явно подходил к концу. Всё-таки они были императорами, а не богами, и им, хотя бы изредка, надо было дышать.       И действительно через несколько секунд им пришлось оторваться друг от друга. Глаза Александра возбуждённо блестели, а на щеках и шее выступил румянец, уничтожив сходство царя с идеальной фарфоровой куклой, которая не бледнеет и не краснеет, а только мило улыбается и очаровательно хлопает глазками. Теперь он наконец-то стал похож на живого человека, и Наполеон отчаянно залюбовался им, запрокинув голову. И неожиданно получил лёгкий поцелуй в подбородок. Александр, всё ещё распаленный, аккуратно прижался к его коже сыроватыми губами. А потом снова и снова. И в четвёртый, и в пятый раз. Этот внезапный прилив нежности приободрил Наполеона и заставил утихнуть его параноидальные мысли. Он решительно отказывался думать, возможно ли подделать такое проявление чувств. Чувств?.. Осекшись на этом слове, Наполеон пообещал себе, что больше этим вечером не станет размышлять ни о чём, что может его испортить.       Александр же, заметив, что глаза Наполеона нехорошо потемнели, вместо линии челюсти поцеловал его в кончик носа. И смешливо улыбнулся в ответ на удивлённо поднятые брови. Это было так мило и по-детски, что Наполеону тоже захотелось улыбнуться, но он, кажется, разучился. Все его улыбки — торжествующие или злорадные или снисходительные — явно не подходили, а от другой, той самой, его губы отвыкли слишком давно.       Но настроение царя менялось слишком быстро, и Наполеон за ним явно не успевал. Следующим движением Александр бережно прикоснулся губами к его лбу и так и застыл, щекоча волосы дыханием из носа, который он уткнул прямо в кожу головы. Не придумав, как на это вообще можно отреагировать, Наполеон решил дать ему пару минут (вдруг эта пауза действительно была необходима?), а затем следовать первоначальному плану. Не то чтобы у него был какой-то план, но он собирался ясно выразить свои намерения. И сейчас, когда его руки всё ещё обнимали широкую спину, прижимая к нему явно возбуждённое тело... Момент был подходящим. Несмотря на перепады настроения, Александр даже не подумал отстраниться. Обнадёженный этой мыслью, Наполеон переместил свои ладони ниже, чутко дожидаясь любой, самой малейшей реакции. И ниже. И ниже. И, наконец, он пересёк ту черту, вторгнуться за которую он мечтал весь сегодняшний вечер (и ещё несколько раз ранее во время пары-тройки щекотливых ситуаций). Его ладони плотно обхватили чужие ягодицы, и то поглаживающими, то сжимающими движениями как бы обозначили взятие этого форпоста.       Александр отмер не сразу. Несколько мгновений он так и стоял в прежней позе, только дыхание его стало более шумным. А затем он слегка отвёл голову, но рук чужих с себя не стряхнул, и Наполеон, прежде чем провалиться в бездну его расширенных зрачков, увидел, что он счастливо улыбается.       Что именно его обрадовало, Наполеон спросить не решился. Он понимал и одновременно не понимал, но, в целом, это было и не важно, ведь его ласку очевидно приняли. Чтобы закрепить успех, он качнулся вперёд, собираясь втянуть Александра в ещё один долгий и откровенный поцелуй (и, может, начать избавлять его от лишних предметов гардероба), но тот, не разрывая зрительного контакта и не переставая тепло улыбаться, ловко выгнулся так, что верхняя половина его тела отклонилась назад, но нижняя по-прежнему была в чужих объятьях. Наполеону пришлось одной рукой подхватить его за талию, так неустойчиво выглядела эта поза. Теперь они будто замерли в танце, но Наполеону не терпелось узнать, зачем был нужен этот манёвр. И, отвечая на незаданный вопрос, Александр, продолжая смотреть ему в глаза, поднёс свою руку к лицу, приоткрыл рот на выдохе и, широко вытянув язык, медленно облизал подушечки указательного и большого пальцев. Не было ни единого шанса, что Наполеон продолжит смотреть ему в глаза. И, судя по уголкам губ, которые на секунду дёрнулись в довольной ухмылке, Александр это осознавал. Но это был не конец. Другой рукой он ухватился за плечо Наполеона и, ещё сильнее выгнувшись в талии, дотянулся обслюнявленными пальцами до стоящей на столе свечи и сомкнул их вокруг её фитиля. Свеча послушно погасла. Следующим движением Александр дотронулся этими пальцами до лица Наполеона и тот щекой почувствовал, что они всё ещё влажные и чуть тёплые в серединке. Одна недоумённо поднятая бровь явно не выражала всех его эмоций от этого представления, но что можно сказать — спросить он тоже не знал. Александр же, снова прижавшись к нему всем телом, вкрадчиво произнёс (скорее шепнул), касаясь губами его виска:       — Не хотите ли вы осмотреть другие комнаты этого дома? Я могу показать вам ту, в которой вы точно ещё не были.       Как они добирались до спальни, Наполеон запомнил плохо. Он даже не ожидал, что его туда пригласят. Он рассчитывал, что весь их акт будет заключаться в неловкой возне на оттоманке, которую он заприметил в гостиной ещё несколько визитов назад. Он и не думал, что Александр позволит ему заглянуть в свою спальню. Это было бы слишком интимным. Но он сам потащил его туда. Из их пути в памяти Наполеона остались только переплетённые пальцы, потому что Александр всё время крепко держал его за руку и не желал отпускать её даже в проходной комнате. Почему-то сохранить это прикосновение было для царя важнее, чем избежать риска быть увиденным в таких странных обстоятельствах. И форменным безумием было его предложение выйти вместе на балкон. Несмотря на ночь и темноту они всё равно могли попасть в поле чего-нибудь зрения. Но, конечно, Наполеон не смог ему отказать.       Войдя в спальню, Наполеон чуть не рассмеялся из-за абсурдности ситуации: его подвели к кровати, которую он же подарил Александру несколькими днями ранее. И она, конечно, была великолепна, обитая лиловым шёлком и богато отделанная золотом. Не чета хлипким походным кроватям. Наполеон хотел, чтобы даже сон во время заключения перемирия казался Александру приятнее, чем в период военных походов. Чтобы у него и мысли не возникло предпочесть войну с Наполеоном миру с ним же.       Теперь, однако, это выглядело курьёзно. Но ему стало не до смеха, когда он осознал, что Александру скоро придётся обнаружить даже не курьёз — конфуз. Сам он понял, что его организм, утомлённый бессонницей и обезоруженный алкоголем, его подвёл, ещё когда они стояли на балконе, держась за руки и прижимаясь друг к другу плечами крепко-крепко, будто во всём этом огромном ночном мире они остались только вдвоём. И как бы Наполеон не призывал к благоразумию, риск, несомненно, нравился и ему. Но свежий воздух помог ему мыслить более ясно, тогда-то он и заметил, что не всё идёт по плану. И так и не смог решить, что более унизительно: признаться самому или подождать, когда всё вскроется. Второй вариант, очевидно, демонстрировал слабость, но он так и не отважился ничего сказать.       Поэтому сейчас, когда они снова начали касаться друг друга в разных местах, готовясь перейти к более откровенным ласкам, Наполеон, конечно, получал удовольствие, но и, по правде говоря, боялся дальнейшего. Конечно, бывало в его жизни и такое, что его выгоняли из спальни, но ещё никогда по такой причине. Возможно, из всего этого вечера он хотел бы забыть именно эти моменты растоптанного самолюбия, но они, как назло, сохранились в памяти особенно чётко. Вспоминать о них сначала было мучительно, а потом обидно и смешно, когда Александр, так деликатно выведший его из ситуации болезненного позора, отказался разделить с ним момент величия. Впоследствии всё его существо трепетало от сладкого стыда в те редкие моменты, когда он мысленно возвращался в этот миг. Это было неприлично и непривычно, и никогда больше он не испытывал ничего подобного, но это странное переживание продолжало будоражить его разум на протяжении всех оставшихся ему лет.       Слой за слоем снимая друг с друга одежду, они неловкими пальцами возились с пуговицами и ласково касались губами каждого нового открывшегося участка кожи. Впервые Наполеона не бесил сложный процесс освобождения от одеяний. Ведь чем дольше он длился, тем больше поцелуев он получал. Этот приятный ритуал он был согласен повторять каждый вечер (и каждое утро), но в качестве камердинера почему-то хотелось видеть только Александра. Вряд ли это было возможно. И он никогда ещё не чувствовал себя таким желанным. Буквально зацелованным.       Но напряжение нарастало. И когда, избавив его от верхней одежды, Александр опустился на колени и приступил к развязыванию шнурков на нижнем крае штанин, Наполеон замер. Конечно, во-первых, он любовался (согласитесь, было на что), но во-вторых — ждал. Вот сейчас обнаружится бессмысленность его нахождения в этой спальне. Александр, закончивший со шнурками, мягко дотронулся губами до показавшегося в разрезе штанины кусочка кожи и повёл пальцами вверх по внешней стороне бедра.       Его ненужность?       Александр поднялся обратно на ноги, снизу вверх постаравшись поймать его застывший взгляд и слишком близко проведя лицом около его тела. Казалось, задержись он на секунду и его дыхание проникнет сквозь ткань и согреет беззащитную кожу. Он положил ладони на пояс штанов и расстегнул первую пуговицу.       Вторую.       На третьей Наполеон отвернулся, не желая видеть разочарованный взгляд, и с трудом удержался от того, чтобы вырвать из чужих рук край одежды и уйти самому, дабы сохранить хоть какое-нибудь достоинство.       После четвертой и пятой пути назад уже не было. Оставалось только выслушать приговор.       Наполеон задержал дыхание, готовясь резко ответить на грубые слова насмешки или оскорбления, но Александр молчал. Подождав немного, Наполеон осторожно скосил взгляд в его сторону и увидел забавно искривленное лицо. Нелепо приоткрытый рот, распахнутые в удивлении глаза, уморительная складка между бровей. Он бы рассмеялся, если бы не чувствовал себя так плохо. Вероятно, смех его был бы истерическим.       Заметив, что Наполеон рассматривает его, Александр попытался взять себя в руки, но в этот раз изумление оказалось сильнее его самообладания. Он неловким кашлем прочистил горло и попытался заговорить, но и это у него получилось не сразу.       — Вы...       Александр глубоко вздохнул и прикрыл глаза, а когда он снова поднял их, в его взгляде плескалось уже не изумление, а что-то странное и неожиданное. Боль. Его новый взгляд был почти умоляющим, и это шокировало Наполеона даже больше, чем его следующие слова.       — Я... — Александр закусил губу, и Наполеону вдруг захотелось присмотреться, не дрожит ли она часом. Судя по его надломленному голосу, этого нельзя было исключать. — Сделал что-то не так?       Несколько секунд ушло у Наполеона на осознание того, что именно он услышал (и дополнительные полсекунды на удивленную мысль «кто кого ещё должен успокаивать в этой ситуации?»), а потом он торопливо замотал головой.       — Нет, что вы, — он подавил желание взять руки Александра в свои, сомневаясь, что теперь имеет на это право. — Вы поистине великолепны.       — Тогда?.. — Александр запнулся, и на скулах его выступили красные пятна смущения.       Наполеон понял, что нужно объясниться до того, как прозвучит какой-нибудь вопрос вроде «И как часто это с вами случается?» или «Вам уже выписали лекарство?», потому что после такого надеяться на какое-либо продолжение точно не придётся. Поэтому он неловко улыбнулся, слегка развёл руками, показывая, что тоже удивлён (и это совершенно точно не является его обычной рутиной!!) и произнёс, как будто извиняясь:       — Понимаете… Вино. Наверное, его было слишком много.       Лицо Александра сделалось задумчивым. Но тут же он повёл плечами, как бы сбрасывая с себя груз забот, и улыбнулся настолько легкомысленно, что придворным дамам было бы впору брать у него уроки. Пару раз хлопнул ресницами, тряхнул волосами (с них слегка посыпалась пудра) и, вновь обретя душевное спокойствие, шагнул вперёд, держа, однако, некоторую дистанцию. Только пальцем аккуратно скребнул по груди Наполеона, привлекая его внимание (как будто он не обладал им полностью). Пытался ли он сделать вид, что ничего не произошло, или просто выкинул это из головы, но Наполеон был ему благодарен. А потом Александр посмотрел в его глаза таким твёрдым и уверенным взглядом, будто хотел, чтобы эти эмоции передались и ему. И вкрадчиво спросил:       — Можно я продолжу?       Наполеон кивнул и даже качнулся вперёд, навстречу протянутым рукам Александра. Теперь он понял, почему Александр не хотел разрывать их прикосновение, когда они шли. Теперь уже ему нужно было дотронуться, ощутить под своими пальцами надёжную тёплую плоть и позволить чужим ладоням скользить по своему телу. И Александр это почувствовал. Несколько десятков секунд они просто стояли в объятьях, слушая взволнованное дыхание друг друга, а потом, практически одновременно, зашевелились. Александр погладил его по спине и принялся на ощупь развязывать шнурок на поясе его кальсон сзади. А Наполеон впился губами в его шею. Его больше не заботила скрытность, хотелось только целовать, целовать отчаянно и оставлять следы, даже на видных, особенно на видных местах. Вряд ли Александру придётся это объяснять. Хотя мысль, что его могут принять за очередную любовницу, слегка поубавила его пыл. Но это было неважно: на шее Александра уже появилось красное пятно, а сам он, разобравшись наконец со шнуровкой, отстранился, чтобы снять с него эти штаны.       Теперь они оба остались в одних только нательных рубахах. Александр сел на край кровати, облокотился на руки сзади и нарочито неторопливо закинул ногу на ногу. Его рубаха при этом задралась, и в боковом разрезе стал виден кусочек ягодицы. Александр испытующе взглянул на Наполеона, наклонил голову и, растягивая слова, произнёс:       — Вам не кажется, что этого достаточно? Я имею в виду, что согласно правилам этикета мы уже раздеты и, может быть, не стоит...       Тихое «Пожалуйста» сорвалось с губ Наполеона раньше, чем он осознал, что Александр всего лишь его дразнит. Заигрывает, подталкивая к более решительным действиям.       А может Александру просто была необходима эта короткая передышка прежде чем предстать перед Наполеоном совсем без одежды. В любом случае теперь он развёл колени в стороны, позволяя Наполеону встать ближе, и приглашающе приподнял края сорочки. Наполеон принял ткань из его рук и медленно потянул её вверх. Его пальцы подрагивали и от нетерпения, и от желания растянуть этот миг. Он сам не заметил, что задержал дыхание, наблюдая, как сантиметр за сантиметром его взгляду открывается белоснежная кожа с дорожками светлых волос и с рассыпанными по ней родинками и шрамами. Пуговицы на манжетах и воротнике не доставили затруднений, оказалось, что Александр уже успел расстегнуть их сам. А ещё он послушно вскинул руки, помогая Наполеону закончить начатое. И когда он отошел на несколько секунд, чтобы повесить снятую сорочку на спинку стула (о, конечно, он не мог её просто бросить), а потом повернулся обратно, Александр уже вновь сидел, облокотившись на отведенные назад руки, и даже не пытался ничем прикрыть своё обнажённое тело, скорее, наоборот — с удовольствием выставлял его напоказ.       Наполеон не понимал, как в одном человеке могла сочетаться эта уверенность и та мнительность, которую он случайно продемонстрировал с десяток минут назад. И которая из них была искренней?       Но в любом случае Александр был красив. Слишком красив и явно умел этим пользоваться. И слишком спокойно чувствовал себя, будучи совершенно обезоруженным наготой. Слишком привлекательный. Слишком манящий. Слишком послушный и одновременно бросающий вызов самой этой показной покорностью. Слишком. Слишком. Слишком.       Наполеон вдруг почувствовал себя неуютно. Будто на кровати ждал его не царь и даже не человек. Мурлыкающий зверь, в когтях которого таится опасность. Самый красивый в мире цветок, яд которого мгновенно парализует. Прекрасное мифическое существо, готовое убить за неправильный ответ. Лучезарное божество, разящее смертоносными стрелами.       Однако оно ждёт его. Пусть притворно, пусть всего на одну ночь, но сегодня оно льнёт именно к его рукам и позволяет оставлять на своей коже красные следы поцелуев. И, несомненно, хочет его — обнаженное тело явственно демонстрировало желание. А что будет потом не всё ли равно? Оцепенение схлынуло, и сейчас Наполеон мечтал только удвоить свой выигрыш — чем бы ни пришлось заплатить после.       Но, несмотря на всю решимость, инстинкты его кричали об опасности, и к постели он подошёл со смешанными эмоциями.       Александр благоразумно не стал ничего спрашивать об этой заминке, но глубокий взгляд, которым он его встретил, был неприятно понимающим. Или Наполеону так показалось от переизбытка чувств.       — Вы опять хмуритесь, — но не сказать ничего Александр тоже не мог. Атмосфера между ними неуловимо изменилась, и кидаться с места в карьер ни один из них не хотел. Беседа, возможно, могла помочь.       — А вы снова улыбаетесь.       Александр промолчал. Да и что можно было ответить? «Это из вежливости» — глупо. «По привычке» — разговор исчерпал бы себя через реплику, а то и привёл бы к ссоре. «Я улыбаюсь, потому что вы смешны» — это уже больше похоже на правду. Поймав себя на этой мысли, Наполеон сначала удивлённо моргнул, а затем осознал, что недавний приступ паранойи вполне мог быть вызван тем, как странно он себя чувствовал рядом с молодым и прекрасным царём, сам облачённый в чулки до колена, которые в русской армии не носил никто и в длинную сорочку с явно выпирающим под ней животом. Для полноты картины не хватало только ночного колпака с новомодной кисточкой, завязанного под подбородком. Что-то подобное могло быть изображено на английской карикатуре с подписью «Неравный брак». Жаль, что они не решатся нарисовать русского царя в таком виде, иначе Наполеону бы точно пришлось оставить один экземпляр у себя. Для личного пользования.       Александр между тем, нашёл, как ответить.       — Вам не нравится? — он поднял свой томный взгляд. — Я могу что-то сделать для вас?       Безумие. Наполеон подумал, что ему на законодательном уровне должно быть запрещено задавать такие вопросы и смотреть с такой заботой, что перехватывало дыхание. Будто специально Александр вдобавок дотронулся пальцами до кисти Наполеона и потянул её к своему лицу.       — Пожалуйста, просто оставайтесь столь же прекрасным.       Легко коснулся губами костяшки.       — Радуйте меня своей улыбкой.       Вторую костяшку Александр поцеловал более основательно: приоткрыв рот, и даже слегка прикусив её зубами. И действительно улыбнулся — перед тем как перевернуть руку Наполеона ладонью к себе и медленно провести губами от подушечки среднего пальца до запястья, оставляя влажный след.       — Вы бесподобны, — говорить стало сложнее и вместе с тем, захотелось сказать больше. Это было глупо, но казалось, что если он не продолжит, то его просто разорвёт от скопившихся внутри эмоций. Одной конкретной эмоции. — Я бы хотел запечатлеть вашу красоту. Может быть, на картине?       Александр расстегнул пуговицу на манжете его рубашки и впился губами в нежную кожу запястья. Он тоже любил оставлять следы.       — Нет, этого мало. Я пригласил бы скульптора, самого лучшего, у меня есть один на примете.       Александр отпустил его руку, но Наполеон не спешил её убирать. Наоборот, мягко погладил его по щеке, и Александр прижался к его ладони.       — Вы бы ему позировали вот так, без одежды, и я бы каждый день приходил на вас смотреть.       — Как в музей? — Александр улыбнулся, и Наполеон прислонил большой палец к его губам, призывая не перебивать. Но в этот раз его проигнорировали. — И куда бы мы шли потом?       Кончик пальца провалился внутрь. Александр прихватил его губами и втянул глубже, и Наполеон почувствовал, как он провёл языком по подушечке его пальца.       — Вы бы были в образе греческого бога. Аполлона, убивающего детей Ниобы.       — Поч… — Александр попытался что-то спросить, но у него вышло только невнятное мычание. Он весело рассмеялся от нелепости своего положения и чуть сильнее прикусил палец зубами, вбирая его в себя ещё сильнее. Теперь он не только гладил его языком, но и слегка посасывал с помощью губ — и Наполеон почти потерял ход мысли.       — И когда статуя была бы готова, я спрятал бы её от чужих глаз и приказал бы тому скульптору никогда не вспоминать о ней. Этим произведением искусства наслаждался бы я один.       Александр притянул к себе и левую руку Наполеона, тоже расстегнул пуговицу, а потом прижал его ладонь к своей груди, как бы говоря: «Наслаждайтесь сейчас».       — И даже перед смертью я не осмелился бы её уничтожить. И через сотни лет у историков появилось бы много вопросов.       Свободной рукой он скользнул от грудной клетки Александра к его плечу и сделал шаг вперёд, почти на ноль сводя расстояние между ними.       — А может быть, они догадались бы обо всём. И к лучшему. Мне уже было бы всё равно, а вы бы вошли в историю. Стали бы новым, моим Антиноем.       Александр улыбнулся, но его выражение лица стало каким-то кислым. Он мягко вытолкнул палец изо рта, но тут же поднял вновь изменившийся взгляд, в котором теперь умиление соперничало с нотками страсти, и тихо попросил:       — Поцелуйте меня.       Наполеон взял его за подбородок и действительно потянулся, чтобы поцеловать, но Александр, перестав упираться руками в кровать, плавно опустился на спину и завалил вместе с собой Наполеона, заставив его потерять равновесие и лечь сверху. Их тела соприкасались, сдерживаемые лишь тканью рубахи — одной на двоих.       — Поцелуйте меня.       Полупросьба — полуприказ. Глаза Александра в полумраке комнаты горели дьявольским, искусительным огнём. Наполеон коротко клюнул его в уголок губ, упрямясь. Александр снова рассмеялся своим приятным баритоном и, не отводя взгляда, произнёс:       — Нет, не так. Поцелуйте по-настоящему. Пожалуйста. Я весь в вашем распоряжении.       Ещё одна фраза, которую ему нельзя было говорить. Наполеон бы точно запретил, если бы мог. Но, к сожалению, в этом случае его власть абсолютной не была. Поэтому он в отместку слегка укусил Александра за нижнюю губу, затем облизал её, но вместо того, чтобы свести это к поцелую, оторвался от губ и сомкнул зубы на подбородке. Александр резко выдохнул — удивлённо, и отвёл голову назад, подставляя шею. Наполеон лизнул его в мягкое местечко под челюстью, потом надавил языком на поставленный им же красноватый засос, провёл влажную черту вбок и больно прикусил тонкую белую кожу, стремясь, чтобы след остался ровно напротив первого. Шею Александра он пожелал превратить в крылья бабочки: два симметричных пятна — и украшение, и напоминание.       Александр даже не пытался сдерживаться, в его рваные выдохи просачивался голос, и они обретали неожиданную силу. Одновременно он согнул ноги в коленях, стиснул ими бедра Наполеона и задрал его сорочку. И принялся шарить под ней руками, поднимая её всё выше и выше. Через несколько секунд прикрытыми остались одни только лопатки, а Наполеон почувствовал, что в его живот уткнулась горячая твёрдая плоть.       Александр машинально дёрнул бёдрами вперёд, прижимаясь ещё теснее, и застонал, резко запрокинув голову. Теперь Наполеон не видел его лица целиком, только мягкий подбородок, растянутые уголки губ и трепещущие ноздри. И лицезреть его таким было упоительно. Наполеон впервые ощутил, что Александр открывается ему, предстаёт без всех своих масок, показывает, какой он на самом деле. Предательски вспомнились истории о женщинах, которые умели подделывать эмоции даже в моменты близости. Но то женщины, а Александр... слишком часто был похож на одну из них. И всё же эту мысль Наполеон отмёл в тот момент, когда Александр закинул на него левую ногу: стало не до размышлений. Александр ритмично тёрся об него пахом, раз за разом упираясь членом в его живот и размазывая по нему вязкие капли смазки. Этот процесс показался Наполеону настолько интимным и возбуждающим, что и у него почти вырвался стон, но он не имел такой привычки и ограничился лишь резким выдохом и новой серией поцелуев. Продолжать кусать Александра в таком состоянии Наполеон посчитал безжалостным, но и оторваться от его мягкой кожи, солоноватой от пота и горькой из-за духов, было выше его сил. Поэтому лаская её губами и языком, он медленно спускался ниже, от кадыка через ключицу к плечу, которое дёргалось в унисон с толчками. Александр растекался под ним, тая в жаре удовольствия, и из его рта вырывались исступленные возгласы.       Наполеон поначалу не обращал на это внимания, слишком увлечённый своим чувственным занятием, но через несколько минут, когда Александр бездумно приподнял голову и издаваемые им божественные звуки устремились в его сторону, Наполеон напрягся. Александр был слишком громким и даже не старался как-то это исправить. Не то чтобы ему нужно было исправляться — в другой ситуации Наполеон с радостью внимал бы этой симфонии наслаждения, даже сейчас он чувствовал, как его тело прошивает мурашками из-за этих разгоряченных звуков, но, в конце концов, их могли услышать. Более того, Наполеон задался вопросом, как они ещё не перебудили весь дом.       — Александр, — Наполеон попытался поймать его взгляд, однако, несмотря на то, что глаза Александра были открыты, он явно ничего не слышал и не видел.       Наполеон окликнул его громче, но тут же осёкся. Если стоны Александра, доносящиеся из его собственной спальни, были хоть и непристойны, но вполне объяснимы для стороннего слушателя, то раздающийся оттуда же голос Наполеона точно поставил бы их в неловкое положение. И тем не менее нужно было что-то сделать. Первой мыслью Наполеона было попробовать заглушить его поцелуем, но из своего положения он просто-напросто не дотягивался до губ Александра, а двигаться впёред он не хотел по той же причине, по которой не нашёл возможным просто остановить всё это и обсудить возникшую проблему. Он боялся помешать Александру, боялся прервать его. Боялся всё испортить.       Но думать, когда в его уши ввинчивались низкие опьяняющие стоны, а сердце быстро колотилось, чувствуя опасность и возбуждение, у него получалось плохо. Это надо было немедленно прекратить — Наполеон не собирался играть роль застигнутого любовника, для него это было бы не только унизительно, но и обидно, потому что, по его мнению (и, как он надеялся, по мнению хозяина этой комнаты), он имел полное право находиться здесь.       И, захваченный всеми этими эмоциями, он не нашёл ничего лучше, чем протянуть руку вперёд и заткнуть ею рот Александра, положив предплечье поперёк его лица. Уже через секунду, когда Александр вдруг сбился с ритма и глаза его удивленно распахнулись, Наполеон осознал, что он сделал. Но в следующий миг кожу его запястья стиснули зубы, и он ощутил, что нижняя челюсть у Александра дрожит, а внезапно установившуюся тишину прорезал приглушенный стон — и он не был ни возмущённым, ни недовольным. Напротив Александр, вцепившись в его запястье зубами, начал всасывать кожу столь усердно, что Наполеон даже почувствовал боль, но и вырвать руку уже не смог бы, даже если бы захотел. Вместе с этим движения бедрами ускорились, но были уже не ритмичными, а какими-то рваными. И дыхание Александра через нос тоже сделалось загнанным, ему явно не хватало воздуха, он почти задыхался, и его грудная клетка лихорадочно вздымалась.       Секунда. Вторая. Третья. Наполеон успел сделать ещё несколько коротких вдохов, стараясь не давить на лицо Александра слишком сильно и растворяясь в его беспорядочных обжигающих толчках, и только потом почувствовал, как тело Александра под ним остановилось, даже замерло, и вдруг начало мелко дрожать, а на лице его появилась нервная гримаса — и ничего более красивого Наполеон в своей жизни не видел. Он и сам впал в подобие транса: дышал тяжело и глубоко, но голова его кружилась, а разнеженное тело внезапно перестало ему подчиняться и отказывалось шевелиться вообще, видимо, брали своё и усталость, и остатки опьянения, и хотелось только свернуться на теплой и пушистой груди Александра и уткнуться носом в его шею, и лежать так безумно долго, балансируя на грани сна и реальности.       Вероятно, на несколько минут его мечта действительно воплотилась в жизнь. Потом Александр под ним зашевелился, аккуратно убрал руку Наполеона от своего лица. Наполеон упрямо продолжал лежать с закрытыми глазами, не желая расставаться с негой. Но когда Александр легко приподнял его голову за подбородок и коснулся его губ коротким поцелуем, ему всё-таки пришлось посмотреть на него. Александр улыбался. И это заставило Наполеона почувствовать себя ещё более неловко из-за того грубого жеста. Он должен был объясниться, но понятия не имел, как начать этот диалог. С извинений? Возможно, но Наполеон не хотел демонстрировать, что ему настолько стыдно. Может быть, ему вообще не стоило ничего говорить? Александр был доволен, а остальное — не важно?       — Вы чем-то смущены?       Способность Александра формулировать самые невинные вопросы так, что на них становилось невозможно ответить, определенно нуждалась в рассмотрении.       — Я лишь опасаюсь, что мы могли кого-то потревожить шумом.       Наполеон отвёл взгляд и поэтому не заметил, откуда Александр достал платок. Затем он повернулся на бок, заставив Наполеона скатиться на кровать, и несколькими ловкими движениями вытер капли спермы со своего живота.       — О, — губы Александра удивлённо округлились. — Вы первый, кто жалуется на то, что я... Как вы сказали? Шумный?       Пока Александр осознавал эту мысль (надувая губы и кокетливо хлопая ресницами), Наполеон протянул руку за его платком, чтобы тоже обтереться. Но вместо того, чтобы отдать его, Александр плавно увёл руку в сторону. А затем, игриво поблескивая глазами, надавил пальцами на бедро Наполеона, и, воспользовавшись его неустойчивой позой, вынудил его лечь на спину.       — Вы позволите? — галантно спросил Александр и, не дожидаясь ответа (хотя Наполеон всё-таки успел заторможено кивнуть), развёл его ноги в стороны и уселся между ними. И неторопливыми движениями принялся вытирать его живот.       — Я сомневаюсь, что кто-нибудь посмеет выразить мне своё неудовольствие, даже если услышит что-то ночью. — Александр оглянулся на висящую на стуле одежду, как бы раздумывая, не рассказать ли одну историю, но, решив не вызывать в Наполеоне ревность, только кратко добавил: — Я император.       — Вы легкомысленны. — Говорить, не видя лица собеседника, было неудобно, но бережные прикосновения, всё ещё слегка расплывающееся сознание и желание предостеречь Александра смирили Наполеона и с этим. — И неосторожны. Будь вы с женщиной или даже со случайным мужчиной, никто бы и слова не сказал, но я...       Александр хмыкнул, не соглашаясь, и обмотав указательный палец платком, осторожно дотронулся до пупка Наполеона, промакивая затекшую туда капельку спермы.       — Они не посмеют.       — Сказать вам в лицо? Может быть. Но пойдут слухи.       Александр отбросил ненужный более платок и сконцентрировал своё внимание на левой ноге Наполеона: огладил бедро, ласково сжал колено и аккуратно подцепил пальчиком ткань чулка. И потянул его вниз, медленно, давая Наполеону почувствовать, как сантиметр за сантиметром освобождается его кожа, а на место ткани приходят нежные прикосновения.       — Как будто вы не знаете, что о нас говорят уже сейчас, хотя никто даже не видел текста договора. Но этим сплетням никто не верит. А то ли ещё будет.       Александр, закончив с одной ногой, приступил к другой, согнул её в колене, приподнял на уровень своего лица и дотронулся до края чулка уже не пальцами — губами.       — Что вы делаете?       Что ответить на предыдущую реплику, Наполеон не придумал. Да и сложно было думать, когда Александр будто намеренно лишал его возможности ясно мыслить и заставлял его млеть под своими касаниями. Это было волнующе, но и нервировало. Наполеон даже в постели привык действовать, а не лежать и принимать чужие ласки, и ощущал себя беспомощным. Но, конечно, Александру он позволил бы и куда больше, нежели целовать свои ноги, особенно если бы это было также приятно. Эта мысль его и напугала, и взбудоражила, поэтому он и решил поинтересоваться у Александра его намерениями.       Но он, кажется, почувствовав, как у Наполеона захватило дух от разворачивающихся перспектив, не спешил отвечать. Он продолжил сдвигать край чулка вниз, повторяя этот путь своими губами и иногда, озорства ради, слегка оттягивал волосы на ноге чуть сильнее, чем следовало бы, если бы он не желал причинить боль. Но ему, очевидно, нравилось слушать, как каждый раз Наполеон тихонько ахает и дыхание его на пару секунд прерывается — и он всё равно не просит остановиться. И только когда Наполеон поднял голову (говоря откровенно, всё это время он не хотел этого делать, чтобы не демонстрировать появляющийся в таком положении второй подбородок) и повторил свой вопрос, Александр соизволил заговорить.       — Но вам же нравится?       Он улыбнулся, соблазнительно, как будто в этой комнате ему ещё надо было кого-то соблазнять, и замер, не отрывая жадного взгляда от лица Наполеона. Он явно хотел услышать ответ, почти требовал его, и чем сильнее затягивалась пауза, тем больше строгости появлялось во всём виде Александра. Хотя его всё равно выдавали смешливо поблёскивающие глаза. И Наполеон, в первые мгновения решивший вопрос проигнорировать, сдался под этим контрастом и, отбросив и смущение, и стыд, и это странное убеждение, что о своих чувствах ни в коем случае нельзя говорить вслух, тихо произнёс:       — Да.       На большее его всё-таки не хватило. Он ощущал себя слишком беззащитным для чужого взора: в сорочке, задранной до ключиц, с призывно раздвинутыми ногами, с пятнами румянца, расцветающими на смуглой коже и с широко распахнутыми глазами, глядящими на Александра так доверчиво и открыто, как Наполеон не смотрел никогда и ни на кого. Наполеон не мог понять, как из желания обычной (ладно, не совсем обычной, но всё-таки) интрижки он вдруг оказался здесь. Он задыхался от ужаса — и от нежности, с которой Александр, очень довольный его ответом, потомив его ещё немного, аккуратно снял с него чулок. Как будто рухнул последний форпост и теперь Александр возвышался над его поверженной фигурой. Словно положенный на доску король — Наполеон чувствовал величайшее бессилие — но и был величайшей драгоценностью.       Александр поднял его ногу выше и сам привстал на коленях. Наполеону было почти невыносимо видеть, как он подносит его ступню ещё ближе к своему лицу. Но тут Александр легко подул на неё и Наполеон, ощутив, как по всему его телу расползаются мурашки, не смог отвести взгляд. Александр как-то странно дёрнул уголком губ. Он смотрел ему в глаза, считывая каждую эмоцию. И когда Александр неторопливо и намеренно демонстративно облизал свои губы, он, несомненно, увидел, что Наполеона бросило в жар. И когда он медленно потянулся вперёд и с абсолютно беспристрастным лицом провёл носом по впадинке между пальцев, Наполеон почти задрожал. Он был уверен, что его ноги пахнут отнюдь не цветами и то, что Александр соприкасался с ними так, по своей воле оскверняя свою чистоту, показалось ему почти преступлением. Он с ужасом увидел, как Александр разомкнул губы и обжёг дыханием его пальцы, и ему осталось преодолеть всего несколько миллиметров...       — Нет!       Наполеон не выдержал. Это для него было слишком, он просто не мог позволить Александру сотворить такое. И он мгновенно осознал, что сейчас его приказы не значат ничего, и Александр с лёгкостью может продолжить — только чтобы посмотреть на его терзания. И поистине дьявольская ухмылка, мелькнувшая на его губах, свидетельствовала, что Александр подумал о том же.       Но он проявил милосердие и остановился. И засмеялся, разглядев в глазах Наполеона облегчение. И, очевидно, решил его добить.       — Вы же сами сказали, что вам нравится. — Александр коротко коснулся губами выступающей на его лодыжке косточки, и Наполеон кожей почувствовал его улыбку. — Вот и лежите спокойно.       Его пальцы скользнули по упитанной голени, и он вновь уселся между разведённых ног. Пробежался пальчиками по колену, наклонился и заговорщицким тоном негромко произнёс:       — Или лучше расскажите, почему вас так волнует, что кто-то может узнать о нашей связи. Не вы ли полчаса назад уверяли меня, что готовы запечатлеть её на века? В камне.       И было в его вопросе что-то такое язвительное, что Наполеон окончательно уверился: его фантазия чем-то оскорбила Александра. Но он не жалел, что поддался порыву и поделился этой странной мыслью. Напротив, по его мнению, именно Александр поступал подло, задавая каверзные вопросы в такой момент. И он мучил его намеренно. Ничем иным нельзя было объяснить, что сразу после своего вопроса Александр припал губами к нежной коже под коленкой и вместо ответа с уст Наполеона сорвался только невнятный звук. Александр провёл языком по сухожилию, оставляя влажную черту, и Наполеон выдавил из себя первую пришедшую в голову ерунду:       — А вы хотите о ней объявить?       Александр одобрительно хмыкнул, своим молчанием показывая, что нет, не хочет, ему просто нравится издеваться. Он двинулся выше, покрывая поцелуями внутреннюю сторону бедра и щекоча кожу бакенбардами, заставляя Наполеона ёрзать и машинально поджимать пальцы на ногах. Наполеон не чувствовал, что последнее слово осталось за ним, он тоже желал кольнуть царя какой-нибудь фразой, но в мыслях разливалась блаженная пустота. Александр поднимался выше и выше, и его лицо уже почти коснулось паховых волос, когда Наполеон произнёс:       — Вы не ангел.       Александр, который в этот момент пытался оставить засос на его бедре, судя по непристойному звуку, подавился. Когда он через несколько секунд поднял голову и встретился взглядом с Наполеоном, его губы всё ещё подрагивали от смеха. Но он переспросил, стараясь выглядеть серьёзно:       — Действительно? — и, будто примериваясь к этой мысли: — А вы думали, что я?..       И пока Наполеон осознавал, что, кажется, сморозил ещё одну глупость, Александр медленно наклонился и аккуратно поцеловал его там. Не размыкая губ, почти невинно, задержавшись всего на несколько кратких мгновений. Но даже от этого Наполеона бросило в жар. И мелькнула смущённая мысль: Александр настолько старается ему понравиться? или его и вправду тянет ко всему этому бесстыдству? и, если да, то на что ещё он способен пойти ради удовольствия? Быть может…       Но на этом мысль и оборвалась, так как Александр, продолжая двигаться выше, оседлал его бёдра и ласково провёл своими тёплыми и мягкими руками по его бокам и рёбрам, по животу и груди. Дотянувшись, он стащил с него сорочку, заставив слегка приподнять над кроватью руки и шею, и продолжил гладить уже всё его обнажённое тело, уделив особое внимание сразу напрягшимся плечам. Вся эта ночь, с того момента, когда они вошли в спальню, казалась Наполеону, привыкшему быть по-солдатски кратким, слишком растянутой, слишком длинной, слишком томной, слишком расслабленной и от того почти невыносимой. Каждое новое действие Александра било в эту чрезмерность, ещё больше размазывая её по нервам, как смолу, как мёд, как последние капли терпения. И под чувственным взглядом Александра, скользящим по его лицу и телу, слыша его прерывистое дыхание и ощущая, как его ноги и некоторые другие части касаются его бедер, Наполеон чувствовал, как все впечатления сегодняшней ночи собираются внутри него в одну горящую точку.       Александр вдруг вопросительно уставился на него. Он заметил, как Наполеон в очередной раз запрокинул голову назад, а через несколько секунд не выдержал и снова поднял, и неловко дёрнул ногой в попытке согнуть её.       — Вы очень напряжены, — Александр произнёс это почти укоризненно. — И всё время ёрзаете. Вас что-то тревожит? Или… Неужели вы опасаетесь занять моё место?       Теперь настала очередь Наполеона недоумевать. Он приподнял брови, прося объяснений. Зря.       Александр улыбнулся, лукаво, и, слегка привстав на коленях, сделал пару узнаваемых движений — со стороны было похоже, будто он очень плавно скачет в седле.       Горящая точка внутри Наполеона разрослась до огненного шара, а потом полыхнула, сжигая всё на своём пути.       Александр ещё успел произнести «Я вот на ваше место совсем не претендую», но смех его прозвучал, когда он уже выгибался в руках Наполеона. Не сохранив равновесия, они рухнули на кровать. В голове Наполеона пульсировала только одна мысль: он хотел сожрать Александра, целиком, от кончиков пальцев до завитков волос вместе с белоснежными бёдрами и мягким животом, и этими прекрасными глазами, он покрывал поцелуями, больше похожими на укусы, всё, до чего мог дотянуться. И довольный смех Александра, не успев затихнуть, превратился в не менее довольные стоны. Александр охотно подставлялся, приникая ближе и открывая ещё не искусанные места, и его словно совсем не пугали ни дикий взгляд Наполеона, ни перспектива быть съеденным.       Постепенно эти короткие нападения стали менее энергичными, а Наполеон, зарывшись пальцами в волосы, притянул к себе голову Александра и добрался наконец до его губ. Поцелуй вышел долгим и ошеломляющим, но они не хотели отрываться, даже когда кончилось дыхание, только выныривали на вдох и снова прижимались друг к другу. Однако усталость постепенно брала своё и последние поцелуи, уже с гораздо более длинными паузами, были не менее сладкими, но намного более ленивыми, чем в начале. И всё-таки им пришлось разъединиться.       Александр застыл в нескольких сантиметрах от его лица, его глаза светились в темноте чёрными провалами зрачков. А рука, лежавшая на предплечье Наполеона, слегка подрагивала. Казалось, Александр впервые за этот вечер испытывал робость. И только через несколько долгих минут, полных восхищённого созерцания, Наполеон понял, в чём была её причина. Вечер неумолимо приближался к своему завершению. Осознав этот неприятный факт, он тоже почувствовал нарастающую неловкость.       Разлучаться не хотелось, но ни одной причины задержаться Наполеон, наблюдая, как поднимаются и опускаются дрожащие ресницы Александра, так и не сумел придумать.       — Мне пора.       Александр будто ждал этих слов, но всё равно оказался к ним не готов. Он даже не пошевелился, но во взгляде его на секунду промелькнуло что-то беззащитное. Похожее на испуг. Наполеону захотелось прижать голову к его груди — послушать, начало ли быстрее биться сердце.       — Нет. Я вас не отпущу, — ухоженные ногти Александра слегка скребнули по коже, но извиняющейся улыбкой он показал, что это только шутка. — Останьтесь. Пожалуйста.       — Я не могу.       Воздух между ними замер, казалось, поднеси кто-нибудь свечу к их губам и она не погаснет. Наполеон не смог бы объяснить, по какой причине он задержал дыхание и почему избегает смотреть Александру в глаза, вместо этого уставившись на кончик его носа. Так всё обычно и заканчивалось, и это было правильно. Но Александр правилами пренебрегал и подталкивал к этому других, иначе не оказались бы они сейчас в одной постели.       — Поспите здесь хотя бы несколько часов. Я слышал, что вы встаёте рано, — Александр осёкся и быстро моргнул, стараясь скрыть своё замешательство.       Наполеон решил не заострять на этом внимание (в конце концов, он тоже узнавал о привычках Александра) и задал другой, не менее важный, по его мнению, вопрос.       — А если меня увидят в вашем доме? Сейчас я ещё смогу объясниться поздней беседой, но утром…       Александр ухмыльнулся, легкомысленно, но в его фальшивой, будто прилепившейся к губам улыбке таилось что-то жуткое. Он перебил, хотя Наполеон раньше не замечал за ним такой привычки.       — Вы знаете, в России есть много мест, откуда не доходят письма.       Из его уст это прозвучало совершенно неестественно, но мысль Наполеон оценил. И со странным облегчением увидел, как Александр стал прежним и продолжил щебетать, очевидно, упрямясь:       — Но я всё ещё не понимаю, почему вас это столь сильно волнует.       Он даже демонстративно закатил глаза, но Наполеон не стал доказывать свою точку зрения, понадеявшись, что Александр просто провоцирует и его наивность притворная. И почему-то именно увидев, как Александр вредничает, Наполеон решил уступить, хотя ни застывшая в глазах просьба, ни сочащаяся сладким ядом опасность ранее не возымели на него такого действия. К тому же он и сам уже некоторое время боролся с приступами сонливости и мысль поддаться наконец одному из них звучала очень приятно.       — Хорошо.       Александр, уже открывший было рот, чтобы продолжить уговоры, длинно выдохнул прямо ему в лицо, подчистую гася их метафорическую свечу.       Что следовало делать дальше, Наполеон не знал: в своих фантазиях о ночи с Александром он никогда не заходил так далеко и уж тем более он не планировал с ним спать в прямом смысле этого слова. Поэтому он не нашёл ничего лучше, как лечь на спину и закрыть глаза. Оказалось, что умение быстро засыпать могло пригодиться и в такой ситуации.       Минутой позже однако ему пришлось узнать, что Александр по-своему понимает слово вместе. То, до какой степени Александр не желал его отпускать, выглядело бы даже трогательно, если бы не одно но: это было жутко неудобно. Он носом уткнулся в изгиб между шеей и кончиком плеча (Наполеону стало щекотно от его дыхания) и левой рукой обнял его поперёк живота и тихо, но отчётливо произнёс:       — Спасибо.       Казалось, на этом всё закончилось, но через несколько минут, когда Наполеон уже почти погрузился в сон, он почувствовал, как Александр пододвинулся ещё ближе и, закинув одну ногу сверху, зажал между своих бёдер его колено. Захотелось понаблюдать, действительно ли Александр будет спать именно в такой странной позе, но этого Наполеон уже не узнал, так как заснул первым.       Ценности предполагают подмену       Если герои выглядят, как       Венеры, вышедшие из пены       Клео, покинувшие саркофаг              Первым же он и проснулся. Не до конца, под закрытыми веками всё ещё клубились спутанные обрывки сна, но реальность ледяными пальцами уже осторожно дотронулась до его лодыжки. События прошлой ночи тоже потеснили остатки грёз, но они вспоминались не целиком и не по порядку.       Тем временем стылость добралась и до живота, и даже в районе плеча запульсировала обжигающе холодная точка. Он захотел дёрнуть плечом, чтобы стряхнуть её, но обнаружил, что не чувствует левую руку вообще. Это послужило поводом всё-таки открыть глаза.       За окном расцветали серые предрассветные сумерки. Свечи давно потухли, и в комнате, особенно под не задёрнутым балдахином, было почти темно. Откуда-то явно дуло, и Наполеон не рискнул бы сейчас спустить на пол босые ноги — от одной только мысли об этом ему становилось зябко.       К его боку сиротливо прижимался Александр. Казалось, их тела должны были согревать друг друга, но там, где они соприкасались, Наполеон ощущал, что кожа царя не была даже чуть тёплой. Скорее её хотелось назвать остывшей.       В первые несколько минут после пробуждения, ещё не вполне придя в себя и краем сознания покачиваясь на волнах воспоминаний, Наполеон внутренне поразился тому, с каким внутренним трепетом он вчера обращался с Александром. Даже засыпая, он не позволил себе коснуться его свободной рукой, несмотря на то, что очень этого хотел. Такую внезапную робость легче всего было объяснить вином, как и некоторые другие происшествия того вечера. Слабая, но всё же ощутимая головная боль, была тому подтверждением. Но всё не могло быть так просто и ещё вчера у него зародилось смутное подозрение, что такое количество алкоголя было преподнесено ему неспроста. Но подтвердить или опровергнуть эту теорию мог только один человек.       Закончив с размышлениями, Наполеон наконец опустил взгляд на Александра, внимательно всматриваясь в его черты. Он ожидал, что во сне его лицо, также как и во время бодрствования, будет расслабленным и с лёгкой приятной улыбкой на губах. Ничего подобного. Рассмотреть лицо Александра было сложно, так как он, будто намеренно укрываясь от чужих глаз, носом и лбом с силой уткнулся в плечо Наполеона. На поверхности остались только нахмуренная бровь, левый глаз, в котором под закрытым веком беспокойно двигалось глазное яблоко и напряжённый уголок рта.       В окно врезался порыв ветра и Наполеон, оторвав взгляд от лица, пальцами провёл по руке Александра, лежащей на его животе, ласково убрал волосы с виска, коснулся щеки и закончил свой путь осторожными поглаживаниями по спине. Александр будто бы весь, целиком, был покрыт мурашками. Казалось, ещё секунда, и он начнёт дрожать. Продолжая гладить его белую кожу, аккуратно огибая пальцами родинку под лопаткой, Наполеон огляделся в поисках чего-нибудь, чем можно укрыть Александра и укутаться самому, чтобы ещё пару часов до утра провести в тепле. Но взгляд его снова упёрся в окно. До утра. Наполеон закрыл глаза, тяжело вздохнул, дал себе ещё с десяток секунд побыть в этой иллюзии, а затем открыл их и пробежался по комнате уже другим взглядом. Нужно было идти.       Но Александр? Будить его не хотелось, однако и сбегать вот так, не попрощавшись, оставляя его одного в остывающей кровати... Он же не паршивый англичанин. Да и это могло быть воспринято как оскорбление. Хоть вчера Александр и был на удивление благосклонен и даже податлив, об изменчивости его нрава знал каждый, кто хоть раз интересовался личностью российского императора. И его обида, несомненно, помешала бы плодотворным переговорам. Они ведь встретились здесь именно для этого.       Наполеон снова прикрыл глаза и через несколько неспешных вдохов и выдохов Александр зашевелился сам. Наполеон попытался подвигать под ним онемевшей рукой, чтобы вернуть ей чувствительность, но его пальцы вдруг запутались в жёстких завитках паховых волос. Он замер и распахнул глаза, проверяя, есть ли ещё шанс отступить без потерь. Но ресницы Александра уже затрепетали и он, пробуждаясь окончательно, чуть потянулся всем телом и подался вперёд и вверх, укладывая голову уже не на плече, а на рыхлой груди.       Теперь он снова был очарователен, ночные хмурость и напряжение пропали без следа. Лёгкая полуулыбка, маскирующая зевок, пальцы, зарывшиеся в волосы на груди и украдкой погладившие сосок, макушка, ласково прижавшаяся к челюсти, щекотно примятые кудри. Легко было рассуждать рационально, пока Александр не открыл свои голубые глаза и не дотронулся пересохшими губами до его кадыка в мимолётном поцелуе. Но теперь, даже не говоря ничего, он одним своим присутствием заставлял мысли Наполеона путаться и разбегаться. Наполеон решительно не понимал: как на это реагировать? и откуда в Александре столько нерастраченной нежности? Искренней, потому что вряд ли кто-то в своём уме решил бы, что на Наполеона следует воздействовать именно так. Он и сам не знал этого о себе. Но мягкие прикосновения, двойственные полуулыбки, то лукавый, то наоборот слишком открытый взгляд... Даже сейчас Александр сумел его удивить: не остановившись на телячьих нежностях, он почти сразу затребовал большего, и Наполеон почувствовал, как в его руку легло свидетельство окончательного наступления утра. Пальцы Александра тоже скользнули вниз, и он игриво провёл ими по всей длине, подталкивая Наполеона к ответным действиям, а затем сам начал двигать рукой, доставляя удовольствие так уверенно и привычно, как не смогла бы ни одна из женщин. Наполеон, слегка споткнувшись об эту мысль, тоже сомкнул пальцы на чужом члене и постарался подстроиться под темп, с которым Александр ласкал его достоинство. Почему-то эти ощущения нравились ему больше, чем когда приходилось удовлетворять себя самому. Может, дело было в изнеженных пальцах, никогда не знавших тяжёлого труда, или в жарком дыхании, опаляющем подбородок, или в приятной тяжести холёного тела. В любом случае дело было в Александре.       Свободной рукой Наполеон зарылся в светлые волосы и, рискнув, потянул его голову к себе, сначала плавно, а потом, не почувствовав сопротивления, сильнее и даже, можно сказать, грубо. Александр чуть сбился с ритма, но послушно переполз выше и, когда Наполеон, играясь, резко сжал в кулаке вьющиеся пряди, Александр блаженно зажмурился и выдохнул тихо, почти касаясь губами его лица:       — Боже.       Это было потрясающе. Изумительно. Великолепно. Лучшее утро в его жизни (по крайней мере, в тот момент Наполеон действительно так считал). И, конечно, это не могло продлиться долго. Они оба уже почти перешли ту грань, за которой невозможно остановиться, и Александр ткнулся в его губы, чтобы подарить первый после пробуждения полноценный поцелуй, когда с улицы вдруг послышался топот копыт. Громкий и неожиданно близкий, он исчез также быстро, как и появился, но успел вызвать в спальне сумятицу. На улице уже почти рассвело, и Наполеон подавил желание кинуться к окну. Вместо этого он тихо выругался и пробормотал:       — Кто…       Но оборвал свой вопрос в самом начале, заметив, что Александр несколько секунд назад резко прижавшийся к нему всем телом и спрятавший своё лицо между его щекой и ухом, с тех пор так и не пошевелился. Не было слышно и его дыхания, только чувствовалось, как в груди заполошно заходится его сердце. Было очевидно, что он испугался. И сразу стало ясно, что все его предыдущие слова были ложью. Он, несомненно, страшился, что их застанут, может быть, даже больше, чем Наполеон, который не столько боялся самого разоблачения, сколько опасался возможных последствий. И всё равно, растерявшись, Александр кинулся не от, а к Наполеону, как будто верил, что он сможет защитить.       Вряд ли это было сделано осознанно, но в тот момент Наполеону захотелось оправдать его ожидания. Он разжал пальцы и как можно более успокаивающе провёл ими по волосам, а другой рукой обнял Александра поперёк поясницы. На этом его средства для поддержки почти закончились, оставалось только что-то сказать, но в голове из мыслей билось лишь бесконечное «мне пора. я должен покинуть вас. наше время истекло. мне надо уйти прямо сейчас». Не стоило говорить этого вслух, особенно в этот момент. Окликнуть его по имени? Наполеон боялся, что это может прозвучать слишком строго и отстранённо. Сократить его до ласкового Алекс или придумать что-нибудь в этом роде? Они не настолько близки. В итоге он сказал только:       — Вы...       Но пока он думал, Александр уже оправился сам. Да и не был его испуг таким сильным, просто непроизвольная реакция организма, продлившаяся чуть дольше, чем следовало. Наполеон однако испытал облегчение, вновь услышав звуки его дыхания. Александр казался ему слишком загадочным, слишком изящным, слишком нежным и от всего этого слишком хрупким. Но он начинал подозревать, что это впечатление было ошибочным.       Александр осторожно поднял голову, ровно настолько, чтобы не разорвать прикосновение, но позволить Наполеону видеть своё лицо целиком. На нём не было ни следа недавнего смятения. Ноздри затрепетали в протяжном выдохе, брови чуть изогнулись, выражая самое искреннее сожаление, на дне глаз затаилось напоминание, что Александр, пусть и в шутку, но обещал его не отпускать, а с губ сорвалось почти любовное:       — Люди начинают просыпаться. Наверное, вам пора.       И тон, и мимика, всё было подобрано идеально, и все органы чувств Наполеона кричали, что в это невозможно не поверить. Конечно, Александр и сам не хочет с ним расставаться, просто так сложились обстоятельства и уже ничего не попишешь. Конечно, он был бы счастлив, если бы всё было по-другому. И, конечно, Наполеону лучше убраться побыстрее, он же сам не желал попасться кому-нибудь на глаза.       Всё это было написано у него на лице так явно… Или нет, но Наполеон с лёгкостью прочитал там именно это. Александр не сфальшивил ни в одной ноте, но именно это и заставило усомниться в нём. Это и нарастающая паранойя. Интересно, репетировал ли он этот момент перед зеркалом? Скольких своих любовников он уже выпроваживал с таким же сочувствием и раскаянием? И должен ли Наполеон гордиться тем, что стал одним из них?       Но это всё было лирикой, а по существу Александр был абсолютно прав. Но вместе с тем он не спешил слезать с Наполеона, по-прежнему прижимая его к кровати своим телом. Только вглядывался в его лицо, слегка щурясь и это было по-своему мило.       Решив, что время на исходе и тянуть действительно не стоит, Наполеон кивнул, соглашаясь с Александром. Тот в ответ на долю секунды недовольно поджал губы — Наполеон не заметил бы, если бы они не маячили прямо у него перед глазами — но тут же снова расслабился и, откинув короткую чёлку, мягко поцеловал его в лоб, на прощание. А потом сразу же скатился с него, позволяя встать и начать собираться.       Ещё прямее сообщить, что ему нужно уйти, было невозможно. Но это оказалось не так-то просто, и даже здесь у Наполеона возникли трудности. Вчера в порыве страсти никто из них не озаботился аккуратным складыванием одежды, напротив часть её была разбросана по полу, а другая неряшливо валялась на банкетке. Только сорочка Александра, бережно повешенная Наполеоном на спинку стула, возвышалась над этим безобразием.       Александр сел на край кровати и, оглядев творившийся беспорядок, растерянно предложил:       — Может, всё-таки позвать прислугу?       Это было глупо и бессмысленно, и Наполеон с радостью бы высмеял эти необдуманные слова. Но он только снисходительно улыбнулся, а потом одним резким движением сдёрнул сорочку и с ней в руках направился к Александру. Сегодняшний день был лучше, чем вчерашний. Наполеон чувствовал, как к нему возвращается контроль, как он стекается к его пальцам, сжимающим хлопковую ткань. Александр следил за ним глазами, но ничего не говорил. И только когда Наполеон подошёл к нему вплотную, он с ненаигранным интересом спросил:       — Что вы делаете?       — Показываю, что с утренним туалетом можно справиться и без слуг. Или вам никогда не приходилось?.. Даже в военных походах?       Александр промолчал, не соглашаясь, но и не споря.       — Позволите мне помочь вам одеться?       Александр кивнул и, повинуясь его жесту, встал, приподнимая руки. Он не скрывал своего удивления тем, что Наполеон не спешил уходить, даже в такой мелочи отвергая только что достигнутые договоренности, но было в его молчании и что-то ещё. Ожидание.       Наполеон аккуратно продел его руки и голову в рукава сорочки, накинул её на плечи и остановился, с любопытством наблюдая, как от его прикосновений по светлой коже разбегаются мурашки. Александр, очевидно, продолжал мёрзнуть, но Наполеон надеялся, что дело не только в этом. Ведь он сам действительно руководствовался желанием согреть его. Просто сорочка здесь была ни при чём.       Опуская ткань всё ниже, он пальцами поглаживал и давил на кожу, кое-где даже оставив следы от коротко подстриженных ногтей. Он жаждал касаться ласково и грубо сжимать его грудь, его живот и бока, чтобы и боль, и удовольствие Александра сосредоточились в его руках и зависели только от его воли. И Александр, малодушно зажмуривший глаза, не смог утаить, что ему это нравится. Закушенная губа, частые шумные выдохи, чуть присогнутые дрожащие ноги, короткий шаг вперёд и руки, отведённые в стороны, чтобы дать больший доступ к телу — он даже не пытался что-то скрыть.       Дойдя до бёдер, Наполеон не стал укрывать их тканью, даже напротив специально оголил ягодицы и только их. Его растопыренные пальцы, вцепившиеся в них, стремились захватить как можно больше плоти. Это было неприлично, непристойно и попросту нагло, но Наполеон именно так и хотел: облапать, смять, раздвинуть наипошлейшим образом, не рассуждая больше ни о причинах, ни о следствиях. Он был уверен, что об этом мечтал каждый, кто хоть раз видел зад Александра, а уж тем более чувствовал его податливую упругость под своими пальцами. И это принесло ему именно то наслаждение, на которое он и рассчитывал. А жаркое и звучное дыхание Александра над его ухом подсказывало, что он всё делал правильно.       Но тело, так и не получившее утренней разрядки, требовало продолжения, и Наполеон развернул Александра в своих руках, чтобы вжаться в него уже не пальцами, а членом. Эту перемену Александр тоже воспринял благосклонно: сам приникнул ближе, позволяя испачкать себя в предэякуляте, и требовательно запрокинул голову на его плечо, полностью открывая шею, на которой уже краснели следы вчерашней ночи. Наполеон, верно считав его желание, покрыл её новой серией поцелуев, не переставая вместе с тем легонько двигать тазом, всё теснее притираясь членом между его ягодиц. В какой-то момент Александр не выдержал, накрыл руки Наполеона, лежащие на его бёдрах, своими, заставляя его остановиться, и хриплым негромким голосом прямо около его уха проговорил:       — Вы хотите продолжить?       Наполеон поднял бровь, столь странным ему показался этот вопрос. Даже мелькнула мысль, что Александр сейчас выдвинет условия и, возможно, не прогадает. Однако он всё-таки ответил честно и не скрывая своих истинных намерений (Александр всё равно не мог их не почувствовать):       — Очень.       Губы Александра растянулись в улыбке, Наполеон ощутил это, когда они прикоснулись к его виску. Затем царь аккуратно вывернулся из его объятий и, почти прошептав «Тогда, пожалуйста, дайте мне минуту», отошёл к комоду, развязно виляя бёдрами. Наполеону оставалось только наблюдать за ним вожделеющим, но несколько недоумённым взглядом.       Вернулся он меньше, чем через минуту, держа в руках украшенную стеклянными завитушками склянку и ещё один белый платок. Александр вновь с присущей ему грацией втиснулся в пространство между Наполеоном и кроватью. Ткань, вместе с открученной крышечкой полетела на постель, а Александр, не медля, смочил свои пальцы, как оказалось, маслом, и протянул их к наполеонову паху. В последний момент он остановился и, подняв взгляд, невинный и лёгкий, как невесомые движения его ресниц, хриплым полушёпотом поинтересовался:       — Можно?       Наполеон кивнул, не найдя подходящих слов для ответа. В следующий миг они и вовсе вылетели у него из головы, потому что Александр воспользовался полученным разрешением и его пальцы легли на головку возбужденного члена, а затем скользнули дальше, вниз, покоряя его длину. Его прикосновения были более неторопливыми, плавными и неуверенными, чем утром, сейчас он не стремился довести его до быстрого оргазма и двигал рукой почти на ощупь, ведь взгляда от лица Наполеона он так и не отвёл.       Добавив ещё немного масла, Александр убедился, что член уже покрыт им вдоволь. Он вручил флакон Наполеону, а сам двумя руками задрал свой подол и, скрутив его, просунул в расстёгнутый ворот сорочки. Наполеон собирался указать на то, что проще было бы её снять, но осёкся, осознав, что это небрежное приготовление взбудоражило его даже больше, чем если бы Александр разделся целиком.       Тот тем временем повернулся к нему спиной и опёрся руками на кровать, предоставляя полную свободу действий. Наполеон не стал медлить: левой рукой покровительственно погладил обнажённую спину, а правую с пузырьком поднёс к своему лицу. Масляный запах усилился, и бросилось в глаза, что склянка заполнена хорошо, если наполовину. Наполеон нанёс масло на пальцы, стараясь не представлять, как Александр делал то же самое, борясь с одиночеством или в компании кого-то другого. И всё это здесь, в Тильзите, за неделю переговоров? На подаренной Наполеоном кровати???       Нет, нет, конечно, нет. Он подавил поднявшуюся внутри волну жгучего собственничества. Наверняка она вместе с другими царскими вещами следовала за ним от самого Петербурга. Но зачем возить с собой масло, если можно просто найти женщину?       Решив всё-таки оставить Александру его маленькие секреты, Наполеон дотронулся измазанным пальцем до его копчика, а потом скользнул ниже, задержавшись между мягких половинок. Александр гулко выдохнул от холодного прикосновения и выгнулся в спине, подставляясь, когда рука Наполеона приблизилась к его анусу. И вопросительно обернулся, когда она миновала его и направилась дальше. Наполеон несильно хлопнул его по ягодице свободной рукой, призывая не отвлекаться, а сам задумался. Да, он, как, несомненно, и Александр, слышал, что если проникнуть туда, то можно не только получить удовольствие самому, но и доставить его партнёру. Опыт, однако, подсказывал, что для этого требовались время, знания и особая подготовка. Не обладая ни первым, ни вторым, и сомневаясь в наличии третьего, Наполеон не хотел ударить в грязь лицом и, что более важно, не желал причинять Александру боль. Не эту, скорее символическую, в виде пары синяков и укусов, от которых у Александра подгибались колени и учащалось дыхание, а в глазах появлялось что-то жадное. А ту, настоящую, которая не замедлит возникнуть, как только что-то пойдёт не так. Эта игра не стоила свеч, по крайней мере, сейчас. Да и терзала Наполеона одна мысль...       Он никогда не признал бы этого вслух, но бёдра Александра манили его. Обтянутые лосинами или скрытые лёгкой тканью, или, конечно, обнажённые, белые, покрытые синеватыми венками, мягкие, но сильные и объёмные, с литыми мышцами, как и положено хорошему наезднику — он начинал задыхаться от восторга, если думал о них слишком долго. И вот теперь, когда ему представился такой шанс овладеть ими...       Почти что жмурясь от предвкушения, Наполеон нанёс масло на заднюю и внутреннюю сторону бёдер Александра. Тот больше не пытался возражать, но, как выяснилось через мгновение, оттого, что мысли его были заняты совсем другим. Александр обернулся, и глаза его блестели, а голос был тихим и прерывистым, будто он никак не мог решиться. Но он всё-таки сказал:       — Можете сделать так снова?       Наполеон недоуменно нахмурился, но задать вопрос не успел. Александр перебил его, торопливо и ломко пробормотав, будто даже у его раскрепощённости был предел и он пролегал здесь:       — Ударьте меня ещё раз.       И, увидев, что Наполеон застыл, он указал на свою ягодицу и добавил:       — Сюда.       И отвернулся, будто не мог больше вытерпеть удивления и непонимания, проступающего во взгляде Наполеона. Плечи и спина Александра были напряжены, а голова чуть запрокинута. Наполеон не мог видеть, закрыты ли его глаза, но если нет, взгляд Александра должен был упереться прямо в маячащее напротив окно. На улице неумолимо светлело и времени у них оставалось всё меньше. Сегодняшнее утро, а потом ещё пару дней. Чувствовал ли Александр, как оно утекает сквозь пальцы, хотя бы сейчас, когда весь он замер в мучительном ожидании?       Наполеон угрюмо выдохнул. Думать о чём угодно, даже самом пренеприятном, было легче, чем дать ответ. Может ли он? Желание отомстить за вчерашнее бессилие, наказать за своё недоверие, злость из-за собственной неуверенности, страх, что они не успеют, и ревность. Конечно, он может.       Хочет ли он? Интерес: зачем Александр пошёл на это? Попытка показать, что он не боится повернуться к нему спиной? Или простое удовлетворение своих желаний? Или он думает, что Наполеона можно покорить так? Это было неправильно: по человеческим меркам они были знакомы всего с десяток дней, но слышали друг о друге на протяжении многих лет. И всё равно странно: несмотря на всю видимую лёгкость, Александр не был похож на человека, который может попросить о таком не только первого встречного, но и кого-либо в целом. Только его.       Конечно, он хочет. Но нужно ли? Если он откажется, то ничего не потеряет. Да, возможно, Александр станет относиться к нему холоднее и не будет уже так податливо льнуть к его рукам и мило улыбаться. Хотя нет, улыбка останется, назло, и будет напоминать об утраченном. Ведь Александр не в том положении, чтобы переставать быть прелестным.       Но это всё мелочи: ещё несколько дней и они расстанутся навсегда. И хорошо, если навсегда. Это сейчас, одурманенные дымкой страсти, они считают всё это уместным, но что будет через год, через два, в старости, до которой Наполеону осталось не так уж много? Их следующая встреча будет очень неловкой и лучше, чтоб её не было совсем.       Или нет. Если бы Александр мог остаться таким... Но Наполеон уже сейчас ощущал, что он изменится. Станет другим и его отношение к Наполеону. И если он не согласится сейчас, другого шанса уже не будет.       Наполеон медленно наклонился и поставил на пол флакон с маслом, который всё это время сжимал в руках. И всё-таки это было дико, нелепо и невероятно притягательно. Отказать Александру? Так и не переступить порога комнаты, дверь в которую он случайно отворил? Ну уж нет.       Выпрямившись, Наполеон слегка сжал ягодицу. Александр, как будто почувствовав, что он уже почти решился, снова обернулся и встретился с ним глазами. Вглядевшись в россыпь светлых волос, Наполеон заметил, как заалели его виски. Но, несмотря на видимое смущение, голос Александра прозвучал твёрдо:       — Давайте.       — Хорошо, — Наполеон пробормотал это рассеянно и негромко, скорее для себя, но Александру хватило и такого ответа. Он сделал глубокий вдох, плечи его вытянулись вперёд, он крепко закусил губу и отвернулся, оставляя Наполеона наедине с его эмоциями, с его решением и со своим безгранично прекрасным телом. Наполеон чувствовал, что в его руках сейчас лежит нечто большее, чем две упругие ягодицы. Доверие. Это было абсурдно. Никогда Наполеон не подумал бы, что это слово будет так хорошо описывать русского царя со всей его византийской хитростью и женским коварством. Но здесь и сейчас он ждал, отдавшись на волю Наполеона, и его пьянила мысль о той власти, которую Александр дал ему над собой. Да, это только на мгновение, но всё же...       Первый удар вышел звонким и жалким. Опасаясь переусердствовать, Наполеон лишь слабо прикоснулся к коже Александра, а вся отдача от замаха задрожала в его руке, причиняя неожиданную боль. Александр тоже вздрогнул, но тут же произнёс:       — Сильнее.       Это было бы похоже на приказ, если бы следом он не добавил:       — Прошу вас.       Второй удар действительно получился сильнее. Александр, не успевший сомкнуть губы, гулко ахнул, и в сочетании с третьим шлепком эти звуки почти превратились в музыку.       Наполеон всё-таки задался вопросом, откуда у Александра такие специфические пристрастия. Да, ему доносили информацию о русской императорской семье, и он знал, что царственная бабка, души не чаявшая в своих старших внуках, сама занималась их воспитанием. Без телесных наказаний. Наполеон, снова занося руку, на этот раз левую, слегка усмехнулся мысли, что теперь ему дозволено то, от чего отказалась сама Екатерина Великая.       Но папенька Александра был большой оригинал и не в ладах с августейшей старухой. Наполеон представил вдруг, как Александра, двадцатилетнего, дрожащего, с большими и влажными от подступающих слёз голубыми глазами кладут на лавку и он безропотно терпит экзекуцию, затаив обиду на палачей.       Наполеон с интересом провёл рукой по задней поверхности бёдер, внимательно оглядел спину. Девственно чистая кожа. Никаких следов шрамов, которые могли бы остаться от ударов розгами или кнутом.       Александр выгнул поясницу и потянулся к этой нечаянной ласке. Наполеон, откликнувшись на его безмолвную просьбу, переместил свои пальцы выше и медленно огладил бока, почти дотянувшись до середины спины. Она ходила ходуном и от мимолётной щекотки, и от загнанного дыхания, которое Александр безуспешно пытался сдержать. Голова его была опущена, а взгляд впервые за время их общения, упирался в пол не кокетливо, а скрывая какую-то подлинную эмоцию. Наполеон очень сильно хотел бы сейчас посмотреть в его лицо. Но вместо этого он спросил:       — Мне продолжить?       Александр не обернулся. Овладевшее им смущение было настолько острым, что он даже не ответил, только кивнул. Дважды.       Наполеон занёс уже было руку, но что-то дьявольское заворочалось вдруг внутри. Александр явно был сейчас слишком уязвим и оттого совсем не горел желанием разговаривать. Это показалось неправильным, противоречащим внезапному желанию вгрызться в него ещё глубже, проникнуть в самую суть, попробовать, каков на вкус он настоящий, раз уж он так любезно сам вручил себя в его руки.       Поэтому вместо очередного удара, к которому Александр уже приготовился, инстинктивно подавшись вперёд, Наполеон спросил:       — Вы уже делали подобное раньше?       Вопрос был глупым, слишком расплывчатым, но Александру хватило и его. Он пошатнулся, и Наполеону показалось, что он сейчас рухнет, уткнётся носом в кровать и захлебнётся в нахлынувших чувствах. Теперь его лицо видеть было не обязательно, румянец добрался уже и до шеи. Но Александр всё ещё молчал.       Тогда Наполеон отрывисто скомандовал:       — Отвечайте.       И сопроводил свои слова новым шлепком, совсем слабым, больше символическим, но он и сам не понял, обозначал ли он кнут или пряник.       Александр мог возразить. Мог отказаться, разгневаться, в конце концов, выгнать его из своей спальни. Да, потом пришлось бы иметь дело с последствиями, но если бы он действительно посчитал это неприемлемым и не захотел бы отвечать, у него были варианты.       Вместо этого он сказал только:       — Да.       И это было самой худшей местью за непристойный вопрос. Наполеон мгновенно пожалел, что задал его. Он-то рассчитывал на совсем другие слова. Расставаться с чувством собственной исключительности было неприятно и следующий удар (вроде как вознаграждение за следование правилам игры) вышел сильнее, чем все предыдущие.       Александр резко выдохнул. Конечно, он это заметил. Интересно, мелькнула в голове Наполеона злобная мысль, польстила ли Александру так явно продемонстрированная ревность? Или в глубине души он посмеялся над таким нелепым и неуместным собственничеством? Возмущённо пыхтя (почему-то его это задело сильнее, чем он мог бы предположить), он задал следующий вопрос:       — Сколько раз?       И сразу же пожалел об этом, опять, но теперь по другой причине. Спрашивать такое было нельзя, да он и не собирался ещё мгновение назад. Это было уже не провокацией, а обычным оскорблением. Даже не поводом вызвать на дуэль, потому что как публично озвучить такой повод, а скорее причиной тихо и навсегда разорвать все отношения. И перед этим ещё, возможно, врезать по лицу.       Но, кажется, сейчас они находились в ситуации, где не действовали обычные законы. Потому что Наполеон с изумлением услышал, как Александр жалобно застонал и словно принялся оправдываться:       — Только с одним человеком.       Это было невпопад и сильно походило на извинение, и Наполеон посетовал, что так явно показал свои чувства, но после этих слов ему действительно стало легче. Он даже не решился настаивать на том, что ответа на его вопрос фактически не прозвучало, хотя заданные им же издевательские правила игры требовали именно этого. Александр будто понял всё сам и тихо добавил:       — Время от времени.       И получил заслуженный удар по левой ягодице. Звонкий хлопок от соприкосновения ладони с кожей, протяжное «мгхм», в котором Александр похоронил все остальные рвущиеся наружу звуки, и, качнувшись вперёд, он тут же отклонился назад, возвращаясь обратно на своё место.       Спрашивать о личности его вечернего друга Наполеон не стал. У него вообще пропало желание развивать эту тему. Вместо этого он наклонился к Александру, невесомо дотронулся губами до его позвоночника, а затем протянул руку к сорочке и предложил:       — Она приглушит звуки.       Но Александр его гениальной идеи не оценил. Он завёл левую руку за спину, пошатнулся, но крепко вцепился пальцами в запястье Наполеона, останавливая его. И на выдохе произнёс:       — Нет! Я хочу ощущать ваши руки.       Это было… блять. Должно быть, Александр издевался над ним, демонстрируя новые грани своего вероломства, потому что иначе это было бы слишком невероятно, слишком… Слов не хватало, как и воздуха, и Наполеон уже с другим чувством провёл ладонями вдоль позвоночника, на пару мгновений задержался пальцами на ямочках на пояснице и ниже, ниже. Его путь закончился смачным шлепком, после которого он совершенно охрипшим голосом спросил:       — Так?       Александр пронзительно ахнул и не ответил. Только сдавленно простонал:       — Ещё.       В этом их желания совпадали. Наполеон и сам не понял, в какой момент он начал наслаждаться происходящим и ролью, которую Александр отвёл ему. Следующие несколько минут прошли в тишине, прерываемой лишь ритмичными хлопками и едва сдерживаемым мычанием Александра: теперь пришла очередь Наполеона сомневаться в своём умении складывать слова в предложения.       Казалось, что они уже достигли той степени взаимного удовольствия, когда разговоры становятся лишними. Впрочем, Наполеон хотел выяснить ещё кое-что. Поэтому, как только его мысли вновь приобрели более менее упорядоченный вид, он поинтересовался, стараясь звучать спокойно:       — Вы хотите, чтобы я вас наказал?       Вопрос был глупым, каждая черта в Александре (и это не считая его команд, просьб и одобрительных стонов) кричала, что он на грани блаженства и на страдания это было совсем не похоже. Но Наполеону с самого начала хотелось прояснить этот аспект, и он решил, что сейчас самое время расставить все точки над и. Потому что недавние откровения Александра, и его податливость, и энтузиазм, и до крайности соблазнительный вид сзади настолько распалили Наполеона, что он с трудом контролировал свои движения и пару раз уже машинально упёрся членом в чужое бедро (к счастью, Александр был совсем не против).       В общем, спрашивать нужно было сейчас. И Александр не стал медлить с ответом:       — Нет.       А потом добавил, серьёзно и неожиданно твёрдо, будто заученный текст или мысль, которую много раз проговаривал про себя:       — Перед вами я ни в чём не виноват.       Само построение фразы так и подталкивало спросить «А перед кем виноваты?», но Наполеон благоразумно промолчал. К тому же он с некоторой долей уверенности предположил, что знает правильный ответ.       Но это было уже неважно. Александр переступил затёкшими коленями, качнул тазом, выдохнул с протяжным стоном и все вопросы вылетели из головы Наполеона. Осталось только пульсирующее «можно? Можно? Можно? можно?". И сладкое чувство всевластия: да, ему можно. Последний удар, особенно звонкий, и Наполеон наклонился к Александру, вдавливаясь пенисом в ложбинку между его ягодиц, и прохрипел, жарким дыханием согревая его порозовевшее ухо:       — Хватит.       Александр запрокинул голову, уперевшись затылком в его шею и мазнув кудрями по скуле. Наполеон скосил глаза и утонул в его тёмном, тяжёлом взгляде, будто в двух точках его зрачков плескался самый настоящий шторм. Стало понятно, почему Александр не хотел показывать своё лицо: оно было слишком прекрасно и говорило слишком о многом. И вот опять слишком, слишком, слишком.       Но теперь ему было безразлично, что Наполеон увидит его таким. Александр не хотел, чтобы происходящее прекращалось, но не был в состоянии даже попросить об этом, только смотрел и смотрел своими расфокусированными и как будто одурманенными глазами.       Наполеон понял его просьбу и без слов. Однако он не мог её выполнить, поэтому:       — Я сказал: хватит!       Но вместо приказа у него вышло лишь жалобное бормотание. Пытаясь исправиться, он добавил более твёрдо:       — Всё.       Судорожный вздох и ничего. Никакого ответа. Александр только провёл кончиком носа по его щёке и растянул рот в благодарной улыбке. На потревоженной нижней губе выступила капелька крови, но он этого даже не заметил. Зато Наполеон — да.       Всё это казалось таким нереальным, будто сон усталого человека или видение, насланное дьяволом. И очередная дикость пришлась очень к месту. Наполеон ухватился за волосы, повернул его голову к себе и слизнул эту каплю. На языке расцвёл железистый привкус. Александр закрыл свои бездонные глаза и потянулся к нему, но Наполеон не пожелал его целовать. Не сейчас.       Вместо этого он отстранился совсем, выпрямился и разместил свои руки на его бёдрах. Александр понятливо сомкнул ляжки. Масло на них растёрлось и чуть подсохло, но от этого ощущения сделались только ярче. Было тесно, и член туго скользил между сведённых ног Александра, вплотную примыкая к жирной и тёплой коже. Перед лицом маячили порозовевшие, а кое-где и вовсе красные ягодицы — дело его рук. Александр податливо прогнулся в спине и при каждом новом толчке прижимался основанием таза к дорожке тёмных волос, уходившей к паху, но, несмотря на кажущуюся лёгкость и грацию, по дрожащим рукам, по коротким вдохам и каплям пота, блестевшим там и тут, было заметно, что ему тяжело стоять. Наполеон не стал растягивать удовольствие — он и так слишком долго ждал этого момента. Говоря откровенно, от него уже мало что зависело. В какой-то момент всё тягучее напряжение сегодняшнего утра, все кусочки мозаики, каждая деталь, вызвавшая ранее сладостный трепет, все они собрались вдруг в цельную картину и Наполеон, поражённый её созерцанием, кончил, запачкав спермой бёдра Александра. Тот не шевелился, давая своему любовнику отдышаться, позволяя ему опираться на свою поясницу, оставлять на коже следы от самих собой сжавшихся пальцев и не выпуская из плена липких ляжек только что опавший член.       Александр был совершенен. Но и он нуждался в отдыхе. Когда Наполеон пришёл в себя, он решил дать Александру короткую передышку, прежде чем доводить его до логического завершения. Он заставил его подняться, аккуратно развернул и, придерживая за плечи, усадил на самый край кровати. Александр был в его руках словно фарфоровая кукла, послушная, идеальная и живая.       Наполеон развёл в стороны его колени и уселся между ними, прямо на пол. Там он обнаружил незакрытый флакон с маслом, который они только чудом не опрокинули, и соскользнувший с постели платок. Его-то Наполеон и взял. Александр затуманенным взглядом следил, как он замер, сминая в пальцах схваченную ткань, а потом нерешительно поднёс её к коже, согретой всё ещё учащённым дыханием.       Дотронуться до этих бёдер ещё раз — да, это было пределом его мечтаний. Но стирать с них следы своего семени, да ещё и так быстро, не полюбовавшись вдоволь этой картиной, даже не запечатлев её в своём сознании — при одной мысли об этом его охватила досада. Но делать было нечего, и Наполеон бережными движениями промокнул подтёки спермы, начавшие уже подсыхать. Шелковистая кожа под пальцами сводила его с ума. Он торопливо вытерся сам и уронил платок, сразу же позабыв о нём. Снова протянул руки к Александру, погладил его ноги, встопорщив короткие светлые волоски, но этого было недостаточно. Ему требовалось большего, он хотел показать, каких ласк на самом деле достойны эти бёдра.       Наполеон мягко коснулся губами его колена и медленно, поцелуй за поцелуем, стал всё выше пробираться по внутренней стороне бедра. Увлёкшись, он даже облизал кусочек кожи и почувствовал, как на языке раскрывается странный горький привкус. Александр задрожал. Наполеон поднял голову и увидел, что он беззвучно смеётся, снова прикусив многострадальную губу.       — В чём дело?       Столкнувшись с ним взглядом, Александр присмирел, но затем снова мечтательно улыбнулся и ответил:       — Щекотно.       Наполеон недовольно цокнул языком.       — А теперь?       Александр, всё ещё не пришедший в себя, наклонил голову вправо, кажется, действительно приготовившись сравнивать, и шумно ахнул, когда Наполеон вцепился зубами в самую мякоть его ляжки. Приструнив Александра, Наполеон ослабил укус, но так и не выпустил его плоть изо рта, наоборот начал её посасывать, постепенно сдвигаясь ниже и к центру, оставляя после себя мокрый след, будто усердный слизень, взбирающийся по сочному зелёному листу. В какой-то момент перед его лицом замаячил возбуждённый член, налившийся кровью, но всё ещё светлый, в окружении жёстких волос. Наполеона вдруг посетила нехорошая мысль о том, почему кожа показалось ему горькой и солоноватой, но он не успел её развить. Александр приглушённо застонал и дёрнул ногой: ступня оторвалась от пола и пяткой стукнула Наполеона по спине, ляжка же оказалась аккурат на его плече. Он придержал ногу (между прочим, довольно тяжёлую) и легонько потёрся об неё щекой. Жест глупый и нелепый, но Наполеон не смог устоять. Бёдра Александра всё ещё манили его. И каков был его восторг, когда и вторую ногу Александр закинул на другое его плечо. Голова Наполеона оказалась зажата между ляжками. Левой щекой он чувствовал напряжённую, чуть подрагивающую мышцу, а правой горячую и влажную кожу. Кажется, она была в его же слюнях.       Наполеон опустил руки, вскинутые мгновением до того, но не почувствовал себя беззащитным. Наоборот захотелось, чтобы Александр сдавил шею сильнее, это было бы так правильно, так необходимо и так приятно. Он поднял голову, ожидая увидеть улыбку — он счёл, что Александр дурачился, продолжая пребывать в весёлом расположении духа. Но оказалось, что он разделял серьёзность момента и, затаив дыхание, следил за ним широко распахнутыми глазами.       Поймав его взгляд, Александр медленно протянул руку вперёд и взъерошил тёмные волосы. Наполеон фыркнул, когда выпавшие пряди чёлки накрыли его лоб, но ничего не сказал. Он не позволял такого никому кроме Жозефины, но Александр смотрел на него так проникновенно…       Не останавливаясь, он погладил его по голове и аккуратно заправил часть волос за ухо. И неловко наклонился в попытке извернуться и поцеловать его. Наполеон, подловив момент, когда поза Александра станет совсем неустойчивой, резко поднялся и толкнул его на кровать. Он ощущал, что задыхается, но не физически, а там, внутри, где теснились его мысли. Сейчас в голове не было ни одной. Только липкое, лихорадочное желание прекратить эту сладкую, вдруг перелившуюся за край муку. Александр был властным и нежным, и Наполеон чувствовал, как его затягивает в топь, и он захлебнётся, если не предпримет хоть что-то, чтобы стряхнуть с себя эти русалочьи чары. С каждой секундой становилось всё невыносимей бездействовать, растворяясь в чужих прикосновениях.       Поэтому он встал между разъехавшихся ног Александра и прижал его к постели. Александр не воспротивился такой нахальной смене поз, только улыбнулся с намёком на понимание и снова дотронулся до его волос, попытавшись притянуть его ближе и всё-таки урвать свой поцелуй. Наполеон перехватил его руки и рывком выпрямил над его головой, пришпиливая их к постели. А сам наклонился к лицу, вглядываясь в его глаза. Зрачки в них расплывались, и чернота медленно поглощала синюю радужку. Это было красиво и жутко, словно грозовое небо, готовое затопить слезами ненавистный и иссохший мир. Но Александру не нужно было ни отмщения, ни хаоса. Он покорно лежал, не вырываясь, не двигаясь вообще, позволяя Наполеону ловить свой полубезумный взгляд, и только разомкнутые губы и участившееся дыхание напоминали о его собственных потребностях.       Хотел ли Наполеон его поцеловать? Да. Однако намного слаще было не давать ему желаемого так явно, он был настроен подразнить его и вдоволь насладиться его исступлением, прежде чем двигаться к финалу. Но он почувствовал, как начинает подрагивать локоть в руке, на которую он опирался, а потому Наполеон наклонился ниже, почти к самому уху Александра и тихо, но оттого не менее твёрдо, приказал:       — Держите руки.       И отпустил. И с удовольствием увидел, как Александр послушно сомкнул пальцы правой руки на своём левом запястье, сдвинув вниз не застёгнутый рукав сорочки.       Однако от этого повелительного тона у него в голове, очевидно, что-то помутилось, потому что после рваного выдоха он вдруг произнёс:       — Пожалуйста.       А потом:       — Можете… ещё?       И повернул голову, подставляя левую щёку.       Его просьба была кристально ясна. Александр зажмурился, но лицо его сделалось удивительно расслабленным для человека, который ожидает удара.       Наполеон не мог оторвать глаз, всё смотрел и смотрел, впитывая каждую чёрточку. Мелькнула глупая мысль, что именно таким Александр должен был быть во сне: безмятежным и умиротворённым, безучастным ко всем внешним неурядицам. Но в его жизни всё перепуталось, и не Наполеону было об этом жалеть.       Конечно, он мог ударить человека. В драке, в бою или в качестве презрительного жеста. Но вот так, в постели, посреди любовной возни? Наполеона не смущало, что Александр был беззащитен, не смущал и его статус: была в Европе парочка коронованных болванов, которым стоило бы задать хорошую трёпку. Однако само желание Александра почувствовать боль вызывало оторопь и ощущалось как утончённое варварство, как прихоть изнеженного сибарита, как гниль на плодах вседозволенности. И ягодицы — пусть, невинная шалость, к тому же пришедшаяся Наполеону по вкусу. Но просить ударить себя по лицу? Наверное, Александр был не совсем здоров.       Наполеон склонился над ним и с силой, но всё же осторожно провёл рукой по подставленной щеке. Безымянный палец запутался в бакенбардах, а от среднего и указательного на упругой коже остались две линии, впрочем, сразу же исчезнувшие, как кильватерный след на воде. Время будто замедлилось. Или же Александр был слишком терпелив. Он всё ещё смирно лежал с закрытыми глазами, предоставляя Наполеону возможность вволю налюбоваться своим неподвижным и расслабленным лицом. Сейчас он был красив по-особенному, без очарования, присущего подвижной мимике, без притягивающего внимание выразительного взгляда, без сладких, дурманящих разум речей. Только тишина и небольшие правильные черты: прямой нос, почти бесцветные брови, делающие лоб выше, округлый подбородок, придающий профилю мягкость. Боги словно вылепили из него идеал, такой же, каким была Пандора, внешне равная прекраснейшей из богинь. Но и у него внутри была червоточина: Наполеон большим пальцем дотронулся до трещины на губе. Пожалуй, если бы он решился выполнить желание Александра, она бы снова лопнула и ровные белые зубы окрасились бы алым, и стоило Александру растянуть свой рот в благодарной улыбке... Зрелище было бы сногсшибательным.       Наполеон напрягся, осознав, что представляет это слишком подробно.       — Нет.       Он постарался придать своему голосу командную уверенность, как будто не было всех этих бесплодных размышлений. В довершение он подцепил пальцами пухлый подбородок и повернул голову Александра прямо, завершая этот акт.       Тот медленно открыл глаза. В их узкой отмели плескался вопрос, но Александр его не задал. И никак не возразил. Только хриплым шёпотом, почти не разлепляя губ, ответил:       — Хорошо.       И улыбнулся.       Это было неправильно.       Наполеону, несомненно, нравилась его улыбка, но, как он напишет позже, ей, вместе с остальным парадным обликом Александра, безмерно не хватало искренности. И теперь, когда он своими глазами видел, что в моменты наивысшей близости лицо Александра становилось серьёзным, эта наигранная улыбка показалась ему похожей на плевок в лицо. Словно прилепившийся к губам рыбий скелет. Падаль, слой которой хотелось снять, чтобы добраться до живого нутра.       Но это было не так-то просто. В который раз Наполеон ощутил, что с Александром всё было неправильно. Будто снова и снова он пытался достать до дна, скрытого в глубине его радужки, нырял, захлёбывался, старался держаться на плаву и стремился вперёд и вниз, но толща воды напрочь сковывала все его движения.       Он дёрнул головой. Сбрасывая наваждение, отвернулся от этих губ и этих глаз, но они не отпустили: не видеть их совсем было тяжелее, чем разглядеть в них нечто малоприятное.       Его пальцы в два шажка добрались до шеи, приоткрытой воротом рубахи, дразняще обхватили её, один из ногтей упёрся в тикающую под кожей артерию. Кадык дёрнулся: Александр гулко сглотнул. Но Наполеон не собирался его душить, он всего лишь игрался, проверяя границы дозволенного. И с радостью и волнением не находил их.       Заполошно забившийся пульс во впадинке между ключицами, поднявшаяся грудная клетка с золотистым пушком, вмиг поджавшийся живот — всё тело Александра оживало под его прикосновениями. Наполеон надавил на основание бёдер, беспрепятственно раскрывая их шире, словно книгу с особенно тугим переплётом. Рукой намеренно обогнул прижатый к животу член.       И уставился в чужое лицо. Александр больше не улыбался, но теперь Наполеону было этого мало. Ему казалось, что эта маска ещё не расколота до конца, и он злился, но старался этого не показывать.       Александр внимательно следил за каждым его движением. В его взгляде явственно читалось ожидание, но оно совсем не перерастало в жажду. Наполеон подумал, что он слишком терпелив для человека, снедаемого желанием: он не пытался толкнуться бедрами, послушно продолжал держать руки над головой, и даже лицо его словно застыло, только неторопливо шныряли глаза.       Какой разительный контраст с тем, как он вёл себя вчера вечером в таком же положении! Что изменилось? Его смущал утренний, разгоняющий все тени, шарящий по углам свет? Сегодня он был менее искренен, чем вчера, при первом утолении страсти? Или дело в том, что сегодня Наполеон уже знает? Быть может, это не притворство, просто взяла своё выучка? Внезапно в голове Наполеона всплыли слова о том, другом, с которым «время от времени». Он с трудом подавил желание плюнуть и уйти, оставив Александра ни с чем (если ничем можно назвать возбуждение, неудовлетворённость и чувство использованности, а также извечное «что же я сделал не так?»). Другая мысль показалась ему более приятной: он достаточно хорошо осведомлён об окружении Александра и может попробовать угадать, у кого получилось так вымуштровать русского царя. Кто-то очень близкий, вероятно, знакомый ещё с юности, примерно его возраста или, может быть, старше. Кто-то, кто рядом постоянно и очень, очень давно, кому можно доверять. И кто способен выполнять невинные просьбы Александра.       Приятность мысли исчерпала себя где-то на слове доверять. Наполеон выругался сквозь зубы, уже не опасаясь спугнуть Александра и эту его противоречащую здравому смыслу чрезмерную открытость. Если он прав, Александр сам угодил в капкан своих пристрастий, опрометчиво обнажив вслед за телом ещё и душу. Наполеона, откровенно говоря, укачивало на этих качелях, когда Александр сначала уверенно брал инициативу в свои руки, а потом также легко отдавал в чужие и её, и себя.       Но всё-таки, несмотря на ревность и раздражение, Наполеон признавал, что это — дар. И сегодня он понимал Александра гораздо лучше, чем условные двадцать часов назад. И этот дар можно будет обернуть против принёсшего его данайца.       Александр продолжал лежать, не шевелясь, но теперь, после своего озарения, Наполеон всё же смог разглядеть в его облике тщательно сдерживаемое нетерпение. Напряжённый пресс под его рукой подрагивал от каждого быстрого вздоха. Пальцы обхватывали запястье чересчур крепко, от них по коже расходились белые следы. Сжатые губы стали казаться ещё меньше, но, приглядевшись, Наполеон сделал вывод, что Александр прикусил щёку изнутри. На лбу выступила капля пота и симметричная ей, только более вязкая, медленно покатилась к пупку.       Теперь было очевидно, что неподвижность давалась ему не так-то просто. Наполеон пожалел, что под рукой нет льда, ему захотелось узнать, смог ли бы Александр сдержаться, почувствовав на разгоряченной коже его прохладную влажность. Вместо этого он наклонился ниже, так, что Александр почти упёрся подбородком в грудь, чтобы продолжать следить за ним. Делать то, что он задумал, под чужим пристальным взглядом было неуютно, но попросить — приказать — отвернуться выглядело бы ещё более жалко.       Больше не отвлекаясь на пространные размышления, он горячим дыханием обжёг беззащитную кожу и аккуратно, самым кончиком языка дотронулся до правого соска. Осторожно обвёл его против часовой стрелки, не касаясь пока затвердевшего центра. Поднял взгляд, проверяя реакцию.       Из-за расстояния ли или по другой причине вперившиеся в него глаза Александра показались ему огромными. Он будто и не дышал. Лишь смотрел, и только вновь закушенная губа и сами собой ползущие наверх брови выдавали его эмоции.       Наполеон криво усмехнулся. Взгляд Александра на мгновение соскользнул на его губы, нырнул ещё ниже и в ту же секунду вернулся к глазам. Наполеон восторжествовал: Александр ненароком продемонстрировал, что не Бонапарт был самым смущённым человеком в комнате, и это успокоило его и уверило в правильности своего намерения.       Он отвёл взгляд первым: если Александру хочется смотреть — пусть смотрит. Может, так будет даже лучше.       Решившись, Наполеон приоткрыл рот и, почувствовав, как алеют его виски, прислонил губы к соску ровно по кромке розовой ареолы. Гулко забилось его собственное сердце. Он попробовал обхватить сосок плотнее, но тот выскользнул у него изо рта. Это было неловко. Никогда раньше Наполеон не опускался до того, чтобы доставлять кому-то удовольствие ртом (не считая, конечно, поцелуев). Но грудь Александра была совсем не похожа на женскую и не вызывала никаких непрошенных ассоциаций. А потому он снова прихватил её губами, на этот раз пустив в ход ещё и язык. Он то надавливал кончиком в самый центр, то широким движением облизывал весь сосок. Было горячо и влажно, но из-за волнения вкуса кожи не чувствовалось совсем. Он не заметил, в какой момент Александр начал тихонько постанывать на выдохах, но когда его ушей достиг первый полноценный стон, Наполеон поднял голову, с трудом сдерживая довольную улыбку. Но это было излишне: Александр никак не отреагировал бы, даже если бы он скривился от отвращения. Его голова была запрокинута, а глаза устремлены вверх — куда-то в край балдахина. На открывшейся шее рубиновым ожерельем пламенели оставленные им же отметины. Захотелось протянуть руку и ущипнуть, чтобы увидеть, как меняет цвет тонкая кожа, но вместо этого он зажал между пальцами обделённый вниманием левый сосок. И легко подул на правый, ещё мокрый от его слюны. Кожа на груди покрылась мурашками, а Александр зажмурился и выгнулся дугой, опираясь только на бёдра и затылок. Наполеон надавил рукой на рёбра, опуская его обратно на кровать, а затем отстранился, выпрямился и отступил на шаг.       Александр встревожено распахнул глаза, но удостоверившись, что Наполеон всё ещё рядом, едва слышно выдохнул. И остался на месте.       Наполеон дёрнул уголком рта: ему пришлось встать из-за резкого приступа боли в пояснице, но теперь он на миг залюбовался. Александр, соблюдая негласные правила игры (выученные им вместе с кем-то другим), замер, позволяя Наполеону задержать взор на послушно сцепленных руках, на глазах, возведенных горе, на приоткрытых губах, на краснеющих засосах, на жгуте задранной и перекрученной ночной рубашки и на широко разведённых ногах. Он не скрывал ничего, а его тело явственно жаждало продолжения ласки.       Наполеон боком сел на край кровати и одной рукой провёл по внутренней стороне его бедра, а второй зажал ему рот. В этом была объективная необходимость: Александр продолжал быть слишком громким, особенно сейчас, на грани кульминации. Но было и что-то ещё. Наполеону показалось, что Александру так должно понравиться больше. Или это было его собственным желанием. Не важно.       Главное, что одновременно с этим пальцы Наполеона, наконец, сомкнулись, пока не слишком плотно, на его члене, и Александр дёрнулся. Это, а ещё умоляющий взгляд — вот и всё, что выдало его нетерпение. Но выдох носом — горячий воздух врезается в ребро чужой ладони — и он снова расслаблен и снова представляет собой образец спокойствия.       Наполеону захотелось клацнуть зубами. Его пальцы затанцевали вокруг возбуждённой плоти — сжимались вокруг неё, оглаживали то головку, то основание, водили то вверх, то вниз. Но из-за злости его ласка вышла чересчур интенсивной. Уже через десяток секунд он увидел, как глаза Александра начинают непроизвольно закатываться — и тут же отдёрнул руку. Это было бы слишком быстро.       Александр возмущённо замычал, и Наполеон с упоением встретил этот звук и отдавшуюся в ладонь вибрацию. Даже больше — он нагнулся и, глядя в его в момент округлившиеся глаза, зажал между большим и указательным пальцем и его ноздри. Он был уверен, что Александр его не оттолкнёт, но был готов отступить после первого же признака недовольства. Его не последовало. Александр и не думал вырываться, только уставился на него в ответ.       Наполеон очень медленно досчитал до шести. На седьмой счёт Александр моргнул два раза подряд, и цифры восемь, девять и десять прозвучали в голове Наполеона синхронно с хлопками царевых ресниц. Он порадовался, что не стал считать вслух — тогда сразу был бы заметен момент, в который он поддался этим голубым, чуть влажноватым глазам, и начал считать быстрее.       Одиннадцать. Он ладонью почувствовал, как Александр надул щёки и слегка боднул его подбородком.       Двенадцать. Наполеон разжал руку, продолжая беспокойно вглядываться в его лицо.       Александр несколько раз жадно вдохнул воздух, торопливо проморгался, а затем прохрипел:       — Пожалуйста.       Наполеон, ощущавший, будто вся его кровь прилила к голове и теперь её волны разбивались о череп, стремясь вырваться через глазницы, уши и рот, не сразу понял, о чём он просит. Но Александр воспринял его молчание как повеление повторить, и произнёс, возбуждённо заглядывая в его глаза:       — Прошу вас.       На второй раз Наполеон среагировал: на ощупь провёл пальцами вдоль лобка, слегка путаясь в волосах и осторожно то ли погладил, то ли пощекотал его яйца. Он всё ещё не отрывал взгляда от лица Александра, потому что иначе он бы увидел, что пальцы его трясутся, а он предпочитал игнорировать этот факт. Поэтому он пронаблюдал, как Александр сначала закусил губу, подавляя стон, а потом нежно — нежно улыбнулся и:       — Спасибо.       Пауза. Пальцы оторвались от мошонки и снова принялись ласкать член.       — Можно вашу руку?       Он кивнул. Кивнул и только через мгновение понял, как глупо это выглядело. Но Александр не засмеялся, лишь терпеливо дождался, когда чужая ладонь снова накроет его губы, и толкнулся бёдрами: он и так ждал слишком долго. Наполеон тоже решил больше его не мучить: выйдя из прострации, он сразу же напоролся на волну паники по поводу того, что он чересчур задержался в спальне царя. Пока они возились, на улице уже совсем рассвело. Да и Александру для разрядки нужно было совсем немного. Наполеон всего несколько раз провёл рукой по стволу, сначала неторопливо, особенное внимание уделяя головке и уздечке, а затем всё быстрее и быстрее, пока Александр совсем не приблизился к краю. Он зажмурился и с протяжным возгласом весь вытянулся в струну. Его грудь всё ещё тяжело вздымалась, запястье наверху побелело от того, с какой силой он его стиснул, а выпрямленные пальцы напряжённо подергивались.       Наполеон так и не отвёл взгляда от его лица, и когда плоть в его руке запульсировала, разбрызгивая тёплые и вязкие капли, он видел перед собой только нахмуренные брови Александра и складку между ними.       Когда Александр затих, Наполеон убрал руку с его рта. Черты его лица всё ещё были искривлены в оргазменной гримасе. Наполеон пальцем потянул за уголок его губ, заставляя их расслабиться, а затем захотел разгладить морщинку, образовавшуюся на лбу, но вдруг заметил, что перепутал руки. Замер, лихорадочно прикидывая возможные последствия, скосил глаза в попытке отыскать давешний платок. Неловко двинул пальцами, окончательно запачкав губы Александра в сперме. Внутри что-то задрожало, стоило ему на секунду, на одно только мгновение представить, что Александр разрешил бы ему…       Словно услышав его весьма громкие мысли, Александр открыл глаза. Они всё ещё были расфокусированы, а его ресницы подозрительно слиплись. Наполеон не помнил, чтобы его глаза сегодня наполнялись слезами, но сразу же малодушно пожалел, что не увидел этого.       Александр, кажется, всё ещё был не в себе, потому что сначала он даже не понял, в чём причина императорской заминки. А потом, когда Наполеон, собравшись с силами, пробормотал какие-то извинения (всецело осознавая, как глупо они выглядят в свете того, что происходило между ними буквально несколько минут назад) он пару раз растерянно моргнул и ответил:       — Ничего страшного.       Наполеон, очевидно, не смог скрыть недоверия во взгляде, потому что затем Александр, лукаво ухмыльнувшись, зашевелился. Коротко скривился, опуская затекшие руки, а потом взял Наполеона за запястье и поднёс его палец к своим приоткрытым губам. Наполеон почувствовал тёплое прикосновение языка и собирался отдёрнуть руку (не из-за отвращения к происходящему, а от удушающей волны стыда, пробежавшейся по всему телу от пяток до ушей из-за очередной выходки Александра), но тут Александр сам её оттолкнул и, насмешливо блестя глазами, произнёс:       — Попробуйте.       Слишком. Слишком. Слишком. Одно слишком на удар сердца. Их минуло всего три — и вот Наполеон уже подался вперёд. Не к своей руке, это было бы… слишком. Нет, он всего лишь дотронулся губами до уголка рта. Это нельзя было назвать поцелуем. Просто невесомое касание. А вслед за ним он приоткрыл рот и, чувствуя, что летит в бездну, языком провёл по нижней губе Александра, слизывая белёсые подтёки. Шум крови в голове, всё нараставший и нараставший, внезапно умолк и воцарилась тишина. Наполеон услышал, как за окном зачирикала какая-то птица, и медленно поднялся с кровати. Ему пришлось отбросить обычную резкость: он не хотел, чтобы это было похоже на бегство, нужно было дотянуть хотя бы до тактического отступления. На перегруппировку он даже не рассчитывал.       Александр остался в постели, только перевернулся на живот, положил голову на скрещенные руки и стал наблюдать, как Наполеон мечется по комнате, подбирая и пытаясь привести в порядок свою раскиданную одежду. Сам процесс одевания не занял у него много времени: он хотел съязвить по этому поводу, но все слова вылетели у него из головы, когда он встретился с завороженным взглядом Александра. Он, всё ещё пребывавший в посторгазменной неге, кажется, залюбовался его торопливыми, но сосредоточенными сборами, чёткими движениями, военной выправкой. Этот взгляд отличался от публичного восхищения его величественной фигурой, его легендарным образом, тщательно выстраиваемым им же по крупицам поступков, жестов и афоризмов. Александру как будто нравился он сам, и это было лестно.       Наполеон отвернулся, скрывая своё ликование, огляделся по сторонам, проверяя, не валяется ли где-то ещё какая-нибудь из его вещей, но непослушный взгляд всё равно вновь обратился к Александру. Тот, столь внимательно наблюдавший за ним, не мог этого не заметить. Его лицо озарилось нежной улыбкой. Он изящно поднялся с кровати, расправил свою сорочку и плавно подошёл ближе. Взял его за руку и с мягкой насмешкой произнес:       — Вы кое-что забыли.       Наполеон ещё раз оглянулся, но ничего не обнаружил.       — Что?       — Свою великолепную шляпу.       Александр игриво растрепал его волосы и за руку потянул к выходу из комнаты.       — Идёмте.       Наполеон смерил его скептическим взглядом и напомнил:       — Вы не одеты.       — Там никого нет.       Александр заглянул ему в глаза, парадоксальным образом сочетая в них просьбу и уверенность в своих словах, и Наполеон поддался на его безмолвные уговоры. Это было безрассудно, но тёплые пальцы, сжимающие его руку, вели его вперёд, и им не хотелось противиться.       В смежной комнате действительно никого не оказалось, и это было странно. Наполеон с подозрением обернулся на дверь: спальню императора, как и его самого, должны были охранять. Он с трудом припомнил вчерашнюю ночь, всплывавшую в его памяти лишь отдельными вспышками, но вывод был удивителен: на всём втором этаже он не видел не только охраны, но и никого из слуг.       Можно было признать это чужой оплошностью и успокоиться, но в голове вдруг всплыли другие детали. Злосчастное вино, которое Александр собственноручно подливал ему на протяжении всего вечера. Чистые платки, которые он, словно фокусник, доставал непонятно откуда. Масло и его готовность им воспользоваться. Наполеону не хотелось думать, что для Александра отдаться другому мужчине было как обычный вторник. Приятнее было представить, что он заранее подготовился к встрече конкретно с ним. Но это требовало подтверждения.       Поэтому он притормозил, дёрнул Александра за руку, заставляя повернуться, и цепким взглядом прошёлся по его лицу. Они остановились ровно напротив балкона и в утреннем солнце черты лица Александра стали казаться ещё мягче. Однако, уловив переменившееся настроение Наполеона, он настороженно сверкнул глазами и весь подобрался, словно приготовился отражать нападение.       — Это вы распустили стражу и прислугу на эту ночь. Поэтому вы не боялись, что нас кто-то услышит.       Александр слегка пожевал нижнюю губу и признался:       — Да.       — Вы всё подстроили.       Его слова не должны были прозвучать так обвиняюще. Но прозвучали, и Александр отреагировал на них соответствующе. Однако первое кажущееся возмущение быстро сменилось чем-то иным. Нахмуренные брови беззащитно расправились, нижняя губа, ещё секунду назад дрожащая от гнева, вновь была закушена, а глаза, буравившие Наполеона с самым решительным выражением, вдруг заметались по его лицу, а затем и вовсе уставились в сторону окна.       Наполеон с интересом наблюдал за этими изменениями и молчал. Напряжение нарастало, и на щеках Александра расцвели некрасивые красные пятна. Его ослабевшие пальцы начали выскальзывать из руки Наполеона, но он вцепился в них, внезапно осознав, что Александр может попытаться уйти от ответа — в прямом смысле. Внутри кольнуло что-то вроде совести, и Наполеон понял, что это пора прекращать: он не ожидал, что Александр воспримет его слова так остро. Но и просто сдать назад он, естественно, не мог. Постаравшись придать своему лицу более мирное выражение, он окликнул его, повелительно, но без строгости в голосе.       — Посмотрите на меня.       Вдох. Наполеон увидел, как ноздри Александра расширились, поглощая воздух, а потом он снова замер на несколько коротких, но долгих секунд раздумья. Наконец плечи его опустились, и вместе с выдохом он повернул голову. Ещё одна пауза. Не обнаружив на лице Бонапарта признаков враждебности, Александр негромко произнёс:       — Да.       Подавив хищный оскал, Наполеон не удержался и молниеносно задал следующий вопрос:       — Чего вы хотели добиться?       Александр тоже ответил не задумываясь, видимо, он уже успел рассчитать стратегию. Голос его звучал спокойно, но всё равно было похоже, будто он немножко огрызается.       — Полагаю, того же, чего и вы.       Он облизал губы, всё ещё нервно, но больше напоказ, ради театрального эффекта. Его намёк был ясен, и Наполеон почти кивнул: вчера он пришёл сюда именно с такими намерениями. Однако любовные приключения не были, или, по крайней мере, не должны были быть, основной его целью. Поэтому можно было допустить, что и Александр, как бы легкомысленно он не выглядел, стремился к чему-то кроме плотских утех.       Но продолжать допрос он не стал. Только коротко буркнул:       — Вы правы. Пойдёмте.       Наполеон быстрым шагом направился в гостиную, почти волоком таща за собой Александра, удивлённого его внезапной сговорчивостью. Александр только крепче сжал его руку, и Наполеон ощутил, что ладонь царя потная и холодная.       В гостиной всё было ровно так, как они оставили: карты, бокалы, затушенные свечи. В комнате стоял полумрак, и Наполеон подошёл к окну, чтобы раздвинуть шторы. Обернувшись, он увидел, что Александр взял его шляпу и разглядывает её с каким-то особенным трепетом, почти благоговейно. Проникнувший в комнату утренний свет отвлёк его. Он поймал заинтересованный взгляд Наполеона на себе и наклонил голову вправо.       Посчитав это приглашением, Наполеон подошёл к нему. Александр смотрел, как он приближается и не двигался, но стоило Наполеону протянуть руки, чтобы забрать свой головной убор, и он вдруг отступил на шаг и поднял шляпу над своей головой. Высоко. Наполеон вскинул взгляд, а затем вновь уставился на Александра. Несмотря на разницу в росте, ему не составило бы труда вырвать её из его рук, но он не спешил применять силу. Гораздо интереснее было услышать объяснения Александра. Эта проделка была глупой и детской, он как будто дурачился, но Наполеон видел, что его глаза абсолютно серьёзны. Это противоречие наполнило момент непостижимой важностью, словно между ними ещё осталось что-то нерешённое, и разобраться с ним нужно было прямо сейчас.       Наконец Александр заговорил. Он нагнул голову, и голос его прозвучал спокойно и тихо, и немного надломлено, но Наполеон вдруг словно наяву услышал, как его подхватывает эхо далёкого собора, придавая ему мощь и торжественность.       — Поцелуйте меня, и я сам её на вас надену.       Не раздумывая, Наполеон подался вперёд и ткнулся губами в чужие губы, сминая их жарко и мокро, раздвигая их и прорываясь внутрь. Это внезапно возникшее напряжение требовало совсем другого поцелуя: непорочного, почтительного и сакрального, но Наполеон естественным образом взбунтовался — никто, даже причуды его собственного сознания не могли диктовать, как ему целовать своего любовника. Варварской буйной радостью вскипела кровь — воспользовавшись тем, что руки Александра так удобно заняты, он притянул его в объятия, прошёлся ладонями по всему телу, приник ещё ближе и почувствовал, что Александр снова заводится.       Когда он начал задирать его сорочку, Александр разорвал поцелуй. Больше в нём не было ни нервозности, ни серьезности, только тяжёлое дыхание и искрящиеся, почти влюблённые глаза.       — Боже… Мы не должны.       Тихий, срывающийся голос Александра. Наполеон погладил его бедро через ткань, вторую ладонь разместив между лопаток, и произнёс, предостерегая:       — Ещё немного и я уже не смогу уйти       Выполняя обещание, Александр водрузил шляпу на его голову, а освободившимися руками обнял его за шею и, прижавшись к нему ещё теснее, прошептал, обжигая ухо касанием горячих губ:       — Я не хочу, чтобы вы уходили. — Секундная пауза. — Но мы встретимся снова уже через несколько часов.       Было непонятно, утешал он этим Наполеона или себя самого, в любом случае это было тщетно. Они оба понимали, что официальное свидание облегчения им не принесёт. Сама мысль о новых публичных мероприятиях была мучительна. Александр говорил что-то ещё, но Наполеон перебил его, слегка повышая голос:       — Приходите вечером ко мне. Из моего дома есть выход к озеру. Мне говорили, что там красиво.       — Приду.       Александр ответил быстро, даже не дослушав, а потом легко дотронулся губами до его щеки и, задержав дыхание, отстранился. Наполеон увидел, что он несмело и в то же время радостно улыбается.              Что-то рядом затевается на свете,       Это снова раздвигаются кровати,       Пробуждаются солдаты после смерти,       Просыпаются любовники в объятьях.       И по новой зачинаются младенцы,       И поют перед рассветом саксофоны,       И торопятся, торопятся одеться       Новобранцы, новобранцы, солдафоны…              Его нашли солдаты первого корпуса. Обожжённого, без сознания, уткнувшегося лицом в землю. Огонь только чудом не поглотил его целиком. Ещё большим чудом было, что уже на следующий день он встал на ноги. Но эти ужасные сутки проведенные в наспех устроенной постели, когда больно было даже дышать и всюду раздавался запах палёной шерсти… Когда он очнулся и в первый раз открыл глаза, его вырвало. Комната кружилась, на нижних ресницах собирались слёзы, и следующие несколько часов он пролежал с закрытыми глазами. Под веками всё ещё полыхало багровое зарево пожара. Он то погружался в сон, то просыпался и слышал вокруг себя знакомые и неизвестные голоса. Нужно было командовать, составлять план действий, отдавать распоряжения, но он не мог даже думать об этом, будучи не в курсе, что происходит за стенами дворца сейчас и сколько они уже потеряли. Вместо приказов из его рта вырывался только хриплый болезненный кашель, и он лежал, качаясь на волнах жара, иногда переходящего в озноб, и мысли его возвращались к тому безоблачному утру, когда он чувствовал себя победителем.              Стоило Наполеону вступить во французскую часть города, как его настроение сразу улучшилось. Теперь никто не смог бы проследить, откуда он держит путь, а все остальные непрошеные вопросы по поводу ранней прогулки он был готов парировать изящным «Вас это волновать не должно». К тому же, один из докторов недавно действительно советовал ему совершать утренний моцион для душевного здоровья.       Теперь, когда Александр так явственно продемонстрировал свою привязанность, Наполеон с триумфом осмыслял, как он может распорядиться порученным ему сокровищем. О своём сердце, предательски замиравшем при каждом мысленном упоминании Александра, он предпочитал не думать.       В голову лезла мечтательная ерунда вроде того, что на этой основе у них, возможно, получилось бы построить по-настоящему крепкий союз между двумя империями. И хоть Александр и не был похож на человека, готового упорно работать ради союзнических отношений, Наполеона посетила надежда, что поддавшись велению сердца, он сможет преодолеть свои инертность и непостоянство в пользу совместного труда.       Мир с Россией, долговечный и искренний, сделал бы Наполеона непобедимым. Но для этого следовало очаровать Александра не только как человека, но и как императора, соблазнить его потенциальными завоеваниями, пообещать ему великое будущее для их государств. Правда, во время переговоров он и так придерживался именно этой тактики, однако в минуты раздражения часто накатывало желание поступить с Россией так же, как с остальными проигравшими: никаких заманчивых предложений, никаких уступок, никаких церемоний, только список требований и вассалитет. Это бы мгновенно решило судьбу ещё двух зайцев: Польши и Пруссии.       Но теперь нужно было действовать тоньше. Надежда вынуждала его отбросить кнут и потчевать Александра исключительно пряниками вперемешку с поцелуями.       Более мягкие условия мира должны были обезопасить и самого Александра. Наполеону было известно, чем ограничено самодержавие в России, и терять подобным образом второго союзника подряд он был не намерен. Он не сомневался, что в случае чего Константин, не раздумывая, займёт место своего брата, но Наполеон не хотел до этого доводить. В военном отношении, если вдруг им вновь придётся встретиться на поле боя, Константин вызывал у него гораздо большие опасения.       Делая паузы в переговорах, Александр любил болтать о битвах, о манёврах и мундирах, любил понижать голос и заговорщицки наклоняться ближе, словно только они вдвоём могли понять друг друга, словно здесь они были наравне. В эти моменты он был смешон, но теперь Наполеон радовался, что ему хватило сил сдержаться и не продемонстрировать этого. Пусть Александр верит, что разбирается в военном деле. Он горд, а гордец никому не позволит помыкать собой и своей армией. Разве только… Наполеон лукаво улыбнулся и чуть ли не зажмурился от удовольствия. Быть может, исключительно его командование Александр будет способен принять.       Его размышления были слегка снисходительны. Он ещё не знал, насколько отвлекающими на официальных мероприятиях могут стать губы, которые уже целовал; тело, которым уже овладел; высокий ворот, скрывающий следы твоих прикосновений и всё прочее. За оставшиеся им несколько дней, в душных столовых, на знойных прогулках, во встречах наедине и совместных смотрах, он изучит действительно всё, каждую деталь во внешности Александра, каждое его выражение, каждый жест. Он на всю жизнь запомнит, с каким возгласом Александр заваливался на спину, а его волосы рассыпались по расстеленной на полу карте, покрывая пудрой очертания стран. И как бережно и умиротворяюще пальцы Александра перебирали пряди чёлки, если положить голову ему на колени. И как испуганно сливались с темнотой его расширенные зрачки, когда они оба чуть не свалились в злополучный тильзитский пруд. Он не мог отвести от него глаз, хотя казалось бы: всё уже произошло и нет больше никакой тайны, но никогда ещё Наполеон после ночи любви не сталкивался со своим визави за столом переговоров и не чувствовал, что не приблизился к его разгадке ни на сантиметр. Его кружило в водовороте вожделения — когда его взгляд обращался к белокурым кудрям, в которых уже явственно проглядывали будущие залысины и которые он с таким упоением сжимал и дёргал ночью, вызывая у Александра блаженные стоны, — и покачивало на волнах нежности — когда он смотрел в его глаза, неизменно заинтересованные, донельзя ласковые, и всё же непостижимые, таящие в себе далеко не одну загадку.       Но сейчас он гуляющим шагом направлялся в свой временный дом, с наслаждением оглядываясь по сторонам и чуть ли не насвистывая. На улице постепенно распогоживалось. День обещал быть солнечным.              Через два дня он приказал возвращаться в Кремль. Пожар стих, последние его всполохи затушил так поздно начавшийся дождь. Проезжая мимо развалин и пепелищ разграбленного города, Наполеон начинал сомневаться в принятом решении. Он будто стоял на распутье. На правом пути им грозила зимовка в Москве. Было рискованно так надолго оставлять милую Францию, но он ещё утром отдал приказы, запустившие процесс подготовки к зимовью. И даже сейчас, несмотря на пожар, служивший мрачным предзнаменованием, Наполеон видел, что часть города уцелела, и если они останутся в России, лучшего места для пребывания им не найти.       Впереди, всё более отдалявшиеся, хоть Наполеон и не желал этого признавать, маячили перспективы скорого мира. Заключённый, чем быстрее, тем лучше, он мог бы спасти положение и привести Бонапарта к очередной победе (пусть и осуществлённой скорее на словах, нежели на деле). Однако пока Александр проявлял неожиданное упорство. Обращаясь к нему через посланников, Наполеон с трудом сдерживал липкое, навязчивое желание оправдаться. Вряд ли это было необходимо: не мог же Ростопчин со своими разбойниками не только действовать без приказа, но и даже не поставить никого в известность постфактум?! Несмотря на это рациональное размышление и внутреннее сопротивление гордости, Наполеон всё же разъяснил в письме, что и он, и его войска имели к пожару отношение только в том смысле, что им пришлось его тушить. Правда, с каждым днём он всё явственнее осознавал, что этот путь тупиковый. По всей видимости, Александр впервые в жизни хоть в чём-то решил быть твёрдым до конца.       Эта мысль приводила его к третьему пути, безрассудному и отчаянному, но такому желанному. Когда он заговаривал об этом, увлечённо и с нетерпением, даже самые бесшабашные и неугомонные маршалы косились на него с опаской. Но Наполеон верил, что им по силам завершить этот год походом на север. Сильнее этой веры было только его желание напугать этого упрямца, припереть к стене, а затем взять его в Петербурге и вынудить заключить новый мир, теперь уже на своих условиях.       Но сейчас всё это было исключительно мечтами, и Наполеону оставалось только ждать. Ждать окончания приготовлений, ждать корреспонденции из Парижа и Польши, ждать ответа от Александра. Больше, чем ждать, он ненавидел лишь проигрывать, поэтому пока была надежда, что какая-то из этих дорог приведёт его к победе, он был готов сидеть в разорённой Москве и жертвовать драгоценным временем, утекавшим сквозь пальцы, словно золотой песок. Зря.       Александр, Александр,       Этот город наш с тобою.       Стали мы его судьбою —       Ты вглядись в его лицо.       Что бы ни было вначале,       Утолит он все печали.       Вот и стало обручальным       Нам Садовое кольцо.