Андеграунд

«Потому что я люблю тебя...» Максим сам не мог поверить в то, что сказал эти слова. Прежде он даже не мог подумать о таком в чью-то сторону, а пару минут назад сказал это парню, которого знает от силы несколько недель. Он не соврал, сам даже почти не сомневался в том, что плаксивый шестнадцатилетний эмо мальчик сможет остаться в его сердце, даже не предпринимая для этого специальных действий. Ночной ветер на балконе дополнял внутренние сопереживания Шабанова. Руки мерзли, грела их лишь сигарета, которая вот-вот должна была дойти до фильтра. Была последней из Максовой пачки, остальные были у Ромадова. Сейчас к нему идти не хотелось от слова совсем. Во-первых, из-за его дебильного поступка. Он резанул себе руку. Как, блять, можно до такого додуматься, а уж тем более сделать? Ну, а во-вторых, из-за не менее тупого признания Макса в своих чувствах. Злость кипела внутри, не позволяя думать о чём-либо позитивном. Хотя, если позитива нет, то как о нём можно думать. Через стенку от Шабанова в маленькой прохладной кухонке сидел Коля. Впервые за долгое время он не плакал, не истерил, не ёжился. Его взгляд был устремлён на перемотанную тонким бинтом левую руку. Редкие капли крови на одежде уже высохли, но оставались по-прежнему заметными глазу. Особенно, если знать, куда смотреть. А Коля знал, и специально рассматривал замараную ткань, слушая, как закипает чайник. Темнота полностью поглотила улицу. Фонари все были выбиты, лишь изредка можно было увидеть светящиеся фары машин или байков, что проезжали мимо. Было поздно. Нужно было лечь поспать хоть ненадолго, но бесконечный поток различных мыслей не позволял даже поразмыслить об отдыхе. Во рту сигарета начала горчить. Именно такая же горечь и тяжесть была на душе у Шабанова. Кажется, что должно стать легче, ведь он сказал правду и теперь не держал в секрете свои чувства, но теперь парнишка не мог себе представить, как будет складываться их с Колей жизнь дальше. Балконная дверь скрипнула. Темноволосый поднял макушку, с любопытством взглянув в сторону, откуда издался звук. Он надеялся, что Максим посмотрит на него, что они пересекутся взглядами и смогут заговорить, но, увы, этого не произошло. Макс прошёл к чайнику, будто Николая не существовало вовсе. Надежда Коли хоть на малейший разговор рухнула в тот же момент. Шабанов неторопливо заваривал себе чай. Не добавлял молока, потому что всегда, в отличие от младшего, пил чай горячим и крепким. Сейчас парень ещё и промерз, ведь на улице как никак зима. Подобрать слов для того, чтобы завязать хоть какой-то диалог, Ромадов не смог. Сердце внутри почему-то рвалось, металось и сильно трепетало. Пальцы правой руки нервно принялись теребить торчащую нитку бинта, нарочно затягивая перевязку туже. Стол слабо пошатнулся – Макс оставил на нём кружку, сам садясь на стул, стоявший поодаль от младшего. Вряд ли он сделал это специально, чтобы заставить Колю нервничать, скорее просто машинально сел туда, откуда можно будет быстрее свалить. Краем глаза Николаю удалось увидеть, что Максим, отпив из кружки, резко отдернулся и зажмурился. Видимо, обжёгся, однако пить продолжил, даже не добавив молока или холодной воды. Минуты тянулись чертовски долго. Коля подбирал в голове слова, выстраивал возможные цепочки того, как можно правильно завязать диалог и вообще обратиться к Шабанову. Смелости не хватало катастрофически, поэтому младший смог лишь приоткрыть губы, и то уже тогда, когда русоволосый закончил с напитком. Кружка отправилась прямиком в раковину. Сил и желания намывать посуду не было. Макс покинул кухню, не оставив за собой и малейшего слова. Не со зла, не от желания сделать больно или обидеть. В воздухе снова повисли напряжение и недосказанность, сильно угнетая младшего. Он услышал знакомый скрип дивана, но глаза в сторону зала не поднял. Есть ли смысл стараться идти на встречу, если Максим даже разговаривать не хочет? К чему тогда были эти слова о любви, если сейчас этим всем даже не пахнет? Неужели снова Ромадову лгут, а он, наивный, надеется получить настоящее понимание и заботу. Сдерживая слёзы от обиды и горечи, которая давила на сердце, как в первый раз, темноволосый встал с места. Время позднее, за день он полностью истощился как эмоционально, так и физически. Взгляд парня вернулся на перемотанную руку. Бинт не изменился: всё те же пятнышки, зацепки и торчащие нитки. Узелок был завязан максимально просто. Пол скрипнул, когда Николай сделал шаг. Он шёл неуверенно, скорее плёлся, придерживаясь за стол правой рукой. Поднять левую не смог – ощущал сразу тянущую резь в запястье. Через несколько шагов личико поднять пришлось. Коля смотрел на диванчик, и вспоминал, как раньше они с Максимом тут спали в обнимку, подолгу болтая, любуясь друг другом. Сейчас же Шабанов лежал к юноше спиной, ровно на своей половине. Больно. Решиться лечь или даже сесть было тяжело. Тело сковалось, ноги вовсе налились свинцом и не хотели слушаться. В горле подступило знакомое ощущение кома, из-за которого всегда становилось труднее дышать. Дома, в школе, во время их первой встречи. Стыд ли это за себя, свои чувства, свою неудобность и нелепость? Ответ найти у себя в подсознании не удавалось на протяжении всей жизни. Ноги начали подкашиваться от бессилия. Падать на пол не хотелось, потому Николай заставил себя лечь рядом с Максом и дать себе возможность отдохнуть. Он сомневался, что заслуживает этого. Оказавшись на холодной постели, Коля коснулся головой подушки. Глаза его закрылись непроизвольно, а по виску потекла слеза. Парень сразу начал представлять свои худшие опасения, что Макс его выгонит, или наоборот, будет унижать, возможно даже бить и никогда не выпустит из этой маленькой квартирки. Он не хотел терять его, от мыслей о разлуке навсегда становилось тоскливо до жути. Негативные мысли как всегда заставили парня плакать. Нос в очень скором времени оказался забит и дышать стало невозможно. Ритм сердцебиения ускорился, вздохи через рот были похожи на всхлипы. Максим не спал. Слышал сбитое дыхание Коли, чувствовал его дрожь, и сам ощущал себя не лучше. Как только он понял, что младший плачет, в груди затрепетало неприятное чувство. Глаза, хоть и были открытыми, в полумраке с трудом могли различить даже узоры на обоях. Зацепиться за что-то, кроме как хныкающего рядом подростка, не удалось. В голове Шабанова резко повисло навязчивое желание прижать к себе младшего. Молча слушать то, как страдает это маленькое чудо, случайно попавшее в его жизнь, он не мог. Пересилив свою усталость, Максим повернулся. Долго не обдумывал, сразу прижался к Николаю, обняв его одной рукой. Не крепко, а просто чтобы создать ощущение того, что он реален, рядом и зла не желает. На секунду Коля замер. Перестал плакать, дышать. Молчал, а потом перемотанной рукой коснулся ладони Макса. Последний отреагировал, ручку младшего погладив. В ответ на эти действия услышал всхлип громче, чем был до этого, а на предплечье ощутил тепло. Ромадов всё же принял его и обнял в ответ. – Максюш, мне страшно, – хныкнул младшенький, вздрагивая от настоящего страха. – Не реви, – бросил русый, прижавшись носом к тёмной макушке. – Я тут. Не брошу, не ной... Раздался последний всхлип и наступило спокойствие. Коля продолжал тихо шмыгать, но успокаивался. Макс позволил себе оставить короткий поцелуй в макушку, а затем сильнее обнял парня. Наконец-то, стало комфортно. Пускай в грязной уличной одежде, с кровью на руках и слезами на щеках. Они снова нашли связь, чуть не потеряв друг друга из-за глупости. Начать вновь кому-то доверять было страшно. Принять тот факт, что Максим – не родители, сложно. Возможно, снова совершая ошибку, младший расслабился в руках Шабанова и через время засопел. Физическая и моральная усталость взяла верх над старшим и тот уснул следом за Колей. Ближе к обеду сознание начало возвращаться. Макс нехотя открыл глаза, надеясь, что все события прошлой ночи ему привиделись. Рядом лежал Ромадов – прям на его руке. Видимо, спал так всю ночь, ведь стоило вытянуть конечность из под шеи младшего, как тут же неприятным ощущением начала возвращаться чувствительность. Лицо Коленьки выглядело милым. Такой беззащитный, нежный, даже хрупкий, будто оставить этого мальчика одним будет незаконно. Светлые реснички были сомкнутыми и даже не дрогнули, когда Максим слабо коснулся холодной щёчки парня. Взгляд Макса упал на собственные пальцы. Грязные, в пыли и крови. Прежде чем трогать Ромадова, было бы хорошо привести себя в порядок. На бледном лбу Максим оставил слабый, еле ощутимый поцелуй. Позволил себе такое из-за того, что младший ещё спал и точно бы не увидел и не узнал о таком поступке. Следом парень встал, аккуратно накрыв Николая простынкой, а потом сразу направился в ванную. Тусклый свет потолочной лампы осветил вчерашнее место происшествия. Кровь на раковине и полотенцах застыла, беспорядочно отрезанные бинты, вата и перекись валялись на полу. Рядом с этим пиздецом уже не первую неделю лежала куча грязного белья. Можно сказать, что с каждым днём она настаивалась. Смотреть в ту сторону было противно, но сейчас настала пиковая точка терпения. Тяжко вздохнув, Шабанов протер лицо. Дверь в уборную закрыл, подойдя ближе к зеркалу. На нём были алые подтёки. Смотря на свое заёбанное отражение в зеркале, голубоглазый видел не себя, а маленького мальчика. Того, который всё ещё был способным заплакать при виде крови или расстроиться, если кому-то стало нехорошо. *** – Эй, ало... – тихо шептал мальчик, сидя над темным комочком шерсти. Чёрный кот, лежавший в лужице собственной крови, дышал через раз, будучи не в силах даже мяукнуть или дёрнуться, чтобы защитить себя от неизвестного человечка. – Тебе плохо, маленький? Русоволосый мальчик с осторожностью поднял существо, не брезгуя прижав его к себе. На светло-серенькой футболке Максима тут же появилось пятнышко крови. – Сейчас, подожди... Я спрошу у мамы, что с тобой сделать... Подъезд летом всегда был открыт и проветривался от стойкого запаха сигарет, который уже впитался в стены. Сосед напротив постоянно курил на лестничной площадке, игнорируя детишек и недовольных сожителей. До пятого этажа мальчишка бежал через одну ступеньку. Не держался за облезшие перила, в себе был уверен, да и к тому же, руки были заняты пушистиком. Дверь в квартиру не была заперта, так как мать часто ждала гостей. Все они были стрёмными и очень странно дружили с Шабановой. Часто из-за этих друзей Макс был вынужден щеголять по улице с утра и до темноты. Когда Максим дёрнул дверную ручку, до его ушей донёсся скрип. Он сделал два смелых шага в коридор, хлопнув дверцей. – Мама! – писклявый голосок раздался по полупустому помещению. – Ты дома? Ответа не последовало. Парнишка вздохнул, в кедах прошёл в зал, а после и на кухню. Женщина, которую он звал мамой, сидела за столом. Смотрела в окно стеклянными глазами, а в руке держала сигарету. Маленький Максим не понимал, зачем мама курит. Один раз он сам взял в пальчики такую же штуку, но от неё так ужасно пахло, что мальчик сразу выбросил, за что после получил. – Мама, котику больно. Можешь дать бинтик и таблеточку? – шаркающими шажками подошёл ближе к родительнице. – Я ему помогу и он будет жить с нами. Пару секунд в воздухе висело глухое молчание. Макс слышал, как животное на руках дышало и чувствовал его тепло. Тишину прервала мать. – Фу, – осуждающе дама окинула взглядом сына и тёмное существо на его руках. – Опять в обуви, Макс! Уйди отсюда, а, не мешайся... И кота этого дохлого выкинь. Надежда рухнула. Котик продолжал мучаться, и Максим больше не мог на него смотреть. – Ладно, – прозвучало тише. На столе лежал острый нож с красной ручкой. Макс знал, что он острый, потому что не так давно его наточил мамин друг. Стащив со стола прибор, Шабанов медленно вышел из квартирки. Оглянулся и стремительно побежал по ступенькам вниз. – Прости, я не хочу тебя мучать. Тебе так лучше будет, кот, – говорил под нос мальчик, уже выходя из прокуренного помещения и уходя в сторону гаражей. Пройдя несколько десятков метров от входа на некогда охраняемую территорию, русый выбрал дальний гараж. Присел на корточки, положил животинку на землю. Ножик он взял в правую руку, развернув кота к себе брюхом. Лезвие неспеша коснулось шерсти. Детская ручка дрогнула, в горле сформировался ком. Через секунду раздался сжатый жалобный писк, а на мальчика брызнула кровь. Глазки наполнились слезками. Как только Максим убил создание, он тут же откинул острый металлический предмет, резко поднявшись с колен. Дыхание ускорилось, губы задрожали. *** В носу неприятно защекотало. Так было всегда, когда парень вспоминал что-то из детства, связанное с матерью. Он знал, что за этим могут последовать слёзы, чувство обиды и несправедливости. Взяв волю в кулак, парень закрыл глаза. Пару секунд видел темноту, а затем глубоко вздохнул и на выдохе снова посмотрел на себя. Было и было. Нечего распускать сопли. В ванной раздался шум воды. Что-то загремело, через некоторое время послышался звук запуска стиральной машины. В это время одиноко на диване Николай пытался продлить собственный сон. Слышал посторонние звуки, больше не ощущал тепла рядом и не хотел открывать глаза. Любопытство взяло верх и голубые глазки распахнулись. Темноволосый проснулся с мыслью о том, что порез, ссора и слезы ему приснились, но, к сожалению, это была суровая реальность. Левая рука болела ровно там, где вчера образовался порез. «Больно так...» Встать на ноги было тяжело, голова трещала, будто с похмелья, тело не слушалось. Глаза начинали вновь слезиться, как только страх о повторном игнорировании со стороны Макса появлялся в мыслях. Невозможно забыть это и не бояться. Резко за себя стало стыдно. Снова как тогда, когда он звонил Шабанову, будучи в истерике и говорил, что умирает. Сейчас уже не умирал – стоял у раковины, а внутри всё сжималось, но не от страха, а от желания быть полезным. Руки тянулись к посуде, губке и средству. Геля он брал совсем мало, каплю старался растянуть как можно дольше, чтобы не потратить лишнее и не перевести за зря. Коля осторожно складывал всё на стол, потому что не хотел мешать Максиму, пускай тот и был занят своими делами в другой комнате. Тарелочки всё равно звенели из-за того, что юноша торопился. Очень не хотел, чтобы старший видел, как он убирается. Рука невыносимо ныла каждый раз, когда в ней находилось что-либо, тяжелее ложки или губки. Шевелить тоже было неприятно, да настолько, что последние пару минут Ромадов при натирании стаканов задерживал дыхание. Успел отмыть он чуть меньше половины, как вдруг чуть не закричал от того, что ощутил на сгибе локтя и талии чужие руки. – Брось быстро, Коля... Младший вздрогнул. Лица не поднял, послушно выпустив из руки кружечку и губку. От звона в раковине зажмурился. – Что ты делаешь? – голос стал теплей. Максим выключил воду, развернув Ромадова к себе и руки его взяв в свои. – И так больно, ещё устанешь. – Нет, не больно... – соврал. – Я просто помочь хочу... Ты для меня столько всего сделал, а я... Ничего не умею, мешаю только, днями сижу дома, ною по херне, делаю чё попало, – с каждым новым словом лицо парня опускалось, голос становился тише. Николай продолжал говорить всякую ерунду, пытаясь тем самым доказать свою ничтожность. – Коля, – тянет последнюю гласную, за подбородок подняв на себя личико собеседника, – послушай меня и не перебивай. Во-первых, смотри на меня. Макс провёл указательным пальцем по щеке Коли. В глазах увидел блеск и вздохнул, сразу стараясь смягчить словарный запас, чтобы снова не довести своего близкого до слёз. Зрительный контакт восстановился, младший шмынгул носом и кивком показал готовность к разговору. – Молодец. Во-вторых, запомни пожалуйста... Сглотнув, Шабанов бережно, но крепко сжал нежные ручки темноволосого паренька, который сейчас находился снова на грани слёз. – Ты никогда не будешь мне мешаться. Даже если я на экзамене, если иду через дорогу или если на работе, – продолжал говорить Максим, смотря в глаза Коли. – Коленька, понимаешь? Николай шмыгнул носом, не зная, что ответить. Мягкое, детское прозвище выбило его из привычного состояния и восприятия самого себя. Не чмо, не дебил, не пидорас. Коленька. От Макса. – Понимаю, – произнёс с запинками. – Но я... Я просто хочу помочь... – Коля, – снова оборвал, так и не дав договорить, – единственное, чем ты можешь мне помочь – остаться в целости и сохранности. Психологически тоже. Взгляд глаза в глаза оставался непрерывным около минуты. Парни смотрели друг на друга и не нуждались в словах, либо просто боялись развеять такую обстановку не той фразой. – Поэтому... Пожалуйста, Коль, – Максим моргнул, снова чувствуя неприятное чувство на кончике носа и на уголках глаз. Впервые он запнулся при таком серьёзном и искреннем разговоре, поэтому отпустил голову, – перестань себя ругать. Зрачки младшего забегали по лицу и рукам русого. Он снова кивнул, сам согласившись с установкой Шабанова. – Слушай, Максим, а, – сглотнул, – то, что ты сказал вчера... Взор старшего снова скользнул к Коле. Было странно находиться в позиции слушающего и отвечающего, особенно тогда, когда разговор перешёл во власть милого, стеснительного темноволосого мальчика, хоть и не надолго. – Правда это. Я люблю тебя. Голос больше не дрожал. Коля не реагировал шоком, восторгом или слезами – он лишь сделал шаг ближе, крепко обняв Максима. Носом уткнулся в плечо, закрыл глаза, чувствуя, как чужие, но знакомые руки медленно и осторожно ложатся на его спину. Таких долгих объятий никогда не было ни у одного из парней. На улице из-за облаков выглянуло солнышко. Тусклое, но спустя несколько дней плотно затянутого неба и бесперебойного снегопада это действительно была радость. Не верилось, что в такую морозную зиму наконец-то будет тепло. В такой спокойной обстановке эти три простейших, но сильных слова изменили что-то в душе Николая. Макс точно ему не безразличен, но говорить об этом он ещё не готов.