Бисер

      — Я хочу, чтобы ты говорил мне, что можно и что нельзя, то есть что не надо делать, — в который раз повторял Аркадий.       — Тебе всё можно, — устало бормотал Элвин. Обычно такие разговоры были короткими, но сегодня Аркадий никак не менял тему.       Элвин вглядывался в узор из прожилок на кофейном столике. От света люстры они становились почти белыми на фоне тёмного дерева.       — Значит, можно и понимать, что тебе не нравится, так? — напирал хозяин.       Не задумываясь, Элвин кивнул и добавил:       — Мне нравится всё, что исходит от тебя.       Становилось ещё сложнее: Элвин говорил честно, но этот ответ Аркадия не устраивал, а другого придумать не получалось. Как ему может не нравиться что-то, исходящее от хозяина?       — Ну так же не бывает, Элвин! Пожалуйста, подумай чуть глубже. Прислушайся к себе.       Элвин пытался найти хоть что-то, но тщетно. Всё, что делал хозяин, было правильно. Иначе и быть не могло. И даже когда он пытался вспомнить хоть какие-то моменты, которые были лучше или хуже других, в памяти всплывали только хорошие. Салюты. Как Аркадий восторженно рассматривал рисунки — это приносило пугающее чувство гордости. И то, как дрожал голос хозяина, когда он выкупал Элвина у Рубена и Михаила, тоже казалось правильным.       Но это не то, о чём его спрашивают. Элвин виновато посмотрел на Аркадия. Тот с каждой секундой всё больше краснел, сильнее вцеплялся взглядом, а его кулаки сжимались.       — Прости… те, — последнее вырвалось само собой. — Мне правда всё нравится.       Аркадий вскочил с дивана и начал расхаживать по комнате. Элвин не шелохнулся. Его не пугали ни сжатые кулаки, ни цепкий взгляд или то, что Аркадий резко закрутился по комнате. Казалось, что всякий раз после хозяину становится легче, поэтому Элвин смиренно ждал.       В своих припадках Аркадий стал предсказуем. Дальше он остановится. Нахмурится, его брови медленно поползут вверх, а глаза сузятся. Пару секунд он посмотрит в пол, потом на Элвина, но уже мягко. Сядет рядом, возьмёт за руку, скажет тихое: «Прости, пожалуйста». Обнимет, немного почешет по спине, приятно впиваясь ногтями в кожу, — а после разговор продолжится.       В голову сама собой пришла мысль, что даже сейчас хозяин был очень хорошим и правильным. Это тоже не могло входить в это «не нравится», которое так искал Аркадий. В такие моменты из него вырывалась бурная, неконтролируемая энергия, что-то живое и потому по-настоящему притягательное.       В носу зачесалось, и Элвин зачихался.       Аркадий тут же остановился, и его лицо стало крайне озабоченным. Хозяин кинул взгляд на Элвина и тяжело вздохнул:       — Будь здоров! Прости, я не хотел тебя напугать, — и взял за руку. Голос его был сиплым, а ладони горячими. Он приблизился и осторожно обнял Элвина, а тот ткнулся носом ему в шею и прикрыл глаза.       — Я не пугаюсь, — пробормотал Элвин, но в ответ получил только разочарованный вздох. Не верит.       Рядом с хозяином становилось хорошо. Он всегда был очень тёплым, и об него хотелось греться. К тому же Аркадий больше не вскакивал и не кричал, когда Элвин утыкался ему в шею, от которой вкусно пахло чем-то неприторным и сладким. Ладони его были горячими, и от касаний становилось очень приятно, особенно когда он робко впивался ногтями в кожу на спине.       Хозяин прочистил горло и просипел:       — Давай попробуем по-другому, — и отстранился.       Элвин сел ровно. Он думал, стоит ли предложить воды? Хозяин явно страдал от жажды, но был слишком сосредоточен, чтобы подумать об этом. С другой стороны, сейчас он хотел сделать что-то иное, а Элвин не должен мешать его планам.       — Смотри. Я пытаюсь коснуться твоего плеча. Ты выставляешь руку вот так, — Аркадий вытянул ладонь перед собой, — и я отступаю. Понял? Давай попробуем, — он протянул руку, Элвин выставил ладонь вперёд, и Аркадий отстранился. — Вот так! Молодец! Давай ещё.       Они повторили эту странную цепочку действий.       — Вот! Так и надо. Если тебе что-то не нравится, ты можешь вытянуть руку, и я сразу отступлю. Понял?       Элвину было непонятно, но он кивнул. Само движение было понятным, но смысл ускользал.       — Мне надо это использовать?       — Да. Когда тебе что-то не нравится… — Аркадий остановился. — Давай на примере. Я хочу тебя обнять, а ты не хочешь. Ты выставляешь ладонь, и я тебя не трогаю.       — А если я хочу этого?       — Не выставляешь руку.       — Я тебя понял, — с облегчением согласился Элвин. Если хозяин не требовал, чтобы он непременно отказывался от чего-то, ладонью можно будет не пользоваться.       Элвин снова зачихался, и Аркадий озабоченно посмотрел на него.       — Будь здоров. Замёрз? — тут же взял Элвина за руку и сообщил: — У тебя руки холодные.       — Немного, да.       Хозяин положил ладонь ему на лоб.       — Горячий! Ты, наверное, простыл, когда мы салюты смотрели.       Элвин нервно дёрнул плечами. Он не хотел привлекать внимание Аркадия, потому что болеть рядом с хозяином было нельзя — только на базе, чтобы не заразить. Но хозяин тут же накрыл его пушистым пледом, потребовал лечь и пошёл за градусником, а Элвин малодушно решил, что это можно засчитать за прихоть хозяина и выполнять её со всей ответственностью.       — Тридцать восемь и один. Ну как же ты так, а!       — Прости, — Элвину было очень стыдно.       — Всё, хватит на сегодня. Отдыхай. И спать тут оставайся, хорошо?       — Но это нельзя.       — Пока болеешь — можно, — уверенно сообщил Аркадий.       Только когда Элвин лёг, то почувствовал, насколько тяжёлой стала его голова, а руки ослабли. Он понял, что не сможет спуститься вниз, и нашёл в этом ещё одно оправдание, хотя и понимал: хозяева этого не спустят. Как и остального, из-за чего Элвин уже давно должен был нажать тревожную кнопку под кроватью.       Аркадий заставил его запить водой какую-то шипучую таблетку, выключил свет и ушёл. Только изредка наверху слышались его тихие шаги. Элвин закрыл уставшие глаза и быстро уснул.

***

      — Дорогие ребята! Сегодня мы завершаем конкурс детских работ «Юности дорогу!» Столько талантливых художников собралось здесь, и сколько же прекрасных работ мы увидели!       Костя сидел, горделиво выпрямившись, и ждал, когда его пригласят. Он не сомневался, что в своей категории займёт первое место: когда картины развешивали, он прошёлся по работам конкурентов и остался полностью удовлетворён: все были хуже. По поводу некоторых даже подумал, что не стоило и брать их на конкурс.       Затылок подогревало жаркое сентябрьское солнце, а лёгкий ветерок развевал волосы. Только медицинская маска неприятно врезалась за ушами, а на лице становилась мокрой и противной, и в глаза попадал горячий воздух, отчего они слезились. Костя попробовал стащить маску, но учительница тормошила его за плечо и заставляла надеть обратно. Пришлось натянуть маску хотя бы выше рта.       Из колонок раздалось знакомое:       — И первое место… Ваев Константин!       Заиграла торжественная музыка, и Костя с достоинством встал, поправил маску и поднялся на сцену. Министр, старый полный мужчина с залысиной, показался ему не очень приятным. От него пахло чем-то терпким, от чего хотелось чихать, но Костя подумал, что, наверное, так пахнут все крупные шишки и ему должно это нравиться. Как звали министра, Костя не запомнил, но это казалось неважным. Они крепко пожали друг другу руки, а когда следом объявили совместное фото, то министр предложил встать рядом.       — Первый раз вижу такие линзы, — отметил он, пока остальные поднимались на сцену.       — Это не линзы, — привычно отмахнулся Костя. Объяснять всякому прохожему, что так бывает, давно надоело. Костя и так знал, что он очень красивый.       — Интересно. Ещё раз поздравляю тебя с победой в конкурсе. Ты большой молодец.       — Я знаю, — Костя надменно улыбнулся, глядя на министра в ожидании, но тот лишь усмехнулся, развернул его за плечо к камерам и широко улыбнулся в объектив.       Костя рисовал с детства. Мама ругалась на разрисованные учебники, которые ещё нужно вернуть в библиотеку, и на тетрадки, где было больше картинок, чем конспектов. Костя долго упрашивал родителей водить его в художественную школу, пока, наконец, мама не решила, что он уже достаточно взрослый, чтобы ездить туда самостоятельно. Правда, случилось это только зимой и первые полгода обучения Костя пропустил.       Это не помешало ему стать одним из сильных учеников. Да и в художке Косте очень нравилось. На переменах одногруппники играли в крокодила, рассказывали друг другу пошлые анекдоты и смеялись, а на занятиях рисовали из головы и с натуры. Частенько Костя оставался на занятие следующей группы, чтобы подольше порисовать и пообщаться с ребятами, в автобусе кое-как делал домашку, лишь бы мама не скандалила, и возвращался домой, когда за окном уже ничего не было видно.       Мама сперва ругалась — она всегда хотела, чтобы Костя был круглым отличником. Но когда его стали отправлять на конкурсы, то заметно потеплела и даже сама начала следить, чтобы Костя не пропускал занятия и делал домашние задания не только для обычной школы, но и для художественной: рисовал наброски и писал конспекты по истории искусств.       Когда общее фото было сделано, Костя спустился со сцены и написал маме:       У меня 1 место!       А после постоянно проверял: что ответит?

***

      Костя почти не чувствовал рук и ног. Когда он открыл глаза, сначала показалось, что перед ним ослепительно белая лестница, ведущая вверх. Но, как только зрение сфокусировалось, Костя понял, что это лишь проём между передними сиденьями, в котором виднелось желтовато-серое небо.       Машина подскакивала на ухабах, а вместе с ней подскакивал и Костя.       Макушка упиралась во что-то тёплое — это оказалось чужое бедро. Руки и ноги были сведены кверху и связаны. Они очень затекли, а суставы ныли так, как никогда прежде.       Вывернув голову, Костя посмотрел вверх. У него перехватило дыхание. На него не мигая уставился немолодой смуглый мужчина с горбатым носом и чёрной с седыми проплешинами бородой. Ещё никогда Костя не чувствовал на себе такого жуткого взгляда.       — Я — Арам, — сообщил он. — Ты меня слушаешься — у тебя всё хорошо. Не слушаешься — всё плохо. Понял?       Только Костя открыл рот и хотел задать вопрос, как Арам ткнул шершавым пальцем в щёку и продолжил:       — Ты теперь будешь по-новому жить. И имя у тебя другое будет. Ты теперь Элвин.       Костя с непониманием смотрел на мужчину. Происходящее не укладывалось в голове. Всё напоминало боевики, которые Костя с папой и братом Ильёй смотрели втихушку от мамы — она считала эти фильмы вредными. В мечтах он, конечно, был героем и всех спасал, несмотря на трудности. А теперь у него ломило всё тело от неудобной позы и едва ли он мог просто сохранить лицо.       — О себе ничего не рассказывай, — продолжал Арам между делом. — У тебя один хозяин будет. Тебе скажу, это хозяин, — ты его, как меня, слушайся. Не сказали, что это хозяин, — никого не слушайся и жди. Хозяин что хочет может делать с тобой.       Почти не дыша, Костя слушал наставления. Он не воспринял всерьёз ни имя, ни странные запреты, которые втолковывал ему Арам, да и половина уже забылась к концу поездки и смешалась в один большой мутный комок, где всё было нельзя.       Костя пытался вспомнить, как оказался в этой странной ситуации. Он вышел из художки и отправился на остановку. По картам автобус должен был подойти совсем скоро, и Костя срезал по узкой тропке через пустырь.       А дальше — всё. Странно осознавать, что между этими событиями как будто ничего не произошло. Такое было впервые.       Наконец машина заехала во двор — это Костя понял потому, что они остановились. С его ракурса почти везде виднелось жёлтое небо. Они снова тронулись, и небо сжалось толстым кирпичным забором с обеих сторон.       Арам и водитель, который за это время не произнёс ни слова, вышли из машины. По щекам тут же потекли слёзы, а губы вмиг задрожали. Вспомнились герои боевиков, и дышать стало чуть проще. Костя вытер лицо о грубую ткань сиденья и осмотрелся. На магните у приборной панели лежал айфон на зарядке. Это был шанс.       Костя попробовал пошевелить затёкшими руками. Они чуть-чуть поддавались. Тогда он, взвывая от боли, стал выворачивать их вперёд, и вскоре они оказались перед ним.       Времени на отдых не было. Костя потянулся к проёму между сиденьями. Он подтянулся сначала за выемку, куда ставили напитки, потом — за рычаг. Кончиками пальцев зажав провод, Костя дёрнул его на себя. Айфон соскочил с магнита, упал вниз, и оставалось только подтащить его к себе. Трясущимися руками Костя попытался включить его, но телефон требовал пароль.       Костя наугад тыкал случайные кнопки и комбинации, пока глаза застилали слёзы отчаяния. Вдруг на экране показалось окно экстренного вызова. По памяти Костя стал набирать мамин номер. Потом стёр и набрал папу. Послышались тихие гудки. Они шли до невозможного медленно, и Костя шептал:       — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста…       А в следующее мгновение дверь открылась.       — Ах ты паскуда мелкая!       Визжащего Костю выволокли из машины за шкирку, и он упал на промёрзшую землю. Арам вырвал из рук телефон, завершил так и не дошедший вызов, поднял Костю за волосы и с размаху впечатал его в металлический бок машины.       Единственное, что осталось дальше в памяти, — ощущение промозглого ветра и горячей крови на голой спине. Костя даже не знал, сколько времени это длилось, и совсем не помнил, как оказался голым и на кушетке. Он не был связан, но после произошедшего не мог и пошевелиться, а лежал, уткнувшись лицом в тонкий матрас, не переставая скуля. Всю спину насквозь прожигала острая боль. Остатками сознания он едва воспринимал происходящее.       — Арам перестарался, — сообщил незнакомый голос и провёл пальцем по спине, отчего Костя взвыл ещё громче.       — Думаешь, не заживёт?       — Вряд ли. Слишком глубокие. Арама за такое самого отхлестать надо. Испортил товарный вид. Как мы начальнику покажем?       — Не знаю. Это чем его?       — Зарядкой от телефона. Кстати, хочешь, прикол покажу?       — Ну?       Кто-то силой повернул Костину голову набок. Теперь он увидел двух мужчин в белых халатах. Один был седой и старый, а второй — молодой и лысый. В нос ударил резкий запах спирта, и Костя чихнул. Рядом стояла тумбочка с окровавленными ватками и мутным раствором.       В следующую секунду старый врач схватил его за голову. В глаза ударил яркий свет. Костя запищал и попытался вырваться, но слабые руки не слушались.       — Не надо, пожалуйста, — и зажмурился, но глаз насильно открыли. Казалось, голову сжимают клешнями и вот-вот раздавят череп пополам.       — Смотри. Фиолетовые.       — Да вроде голубые.       — Не-ет. Его из-за этого и притащили. Если бы не жмурился, хорошо было бы видно.       Костю отпустили, и тот, дрожа всем телом, попытался встать.       — Фиолетовые, — прошептал он зачем-то.       — Лежать, — скомандовал молодой и надавил на шею. Костя рухнул, окончательно обессилев.       Каждую секунду он думал, что вот-вот проснётся.

***

      Казалось, что заломленные руки вот-вот сломаются и Костя перестанет чувствовать их навсегда. С каждой секундой Арам тянул за кисти вверх, и Косте приходилось семенить на носочках, вместе с тем согнувшись в три погибели, чтобы не было так больно. По щекам текли слёзы, но Костя старался не всхлипывать: от этого дыхание перехватывало, сбивался шаг и руки ещё сильнее выворачивались. Поэтому он только выл на одной ноте.       — Думал, умнее меня, паскуда?! Три метра от двери прошёл — побег, называется, — процедил Арам сквозь зубы и поднял вывернутые руки выше.       Это была вторая попытка. Рано утром, когда хозяин, как он просил себя называть, ещё спал, Костя неслышно покинул комнату и бросился бежать.       Он проворачивал это уже второй раз: пережить ночные экзекуции, а потом бежать, как только все уснут. В первый раз охранник словил его у спальни. Дальше была душная кладовка и возвращение к Араму.       Бабинский — так остальные звали хозяина, даже повеселился. Когда проснулся и услышал о произошедшем, с хохотом сказал, что ему нравятся «мальчики с характером» и погладил Костю по щеке мерзкой морщинистой рукой. Она пахла потом и отвратительным древесным парфюмом. Костя не дёрнулся только потому, что за спиной стоял Арам, вонзая палец прямо в незажившую спину.       — Я ему всё объясню, — уверял Арам. — Даже не переживайте.       В этот раз Костю поймали позже. Он успел спрыгнуть с окна второго этажа и броситься в кусты, когда что-то большое и чёрное свалило его с ног, грозно рыча. А дальше всё было так же: охранник, кладовка, Арам. В этот раз он злился ещё сильнее, и Косте было страшно даже представить, что его ждёт.       Его втолкнули в узкую каморку, где он жил, и дверь захлопнулась. Послышался знакомый звук поворачивающегося ключа. Костя вскочил и застучал кулаками в дверь.       — Пустите! Пустите меня! — орал он, срывая голос.       Это всё было неправильно. Так не должно было быть! Так нельзя, не с ним, не так!       Его не должны возить к «хозяину», он не должен терпеть издевательства. Ничего этого не должно было быть!       Костя задёргал ручку в исступлении.       — Я хочу домой! Отпустите! Я не сдамся! — кричал он. Горячие слёзы стекали по щекам и падали холодными каплями на грудь.       Дёрнувшись снова, Костя упал назад. Дверная ручка осталась у него. Костя сел на пол и опёрся лбом о металлическую поверхность двери.       Он знал, что будет дальше. Костя не избежал наказания, просто у Арама сейчас есть более важные дела. Он вернётся позже. Злой, как дьявол, загонит Костю в угол и будет измываться. Поднимать за горло, перекрывая дыхание. Выворачивать уши и давить куда-то на спине так, что в глазах темнело и Костя взвывал. Арам сладко улыбался и жрал его глазами. Следов от таких издевательств почти не оставалось, а те, что были, быстро исчезали, но в моменте Костя не верил, что способен дышать.       Он посмотрел на дверную ручку, которую сжимал в ладонях. В ней отражался сам Костя, но искажённый: уродливый, с широким приплюснутым лицом и двумя тонкими полосками-глазами.       «Если бы я и правда так выглядел… я бы никогда не оказался здесь», — с горечью думал Костя. Потом посмотрел на дверь. В голове созрел план.       Костя долго примерялся то к железной двери, то к стене рядом. Он стоял на месте, откинувшись назад, и тяжело дышал. А потом с размаху ударил головой по двери. В ушах зазвенело.       «Нет! Вам не нужен урод… Вы хотите товарный вид, так получите его!» — с азартом думал Костя, пытаясь то выдрать себе волосы, то расцарапать до крови руки. Это было слишком больно, и Костя никак не мог заставить себя делать это по-настоящему. Он храбрился, собирался с мыслями и вновь с усилием вдавливал ногти в кожу, крича от боли. Сначала это были лишь красные полосы, но с каждой новой царапиной, с каждым новым ударом Костя всё больше заходился в истерике. Калечить себя становилось проще. Кровь маленькими каплями вытекала из царапин. Костя размазал её по руке и почувствовал, как стало легче. Он валялся по полу, бился плечами об дверь — а вдруг мимоходом получится выбить её — и драл, драл свои волосы.       — Это что такое?..       Костя так увлёкся, что не заметил, как на пороге появился мучитель. Дыхание перехватило.       — Это чтобы вы больше не могли со мной ничего сделать! У меня же не товарный вид теперь, мудила? — выкрикнул Костя.       Он точно знал: платить придётся за каждое слово, за каждое действие. Но контролировать себя не мог. Руки тряслись, в висках стучало, а из глаз текли слёзы.       — Вот как, — Арам хищно улыбнулся, схватил Костю за волосы и поднял вверх, так, что тот едва стоял на кончиках пальцев. Костя судорожно дрожал: от боли, от страха, пронизывающего насквозь, но ничего не мог поделать. В один момент у него появилась мысль повиснуть прямо на волосах — может, это поможет вырвать их? Но делать это прямо перед Арамом было слишком страшно. На него тяжело было даже смотреть, хотя Костя продолжал делать это из чистого упрямства.       — Я давно хочу твой, хе, товарный вид подпортить. А ты мне такую услугу оказал, — протяжно сообщил Арам и оторвал Костю от земли, отчего он взвыл.       — Эй, Арам! — по голосу Костя узнал Рубена, подручного. — Нам его Бабинскому везти на выходные. Притормози!       Костя заверещал ещё сильнее в подтверждение.       — Да что там портить, — прорычал мучитель, но всё же отпустил Костю. Тот устоял на ногах лишь потому, что сзади была стена.       Арам захватил его под горло и заставил поднять голову. Костя приготовился ныть, чтобы Рубен защитил ещё раз, но больно не было. Шею опоясал ремешок, а спереди коснулось что-то холодное.       В следующую секунду в глазах потемнело, и Костя рухнул на колени. От шеи тело пронзали тысячи разрядов, стрелявших в каждую клеточку тела. Костя хотел бы потерять сознание, но получал только новые импульсы, которые оставляли всепроникающую невыносимую боль.

***

      Николай понравился Косте сразу. При первой встрече мужчина не приковал его к батарее, не унижал и даже не делал странных предложений, в отличие от Бабинского. Теперь же, когда они встречались третий или четвёртый раз, и вовсе усадил за стол и угостил рахат-лукумом из хрустальной вазочки — обычно Косте доводилось только сидеть в ногах и есть с уродливых рук Бабинского.       У Николая были серые глаза, и когда он общался с Костей, то часто улыбался. Даже называл его по-настоящему, а не этой дурацкой кличкой. Костя не знал, сколько ему лет, но для себя определил, что где-то между тридцатью и пятидесятью.       Костя кинул в чай три кубика сахара и запил им вкуснейший рахат-лукум, а под столом дрыгал ногами, пока они вели дружескую беседу. Казалось, последние два месяца были лишь сном.       — Чем ты занимаешься после школы?       — В художку хожу, — сообщил Костя, запихнув в рот ещё один кусок лукума. — Я хорошо рисую.       — А меня можешь нарисовать?       Костя тут же загорелся:       — Конечно! А у тебя есть бумага и карандаш? Тогда могу.       Николай принёс из комнаты принадлежности и протянул их Косте.       — Садись тогда на стул. Вот тут, посреди комнаты, — Костя показал пальцем на место. — И руки как-нибудь интересно поставь. Да, скрестить можешь. Всё, не двигайся!       Очень хотелось, чтобы рисунок понравился Николаю. На наброске он улыбался, смотрел на зрителя и, как Косте казалось, очень даже походил на оригинал. Минут пятнадцать он рисовал, временами старательно измеряя натуру карандашом.       — Всё!       Костя повернул рисунок Николаю. Тот приподнял брови, взял лист в руки и долго рассматривал его. Мужчина совсем не менялся в лице, и Костя затаил дыхание: понравится ли? Наконец Николай произнёс:       — Костя, да у тебя талант! Ты и правда настоящий художник! — и Костя затрепетал от счастья. Что-что, а рисовать он точно умеет! Он старался не показывать всего своего удовольствия, но всё же улыбался до ушей.       — Меня даже на конкурсы отправляли, — надулся он.       — Верю. Я повешу себе на стену, не возражаешь?       — Да. Это хорошее решение, — согласился Костя.       Николай положил рисунок на стол и задумчиво посмотрел на него, а потом и на Костю.       — Знаешь, мне кажется, ты здесь не на своём месте. Тебе тут нравится?       — У тебя нравится, — закивал Костя.       — А с Арамом? — Николай многозначительно посмотрел на него.       Улыбка пропала с лица. Костя болезненно сглотнул и покачал головой.       — Вот я и вижу. Тебе нужно на свободе быть. Понимаешь, я разных мальчиков видел, и они были похожи друг на друга. И всё было понятно с ними. А на твоём месте должен быть кто-то… другой. У тебя всё впереди, и здесь ты сгниёшь, а твой талант так и не раскроется. Хочешь же вернуться? К маме, к папе. К художке.       Костя внимательно оглядел Николая, пытаясь понять, не шутит ли он. Но тот был совершенно серьёзен.       — Да. Хочу. Очень, — в горле пересохло. Да что там «хочу»! Костя мечтал об этом каждую секунду!       — Это, конечно, против правил. Но мы же постараемся, да? — Николай невесело усмехнулся и подмигнул.       Костя прошептал:       — Что ты предлагаешь?       — Ты уже понял, — Николай заговорщически наклонился к нему. — Завтра утром мы поедем. На свободу.       Завтра наступало очень долго. Костя не мог уснуть всю ночь, а теперь сидел на переднем сиденье и вздрагивал от нетерпения. Наконец они припарковались на обочине пустынной трассы. Николай повторил план:       — Беги, Костя! Напрямую через лес, там будет поле, потом деревня. Позвонишь родителям от кого-нибудь и вернёшься домой. Удачи тебе!       Костя вывалился из машины и тут же рухнул на землю. Коленки намокли в холодной луже.       — Аккуратнее беги, ноги не сломай! — предупредил Николай серьёзно. — Всё, пошёл! — закрыл дверь и уехал вдаль. А Костя со всех ног побежал к лесу.       Тонкие кроссовки тут же намокли, холодный воздух драл горло, но здесь и сейчас Костя был свободен. Ему пришлось пробираться через острые ветки, которые лезли в лицо, ледяные лужи и скользкую грязь. Но впереди его ждали мама, папа и Илья, его ждала школа, друзья, и всего этого как будто не будет! Все забудут, и Костя забудет! И про Элвина, и про Арама, мерзкого Бабинского и то, что происходило в его спальне!       Так непривычно было просто двигаться! Бежать! Дышать полной грудью! Костя не мог сдержать улыбки. Вскоре он выскочил на узкую тропку.       «Дорога — значит, здесь есть люди! Я на верном пути!» — Костя задыхался. Теперь он двигался куда быстрее, но успевал наслаждаться ноябрьской поздней осенью: последними облетающими листьями, ледяными лужами на земле, а кое-где — горками грязного снега.       Между деревьев просияла жёлтая трава. Лес кончался, и Костя ускорился. Он остановился на окраине, озираясь в поисках деревни. Но её не было.       Впереди были только бескрайние просторы полей. Костя, задыхаясь, смотрел то влево, то вправо, пытаясь найти хоть один домик вдалеке. Вдруг его плеча что-то коснулось.       Костя отпрыгнул в сторону и обернулся. Перед ним, словно демон из ада, возник Арам. Сердце заколотилось ещё сильнее, Костя, не думая, развернулся и бросился обратно к лесу.       — Беги, — за спиной раздался хриплый смешок. — Посмотрим, до куда добежишь.       А на тропинке стоял Николай. Костя снова затормозил и замер, рвано дыша. Ему никуда не деться. Арам и Николай окружили его с двух сторон, и Костя попеременно оборачивался то на одного, то на другого. Костя не мог и пошевелиться и позволил надеть на себя ошейник с электродами.       Деревни не существовало. Дружбы — тоже. Даже Костя, и тот — лишь ошибка.       Силуэты мужчин скрывали солнце, а длинные тени падали на Костю. Сердце стучало в висках, в голове шумело, а холодный воздух раздирал лёгкие. Сквозь пелену Костя слышал разговор:       — Спасибо, Коль.       — Обращайся.       У Николая были всё те же серые добрые глаза. Он навис над Костей и спросил:       — Теперь ты понял своё место, Элвин?       Тело, словно тряпичное, рухнуло в лужу после удара током. В голове не осталось ни одной мысли. Он ни о чём не думал, не размышлял, не вслушивался в разговор, только смотрел вперёд, на их обувь. Налакированные и дорогие туфли с кусками чёрной ноябрьской грязи.       — Извиняйся, — было даже непонятно, кто это сказал. Но Элвин поднялся, сел на колени, склонив голову, и упавшим голосом произнёс:       — Простите, пожалуйста.       — Хороший мальчик. Только соображаешь через раз.       Тело вновь затрясло от разряда, и Элвин вцепился руками в промёрзшую землю, чтобы не рухнуть.       — Падай-падай, — усмехнулся Арам, тронул лакированным носком его плеча, и Элвин послушно упал. Щеки коснулась холодная вода грязной лужи.       Он не слышал пения птиц, не чувствовал на продрогшей от мороза коже солнца. Место, где электроды касались шеи, невыносимо жгло, а тело насквозь пронизывало отвратительное послевкусие тока. Оно не причиняло боли, но от него нестерпимо хотелось избавиться.       Мокрые кроссовки сильно натёрли щиколотки, но стоило ему потянуться почесаться, Элвина снова перетряхнуло от разряда.       — Кожу не красни. Вечером к Хозяину, — и только и оставалось, что думать о том, как здорово было бы почесать ступню, и чувствовать, как пятка кроссовка иногда сдвигалась на это место.

***

      Арам свернул с шоссе и остановился около магазина.       — Сиди тут, — кинул он через плечо. Дверь машины хлопнула. В зажигание был воткнут ключ, а на переднем сиденье лежала сумка с документами.       Руки чесались. Чесать их было нельзя. Он сильнее сжимал ладонями колени и смотрел перед собой, а в голове не было ни одной мысли. Элвин изучал едва заметный узор на переднем подголовнике. Он состоял из множества угловатых линий, которые пересекали друг друга. Каждая чёрточка узора была известна наизусть. Элвин мог, закрыв глаза, представлять его с доскональной точностью.       Арам вернулся, разговаривая по телефону.       — Да. Пусть побегает немного, и лови. Главное, не передави. Начальник не любит такое, ему с характером нужен. Уже есть, вон, один бракованный. Попробуй теперь пристрой его! Ага. Хотя бы постоянник сейчас появился, и то… Неважно, в общем, я сейчас как раз к нему Элвина везу. Попросили пораньше. Часа через два буду, ага.       Машина тронулась. Элвин смотрел вперёд, на узор подголовника, и не вслушивался в разговор Арама — его это не касалось.       При выходе из машины взгляд как обычно упал на знакомую вмятину там, куда прилетела его голова в первый раз. Это место всякий раз манило к себе. Порой Элвину казалось, что он видит кровь на чёрной металлической поверхности, но её там уже давно не было.       — Быстрее, — торопил его Арам, взял за плечо и развернул к дому. Последние годы мучитель совсем потерял интерес к издевательствам. Порой Элвин слышал, как в соседних комнатах кричат другие мальчики, но к нему это больше не относилось.       — Пшёл! — Арам снова толкнул его, и Элвин покорно двинулся по дорожке к дому.       Под ногами был не гладкий пол, а неровная галька, и Элвину казалось, что он почти перекатывается с камня на камень.       При встрече Элвин тут же рухнул на колени перед Хозяином.       — Здравствуйте, мой Хозяин. Я ждал встречи с Вами, — произнёс он заученную фразу.       Тот довольно хмыкнул и затянул на шее ошейник, который при вдохе врезался в кожу.       — Хороший мальчик, — Виктор потрепал его по голове. — За мной.       Они переместились на кухню. Элвин сидел на полу рядом со столом и преданно заглядывал наверх. Хозяин властно вложил в рот большую чёрную виноградину и надавил на горло — хотел почувствовать момент, когда Элвин проглотит.       — Отлично, — произнёс Виктор наконец. Ягода застряла в горле, и Элвин побелел, плотно сомкнул губы, чтобы не закашляться — нельзя было прерывать игры своего Хозяина. А тот с любопытством исследователя наблюдал, как шея под пальцами дрожала, когда Элвин пытался перестать вздрагивать и проглотить ягоду. Из носа в рот затекла слизь, хотелось ещё и зачихаться, но Элвин давил в себе этот порыв.       Как только он закончил, Виктор выбрал другую виноградину и поднёс её ко рту.       — Не жуй. Просто глотай, — и ещё сильнее прижал пальцы к горлу.       — Как скажете, — сипло сказал Элвин и взял ягоду с ладони Хозяина. Виноградина оказалась между зубами. Элвин не успел остановиться и раздавил её, сглотнув накопившуюся слюну. Он сжался и опустил взгляд. Не справился.       — Прожевал, что ли, бестолочь?       Элвин кивнул и дрожащим голосом — так, как обычно нравилось окружающим, — извинился:       — Простите меня, пожалуйста, в следующий раз я буду аккуратнее.       А Виктор растёкся в довольной улыбке. В следующую секунду он притянул Элвина к паху.       — Ты будешь наказан. Но для начала — сделай мне приятно.       Элвин с готовностью стал выполнять приказ. Со знанием дела он отодвинул полы халата и привычно облизнул головку, преданно заглядывая в глаза Виктору.       — Халявишь, — сообщил тот, крепко схватил за волосы и заставил насаживаться горлом глубоко и резко. Элвин не сопротивлялся. Только старался улыбаться, когда это получалось, и заигрывающе смотреть на хозяина сквозь слёзы. Горло клокотало на особенно глубоких толчках, но рвотный рефлекс уже давно ослаб.       В конце Виктор прыснул спермой ему в лицо. Элвин смотрел снизу вверх на хозяина, пока белые капли стекали по щекам. Тот довольно жмурился.       — М-м-м… Я ждал момента, когда наконец спущу на твоё ангельское личико…       После Виктор даже погладил Элвина по волосам и сообщил:       — Теперь твоё наказание. Дуй наверх и жди меня там.       — Как скажете, — Элвин с готовностью поднялся и пошёл в спальню.       Сначала Виктор долго связывал его в коленно-локтевой на кровати — хозяину нравилось, когда Элвин совсем не двигается и может только скулить и молить о пощаде, — а потом достал свою любимую коробку. В ней лежали пробки разных размеров и форм, которые он обожал запихивать в Элвина, которому здесь доставалась простая роль: не двигаться, стонать и иногда сладко сообщать, насколько ему хорошо, или просить о пощаде — что хозяину будет угодно.       Ануса коснулся кончик дозатора от банки со смазкой. Внутрь полился холодный гель, и Элвин услужливо заскулил, а следом и по-настоящему взвыл, когда Виктор с усилием стал впихивать внутрь что-то очень большое. Когда самая широкая часть прошла, стало чуть легче, но она теперь давила на все внутренности разом. Бёдер коснулась пушистая часть — это была пробка с хвостом.       Виктор горделиво ухмыльнулся:       — Я тебя даже током не бью. Такое наказание даже нравиться должно, шлюха похотливая, — и потянул за хвост, отчего вся конструкция болезненно сдвинулась назад.       — Вы очень добры! — с готовностью пропищал Элвин. Внутри всё распирало. Он старался успокоить дыхание и привыкнуть, пока есть возможность.       Раздался звонок. Виктор взял трубку и несколько минут разговаривал, второй рукой сильно сминая ягодицу.       — Я отъеду на час. А ты… не уходи никуда, — Виктор усмехнулся и шлёпнул по ягодице. Удар был несильным, но он отозвался новой волной боли там, где была пробка. — И думай о своём поведении.       — Как скажете, хозяин.       Когда Виктор вышел из комнаты, Элвин закрыл глаза и провалился глубоко в себя. Он честно пытался думать о своём поведении, но эта тема быстро себя исчерпала — Элвин совершенно точно был виноват, он сделал неправильно, когда прожевал ягоду, и понёс справедливое наказание. Точнее, Элвин не мог оценивать его справедливость, но если хозяин посчитал его таковым, Элвин тоже так думает.       Изредка он переминался с ноги на ногу. От этого верёвки немного сдвигались и по телу шли приятные мурашки — чесалось всё неимоверно, — но с новой силой болела задница.

***

      Когда Элвин открыл глаза, в комнате было светло. Он положил голову набок и увидел перед собой незнакомого человека с красным лицом.       — Где Виктор, чучело?