Бисер

      Как же давно, открывая глаза с утра, Аркадий не видел солнечного света! Обычно за окном была ещё темень, но сегодня наступило тридцать первое декабря, наконец-то не работали офисы. Можно было проснуться не в шесть утра и просто полежать в постели.       Аркадий не относился по-особенному к Новому году: за годы в Германии привычнее стало Рождество, да и то хотелось побыстрее отпраздновать, чтобы вернуться к любимой работе. Но теперь возвращаться было некуда и сегодня хотелось чего-то особенного, праздничного для Элвина и для себя. Они ведь обсуждали это когда-то.       Итоги года были неутешительными: Аркадий потерял любимую работу, застрял в городе, который навевал тоску, а про личную жизнь заикаться не приходилось.       А ещё он потерял последнего близкого родственника. Причём потеря была не столько физической, сколько духовной. Аркадий не мог представить, что его отец, тот весёлый и в общем-то беззлобный человек, окажется моральным уродом. Осознавать это было мучительно.       Но больше переживаний вызывало будущее. Перспективы были туманны как никогда, а горизонт планирования сократился до двух месяцев. План-минимум звучал как: «Не умереть и не позволить убить Элвина», — и это не внушало оптимизма.       Каждую ночь Аркадий продолжал поиски и пытался собрать воедино открывшуюся картину. Все важные детали он фиксировал для Беккер. Аркадий даже нашёл старую страничку Кости во «ВКонтакте».       Как же приятно было увидеть его в детстве! На аватарке стояла фотография, где Костя жал руку министру культуры Бабинскому (поиск быстро опознал его в лысоватом человеке в костюме). Это было на награждении победителей конкурса «Юности дорогу!», где Костя одержал победу.       На фотографии он держался важно, словно белый лебедь, ничуть не сомневающийся в своём великолепии. И Бабинскому руку жал уверенно, крепко, как равный равному. Правда, министр был на несколько голов выше и раза в три толще, отчего Костина горделивость выглядела комично.       На странице последним был пост от октября двадцатого года. Это была фотография в оранжевой рамке поискового отряда.       Ваев Константин Александрович,       2008 г.р.       «Столько лет в этом кошмаре, — ужасался Аркадий, когда первый раз увидел объявление, — и никто не в курсе. А родители до сих пор не знают, где их сын».       Сердце снова сжалось от боли. Аркадий вскочил с постели и побил себя по щекам. От резкого подъёма в глазах помутнело, и мужчина ещё несколько минут смотрел в окно, привыкая, зато стало спокойнее. На улице чирикали воробьи, а с неба крупными хлопьями сыпал снег. Картинка была праздничной.       Когда Аркадий размашистым движением распахнул дверь на кухню, он едва затормозил, чтобы не сбить Элвина с ног.       — Чай, — тот невозмутимо протянул ему кружку горячего чая — пару дней назад они договорились, что Элвин будет делать напитки, а Аркадий — готовить.       — Аккуратнее, пожалуйста, — оторопело попросил он, отпив, и отправился к плите. Элвин последовал за ним.       «Чёрный, с лимоном и двумя ложками сахара. Запомнил с первого раза. Не знаю, что именно им движет, — размышлял Аркадий, — очередной «привет» от замашек прислуги или просто желание сделать приятно. Мне, конечно, больше нравится второй вариант, но важнее, чтобы он просто умел это делать. Мы уедем в Германию, и Костя там будет жить собственную жизнь. Это будет правильно», — убеждал он себя.       Аркадий встряхнул головой и постарался сосредоточиться на том, что важно сейчас, — на завтраке. Он с грохотом достал сковородку, поставил её на огонь и завёл разговор:       — Новый год как-то внезапно подошёл. Помнишь, мы обсуждали, как его праздновать?       Элвин кивнул:       — Да, помню.       — Я, честно говоря, замотался и совсем забыл об этом. Как бы ты хотел отпраздновать?       — Мне любой вариант нравится, — Элвин пожал плечами. Он стоял рядом и внимательно следил за готовкой.       На сковородке зашкворчали яйца, а Аркадий, одними губами шепча бранные слова — ему категорически не хотелось материться при Элвине, — вылавливал кусочки скорлупы. Наконец он посолил яичницу и прикрыл её крышкой.       — Прислушайся к себе, — попросил Аркадий даже с азартом. Его всякий раз радовало, когда получалось разговорить Элвина, и, казалось, сегодня есть неплохие шансы на это.       — Я не знаю. Что хочется?       — Чтобы ты ответил.       И оба замолчали в ожидании.       — Я согласен на любой вариант, — Элвин не выдержал первым.       — Это не ответ, — упрямился Аркадий. — Что ты хочешь?       — Яичница подгорает, — пришлось переключиться на сковородку.       — Что бы я делал без тебя. Спасибо, — выдохнул мужчина, отодрав от краёв яичницу, и снова потянулся за солонкой.       — А… Ну… — Элвин занервничал. — Соль, два раза!       — Элвин! — недовольно воскликнул Аркадий и поставил солонку обратно. За последние дни он так и не услышал заветного «ты». Элвин всякий раз упражнялся в том, как бы выстроить предложение без прямых обращений, и это раздражало ещё сильнее прежнего выкания.       — Прошу прощения, — выдал он, сверля взглядом пол. — Я бы хотел, чтобы… было хорошо.       Аркадий хотел что-то сказать, но промолчал. Отвечать было нечего.       «И ведь я не могу просто предложить что-то, — раздражённо думал он, раскладывая по тарелкам яичницу. — Элвин согласится на любой вариант. А пробуешь выяснить, что ему хочется, — так и не скажет. Как всё сложно. Надо научить его хоть как-то свою позицию выражать. Минимально. Я устал с ним в эти волшебные пасы играть».       В тишине они сели за стол, и Элвин, ковыряясь вилкой в яичнице, наконец решился:       — Можно приготовить что-нибудь. Праздничное.       Аркадий тяжело вздохнул — это было его же предложение, которое Элвин просто скопировал, — но постарался не подать виду:       — Отличный план. Ты хорошо придумал.       После завтрака они вспомнили, что хотели нарядить ёлку во дворе, но, пока украшали дом, стало не до того. Аркадий принёс со двора упавшую ветку сосны, поставил её в воду, а Элвин развесил по ней игрушки, найденные в подвале. Ноздри сразу защекотал сладкий запах смолы. Пусть ветка сосны мало напоминала ёлочную, её поставили на комод рядом с картиной по номерам, которую нарисовал Элвин, и завесили ярко-синей гирляндой.       «Эклектика!» — вспомнил слово довольный Аркадий, взглядом окидывая чопорную гостиную, украшенную пёстрой мишурой, старыми игрушками и разноцветными гирляндами. Здесь стало куда уютнее.       А на кухне Элвин уже нарезал огурцы для оливье — Аркадий подумал, что праздничная готовка — отличный повод учиться простейшей кулинарии. Но теперь он еле сдерживался, чтобы каждую секунду не лезть с объяснениями: Элвин сжимал нож в кулаке и резал всё очень медленно.       Каждое колечко было один к одному похоже на предыдущее. Сжимая нож, Элвин постоянно примерялся, чтобы отрезать ровно столько же, сколько и в прошлый раз. Правда, Аркадий за это время уже всыпал в миску и яйца, и морковь, и картофель. Его кубики были кривыми, неровными, зато очень быстрыми. Огурцы Аркадий решил не дорезать — чтобы у Элвина была своя личная задача.       Всё утро, глядя на сосредоточенного Элвина, Аркадий не мог отделаться от мысли, что тот Костя Ваев, двенадцатилетний мальчик из Электростали, даже через фотографию притягивал взгляд: он точно знал, как смотреть в камеру, в какую позу встать и как улыбаться, а в глазах горел огонь. Аркадий не смог найти видео, но у него не было сомнений: в жизни Костя был столь же харизматичен.       Элвин же, который теперь сидел напротив, выглядел притягательным, а с точки зрения большинства — наверняка красивым. Но эта красота была будто выточена из камня, без эмоций; а когда взгляд можно было поймать, огонь в нём совсем не горел.       Многое в поведении Элвина хотелось списать на природную флегматичность. Что он просто такой от рождения. Но, вспоминая те фото, Аркадий понимал: это неправда. Разница между Костей и Элвином была разительной.       — Простите, я что-то не так делаю?       Аркадий только теперь ощутил, как брови сдвинулись к переносице, а сам он сжимал в кулаке нож, глядя на Элвина. И выглядел, наверное, угрожающе.       — Нет. Всё с тобой в порядке, — поспешил ответить Аркадий. — Я так, о своём думаю, — тут же отвернулся к раковине, бросил нож и начал мыть посуду.       Совесть терзала: вслух он говорил о честности друг с другом, обещал никому не рассказывать, но по ночам изучал то, о чём Элвин предпочитал молчать. И многое уже передал Беккер. Аркадий убеждал себя, что делает это ради благого дела, но на душе было гадко. Ведь он мог бы рассказать — но не рассказывал. Боялся, что Элвин совсем замолчит. Или найдёт способ сообщить о происходящем хозяевам — скрывать такое точно входит в «нельзя».       На секунду Аркадию пришлось вернуться к столу, чтобы забрать лишнюю посуду, и внутренне совсем не хотелось смотреть на Элвина — словно он сможет увидеть ещё что-то, что может расстроить. Но Аркадий всё же зацепил светлую макушку взглядом, и в голове вспышкой пронеслась новая мысль.       Весь день он только и занимался, что ходил и смотрел на Элвина. Общался с ним будто бы только с одной целью — научить его чему-то. Объяснить, попросить сделать иначе. Происходящее напоминало скорее эксперименты в лаборатории, чем общение. Только там они были уместны. От этого внутри разгоралась злость на самого себя.       — Знаешь, что?! — вспыхнул Аркадий.       — Слушаю, — Элвин с готовностью поднял взгляд, но тот уже не знал, что ответить. В голове начинали выстраиваться мысленные цепочки, попытки предсказать ответы Элвина, его действия.       — Давай, это, огурцы помогу дорезать, — произнёс Аркадий уже тише и сел напротив. Теперь он старался нарезать огурцы так же ровно, как и Элвин, хоть и побыстрее. Тот, кажется, даже немного заулыбался.       «Это первый и последний Новый год вместе, — подумал Аркадий. — И пусть это будет просто хороший вечер».       С огурцами было покончено, и они составили в гостиную еду: салат, фрукты, заказанную пиццу. Когда Аркадий пришёл с шампанским, Элвин, поджав губы, рассматривал стол, а увидев бутылку, даже нахмурился. Не сразу стало понятно, что не так. Аркадий окинул взглядом еду, и только теперь до него дошло: первый и последний раз они ели пиццу и пили в тот самый вечер, когда переспали.       — Даже не думай. Всё хорошо будет, — выдал он на автомате, больше убеждая себя.       — Думаете?       — Уверен, — Аркадий кивнул, сел на диван и стал разбираться с ТВ-приставкой. Элвин по привычке залез на диван с ногами, потом задумчиво опустил их вниз — чтобы не поднимать колени к столу.       — Садись как удобно, — произнёс Аркадий, краем глаза заметив метания Элвина, и включил «Один дома». Заиграла рождественская музыка, на экране появился дом Маккалистеров. Всё пошло своим чередом.       Их быстро разморило от еды и шампанского, как-то само собой оказалось, что Аркадий расчёсывал спину и руки Элвина, а тот сидел совсем рядом. Оба лениво смотрели на экран, наблюдая за маленьким Кевином, и почти не разговаривали. Лишь изредка посмеивались. Аркадий немного занервничал, вспомнив, что их ждёт эпизод с ловушками для грабителей: тему насилия они затрагивали очень редко, а смеяться над болью, даже постановочной, рядом с Элвином казалось глубоко аморально. Но когда в кадре появились оба грабителя — низкий Марв и высокий Гарри, — Аркадий и Элвин переглянулись: эти бандиты слишком походили на тех двоих, что осенью ворвались в дом.       Аркадий прочистил горло и неуклюже предложил:       — Построим свой план обороны? От всяких гадов.       — Это типо инструкция? — Элвин говорил подчёркнуто серьёзно.       — Вроде того.       Оба иронично улыбнулись друг другу.       — Как скаже… шь.       — Спасибо.       Элвин положил голову на плечо, а Аркадий приобнял и продолжил лениво расчёсывать. Смотреть за неудачливыми грабителями и представлять на их месте других было даже весело.       В конце Элвин едва заметно — Аркадий почувствовал это только по вздрагиваниям грудной клетки, — но долго смеялся над шуткой про то, как отец забыл сына на похоронах матери. Это было неожиданно, но спрашивать не хотелось.       От двух бокалов шампанского Элвин захмелел, сполз на колени и теперь лежал в приятной неге, глядя на мерцающие огоньки гирлянд. По экрану шли титры.       «Это не про романтику», — Аркадий старался не идти дальше этой мысли и просто гладить по голове Элвина.       На телефон пришло уведомление. Николас Хартманн, бывший коллега, написал поздравление. Стало приятно: не совсем забыли его во Франкфурте! По правде сказать, скорее Аркадий о них забыл: когда ещё в октябре на него резко свалились проблемы, он совсем не отвечал друзьям и знакомым, и те вскоре перестали писать. Это было немного грустно: многих он знал с университета и не сомневался в дружбе — но винить было некого. Аркадий поздравил Николаса в ответ и, ни на что не надеясь, предложил Элвину:       — Может, ты хочешь кому-то написать? Поздравить? Можно анонимно, для себя просто.       — Это нельзя, — обыденно сообщил Элвин.       — А что нельзя вообще? — этот вопрос давно вертелся на языке.       Элвин задумался и начал перечислять:       — Спорить. Ругаться. Обзывать нельзя. О себе рассказывать, — он сделал паузу, тяжело вздохнув. — На улицу выходить нельзя. И быть грязным. И в подвале всегда прибрано должно быть. Пол чистый. С теми, кто снаружи, общаться нельзя…       Элвин продолжал перечислять всевозможные запреты, но Аркадий не слушал, в задумчивости рассматривая свою фенечку. На розовой нитке разноцветные бусины. Которые он разбросал по полу в подвале. Где «всегда прибрано должно быть» и «пол чистый». Картинки из прошлого складывались в новый узор.       Аркадий перебил:       — Это мешало порядку, да? — и выставил перед собой руку с фенечкой. Элвин испуганно посмотрел на него, кивнул и попытался сесть.       — Да лежи, чего ты… — сказал Аркадий и чуть надавил на плечи, укладывая обратно. — Просто… неожиданно.       Наступило молчание. Аркадий думал об услышанном: «Это было лишь выполнение одного из дурацких «нельзя». Обидно, чёрт возьми! Я думал, он захотел и сделал, пока никто не видит, а тут такие сложные конструкции».       — Прости, — Элвин споткнулся на последнем слоге с непривычки.       — Да ничего.       Внутри всё равно было светло. Да, тогда, осенью, произошло много всего болезненного. И впереди наверняка будет сложно. Но здесь и сейчас можно было медленно накручивать на палец светлые локоны и любоваться тем, как Элвин, медленно моргая, смотрит на гирлянду и ровно дышит, даже несмотря на этот сложный разговор.

***

      Время подступало к полуночи. В гостиной было темно. Только на стенах потухали и вновь загорались маленькие разноцветные огоньки. На столе лежали корочки от пиццы, кожура от мандаринов, стояли два бокала шампанского. В комнате пахло цитрусовыми и смолой.       Элвин и Аркадий смотрели в экран, глядя, как Чип и Дейл случайно улетели в открытый космос. Теперь, спустя много лет, мультфильм казался детским и даже скучным, хотя всё-таки от песни в заставке по телу шли приятные мурашки.       Аркадий отвлёкся от просмотра и словно заново ощутил происходящее. Хотелось глупо улыбаться и запечатлеть в памяти всё-всё, что происходило сейчас. Тепло и уют, вкусную еду и шампанское. Но особенно — Элвина, который так расслабленно лежал на коленях, с искренним интересом наблюдая за бурундуками.       Ещё днём Аркадий думал о том, как всё сложно, туманно, размышлял о планах на будущее, которые невозможно строить. Но здесь и сейчас, на развалинах своей жизни, где ни черта не понятно, ему было просто хорошо.       Когда на часах стукнуло двенадцать ночи, они выпили ещё по бокалу и вышли во двор.       Снег запорошил крыльцо и приятно хрустел под ногами, а небо было ясным и светлым. Изо рта шёл пар, но лицу было тепло. Элвин стоял рядом, закутанный в куртку Аркадия — тот побоялся, что с непривычки будет легко замёрзнуть, и настоял одеться потеплее. Правда, одежда оказалась велика: Элвин утопал в ней, а в рукавах едва виднелись пальцы.       Их дом стоял на холме, в стороне от одного из элитных коттеджных посёлков вокруг Москвы. Салюты здесь пускали часто, по поводу и без, но эта ночь была особенной.       Вдалеке раздался хлопок, и небо с шипением накрыл огненно-красный салют. Лишь первый из многих.       Элвин заворожённо смотрел, как всё заполонили сотни ярких огоньков. Их выпускали по много залпов, порой сразу из нескольких точек. Было слышно, что там, ниже, их ещё больше, но из-за забора им были видны только вспышки света.       — Пойдём-ка выйдем. Там виднее будет, — предложил Аркадий.       — Но я только домашнее…       — Я помню. Ты сделаешь три шага от калитки, ничего не случится. Там никого нет, мы на отшибе. Давай.       Аркадий протянул руку.       — Но это нельзя, — озабоченно предупредил Элвин, крепко сжав ладонь.       — Я знаю. Мы никому не скажем. Если кто-то подойдёт — ты зайдёшь внутрь, и всё.       Элвин сделал шаг к калитке и замер в сомнениях. Аркадий тяжело вздохнул:       — Под мою полную ответственность. Считай, я тебя вынудил. Так лучше?       Элвин, немного помявшись, кивнул:       — Я тоже никому не скажу.       Они подошли к калитке. Аркадий вышел первым и терпеливо ждал, пока Элвин стоял, огромными глазами глядя на полосу снега, отделявшую двор от улицы.       — Давай. Тут никого нет, — подбадривал его Аркадий и гладил большим пальцем по ладони. Их лица освещали яркие вспышки салютов. Элвин до красноты сжал руку Аркадия, зажмурился и сделал шаг. Калитка со скрипом захлопнулась.       — Вон, смотри, — Аркадий показал в сторону посёлка. Их и правда стало больше. Красные, синие, белые и золотистые, они со свистом взмывали в воздух и взрывались, а у Элвина каждый раз перехватывало дыхание. Он стеснительно улыбался, глядя в небо, и Аркадий чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

***

      Утро первого января казалось особенно безвременным. Стрелки замерли на отметке девять часов и тикали сегодня чрезвычайно громко. Комната уже была залита сумеречным светом, который накрывал мебель, словно полупрозрачная пелена.       Аркадию не спалось. Он на цыпочках спустился вниз и заглянул в гостиную: здесь вчера заснул Элвин. После прогулки он задремал, завернувшись в пушистый плед, и так спал до сих пор.       На кухне Аркадий по привычке заглянул на подоконник, пересмотреть свои богатства. Теперь, помимо фенечек, широкого браслета и игрушки-крокодильчика, здесь появилась стопка рисунков. Последние дни перед Новым годом Аркадий был настолько уставшим, что не просматривал их, а теперь стало любопытно.       Первые листы он пролистал быстро — там были просто кляксы. А дальше показался уже настоящий рисунок — белый кот. Он был совсем не похож на настоящего, сидел, чуть покосившись, а глаза растеклись зелёными пятнами на полморды. Коты были и на остальных листах. Цвета были неяркими, полупрозрачными, краска расплывалась в неожиданных местах, отчего животные приобретали особенно печальный вид.       Только на последнем рисунке не было котов. Вдоль длинного панельного дома шагали полупрозрачные силуэты людей, а по дороге, уходящей вдаль, ехала машина. Она растеклась по листу чёрным пятном. Аркадий долго смотрел на машину, потом нервно перевернул рисунок лицом вниз, и остались только коты. Смотреть на них было невыносимо грустно. В рисунках не было ничего, что окружало Элвина на самом деле. Видел ли он хоть одного кота за эти пять лет? А бывал ли на улице?       Взгляд Аркадия снова привлёк первый лист с кляксами. В углу был ярко-розовый круг, а вдоль него — маленькие яркие пятна. Теперь Аркадий отчётливо понял, что здесь нарисовано.       «Даже цвета в том же порядке, — размышлял Аркадий, переводя взгляд с рисунка на фенечку. — Какой же он всё-таки внимательный. И хоть что-то из этого мира».       Глаза заслезились. Каждый рисунок ощущался как победа. Ведь Аркадий смог не отступить и не сломать, сделать то, что казалось невозможным: чтобы человек, который собрал бисер, чтобы был «пол чистый», рисовал что-то от себя, без указок и направлений.       И это был не просто некий человек. Это был Элвин. Который спит в гостиной, а когда проснётся — приготовит чай с лимоном и сахаром. И обязательно проследит, чтобы Аркадий не сжёг яичницу. Или не пересолил её.       Аркадий смахнул слёзы и подумал: «Пусть у нас не всё гладко, пусть мы оба лажаем, пожалуйста, лишь бы это не пошло вспять».       Затем бережно вернул стопку рисунков на подоконник и пошёл будить Элвина.