Obsession

      Трудно было не заметить изменения, которые перенес Шигараки впоследствии своей смерти и последующего становления призраком. Изуку подозревал, что Томура видел что-то, когда был «за гранью» — то, что не может познать живой человек, — но они не обсуждали его пребывание там. Безусловно, ему было интересно — до сотни бессонных ночей, проведенных за построением теорий, — однако ворошить эту тему он не хотел, видя, какой дискомфорт это доставляет Шигараки.       Впрочем, перемены были не столь из-за мистической составляющей его жизни — Мидория и сам осознавал, как нахождение рядом с ним влияет на людей. Бесспорно, Шигараки не стал тем, кто переводит бабушек через дорогу под руку, но теперь он хотя бы не кидался с попыткой убить, стоило вывести его из себя… Ну, или кидался, но не так уж и часто.       Мидория был свидетелем каждой из его трансформаций — и он бы солгал, если бы сказал, что его в этом что-то не устраивало.       Хотя кое-что оставалось и неизменным — взгляд всё тот же, острый, словно кинжал. И стоило Томуре лишь мимоходом оглянуться, Изуку всегда казалось, будто пробирает его до самой души. Испепеляющий и животный в своей дикости.       Что ж, он не смел полагать, что привязанность Шигараки – сколь бы то ни было – могла оказаться здоровой. И старался не погружаться в эти рассуждения с головой: юдоль их взаимоотношений была запутанной, слишком опасной, чтобы дать потоку мыслей утянуть себя на дно.       Всю свою жизнь Томура находил смысл в хаосе. Апофения или одержимость? Может, два в одном — выжженные Сенсеем на черепной коробке правила никуда не исчезли. Все За Одного был вирусом, хронической болезнью Томуры Шигараки, и это не стереть, от этого не отмыться, сколько бы ни прошло лет.       Все за одного срослось с личностью Томуры, стало в каком-то смысле его почти осознанной частью. Мидория не пытался забыть, что это всегда будет рядом – каждое влитое в сознание отвратительное убеждение будет дышать ему в затылок. Сложно было всегда, но он искренне хочет принять. И, может быть, когда-нибудь у него всё-таки выйдет.       Изуку знает, что не имел ровным счетом никакого права прощать или отпускать чужие грехи, — но для себя он уже давно перешел эту черту. Наверняка большинство сочло бы его нездоровым, гадким — но к каждому из уничижающих ярлыков у него было время привыкнуть за свою геройскую жизнь.       Но Томуру хотелось простить. Даже если поглаживание неприспособленного к рукам животного будет стоить ему по локоть откушенной руки.       Но был ли смысл размышлять о возможных тропах будущего, если каждый раз Изуку рвался опасности навстречу?       Безрассудно, отважно, моментами — глупо. Но это история человека, что пишет себя сам.       Нет резона бежать от бездны, коль та сама тебя поджидает.       В первый раз Изуку добровольно шагнул в пропасть ещё прошлой весной. ***       Типично влажная для раннего утра погода бодрила, избавляя от остатков сонливости. Изуку размеренно шагал по узкой улочке своего района, направляясь к работе. Вокруг — почти тишина: до слуха доносятся лишь собственные шаги да усталое дыхание позади.       Друг к другу они привыкали долго. Сначала, конечно, ругались на тему глобальных конфликтов — война, смерти каждой из сторон, общество. После — чужое, слишком громкое дыхание да оставленная на столе грязная чашка кофе.       Но постепенно количество стычек уменьшалось, обидных насмешек со стороны Томуры — тоже. Со временем они стали находить общие темы.       Ещё чуть позже — смогли обсудить его учеников, притом ни разу не подравшись. А драки их, после потери причуд, представляли собой зрелище жалкое — конечно, они все ещё были достаточно сильны как для беспричудных, но катания по полу и случайно разбитые вазы выглядят не столь презентабельно, как яркие битвы в грозовых тучах.       В моменте Изуку осознал, что компания Томуры ему приятна ничуть не меньше, чем остальных его друзей.       Тогда-то всё и началось.       После работы у него была запланирована встреча с друзьями — и всё, правда, прошло хорошо. Они болтали, вспоминали прошлое, смеялись, и всё это было таким беззаботным, открытым и светлым, что Изуку впервые за долгое время почувствовал себя избавленным от рутинных забот. Вновь ощутить себя юнцом, чье сложнейшее испытание — контрольная по английскому, было совершенно приятно.       Иногда он отходил в уборную — чтобы уделить время Томуре. Ему было стыдно, что тот мог быть лишь наблюдателем за чужим счастьем. Тот на проявление заботы отмахивался:       — Мы провели вместе годы, и ты думаешь, что я успею заскучать за пять минут твоего отсутствия? — и неизменно усмехался, закатывая глаза.       Изуку всегда становилось так неловко, что он, краснея, хлопал дверью и возвращался обратно. А потом приходил снова, и пришлось смириться с самим собой — правда в том, что это у него болезненно сжимается сердце, стоит потерять Шигараки из виду.       И вот, минута за минутой, встреча подходит к концу, и Изуку хотел бы уйти первый, но встает Очако и утягивает его за собой — Мидория не может отказать лучшей подруге, как бы ни было велико желание завалиться в теплую постель.       На холме взаправду красиво, он смотрит на огни ночного города и вдыхает запах цветущей весны. Томура наверняка стоит где-то позади.       Очако делится своими чувствами насчет Тоги, своих сомнений и будущего — Изуку внимает каждому её слову и с грустной улыбкой лишь машет головой, понимая, почему именно разговор с ним для неё так важен. В конце концов, они оба навсегда останутся странными — не столь в глазах других, как в своих собственных. Это и нравилось Мидории в ней — чувство родства и обретенного дома. Урарака его улыбку отзеркаливает, смотрит так тоскливо, что в её зрачках Изуку улавливает отпечаток сожаления о каждом прошлом провале. И он знает, в чем она корит себя по сей день. Она никогда не узнает почему свой груз он отпустил.       А мгновением позже девушка делает нечто, для него совершенно неожиданное.       — Изуку-кун… — голос её дрожит, в глазах плещется нежность и страх, но она осторожно берет его руку в свою, пока щеки отчаянно пунцовеют.       Мидория знает, что сам выглядит ни разу не лучше — лицо, как опаленное солнцем, с каждой секундой становится лишь горячее.       И есть во всём этом что-то неправильное. На подкорке сознания зреет нехорошее предчувствие, фоном начинает загораться внутренняя тревога, но, игнорируя каждое предупреждение, игнорируя свое собственное отчаянно сопротивляющееся «я», вместо того, чтобы отстраниться, произносит, совсем не звуча уверенно:       — Очако-чан… — Тем же тоном, с тем же посылом, совсем не имея той же уверенности. Но раздумывать о причинах таких непривычно сухих чувств у него не было времени. И секунды не минуло, как затылком он ощутил тянущий замогильный холод, что мог значить лишь одно — острый взгляд уже уперся ему меж лопаток, поглощая злостью каждый периметр на этой бесконечно огромной горе.       Не успевает и моргнуть – длинные пальцы, болезненно сжавшиеся на запястье, без тени жалости утягивают его из нежных рук Очако.       Не зная, что сказать, чтобы не довести Томуру до края, но и объясниться, Изуку быстро бормочет:       — Прости! Я... Я… встретимся потом!       И Шигараки срывается на бег, не давая передышки.       Чужие белые волосы неприятно лезут в лицо, сильные руки не отпускают ни на секунду и Изуку чувствует, как затягивается на шее удавка.       И как бы то ни пугало, ни заставляло мысли хаотично биться о череп, Мидория, скованный в каждом из существующих пониманий, чувствует себя свободным.       Выбивающий воздух из легких удар о ствол дерева – и к Изуку возвращается каждое из утерянных чувств. Сердце бешено колотится о ребра, ноги ощутимо подрагивают, а мозг так и норовит дать команду «беги!»       Но куда убегать, если тебя преследует собственная тень?       Шигараки плавно, будто бы нехотя поворачивается к нему лицом — и в сознании проскакивает испуганная мысль: «лучше бы он этого не делал».       Глядя в эти разъяренные, дышащие гневом глаза, перед Изуку проносятся разрушенные улицы, геройские тела, а в ушах стоит людской плач — и всё снова повторяется, круг за кругом, его личный ад…       Томура выглядит как смерть, присутствие его — ядовито. Кровь застывает в жилах, а дыхание ощущается непосильной задачей.       Тело сковывает страх.       Шаг. Ещё. Шигараки скользит, подобно змею на охоте.       Изуку может лишь наблюдать, высматривать каждое крохотное движение — подстегнутый адреналином, он и не отталкивает зверя, разинувшего пасть Томура был подобен божеству в своем лике разрушения.       Как можно бесшумнее, Изуку дрожаще выдохнул.       — Ш-Шигараки?       Один шаг и они стояли вплотную.       Мидория поднял голову лишь для того, чтобы убедиться — действительно, на него неотрывно глядели кровавые глаза.       — Назови меня по имени, — раздался хриплый, но четкий приказ.       — Но, Ши-       Договорить он не успевает – чужая рука резким движением впивается в шею. Изуку громко сглатывает, ощущая, как перекатывается его кадык под тяжелой ладонью.       Белые пряди неприятно щекочут лицо, уха касается холодное дыхание, когда тихие слова звучат так близко:       — Назови. Меня. По имени.       Разве имело смысл сопротивление? Имело ли хоть что-то смысл, когда от пугающего тона внутри всё сжималось, но становилось так удушающе жарко.       — Томура, — и ни разу это не было похоже на то, как он произнес имя «Очако», это было интимно, как сокровенная тайна — та сторона Изуку, которую мог узреть лишь один человек на всём свете. И остановиться уже как нечто невыполнимое. — Томура, Томура, Тому—       Его прервали лишь холодные губы, ловящие звук собственного имени.       У него не было и мысли воспротивиться, оттолкнуть — нет, он чувствовал себя в своей тарелке, рядом с Шигараки Изуку и сам казался себе зверем.       Страх будет сопутствовать ему всю жизнь, сожаления — подавно. Но разрушать грани нормы на удивление так хорошо.       И Томуре не нужны были слова — каждый укус на тонкой шее, каждый взгляд говорил об одном. Мой.       И это было так удивительно, так восхитительно, что Изуку не находил слов — было лишь желание, страстное, ужасное в своей сути, но… Мой. Мой. Мой!       Изуку втянул ртом воздух, когда почувствовал чужое возбуждение у своих бедер.       — С.стой!       Ему совсем не хотелось останавливаться.       Чужой взгляд кровавой волной смыл все сомнения. Изуку оставалось только кивнуть.       Многое значило лишь то, что Шигараки, вопреки своей яростной ревности, желания ощутить контроль, удовлетворить собственничество — остановился.       — Хочешь увидеть разницу между мной… — спокойно начал Томура. Пугающе спокойно. — И твоей маленькой геройской подружкой?       Шигараки, пожирая глазами каждый слетевший с его уст вздох страха-удовольствия-желания молчал, ожидая ответа.       …Но, так его и не получив, он лишь наклонился поближе.       — Я покажу её тебе, — хрипло прошептал он, и Изуку почувствовал, как мокрый, горячий язык проводит дорожку по его щеке, вызывая мурашки, вырывая тихий стон блаженства. — Прямо сейчас.       Холодные руки неумело, но без секунды колебаний опускаются ниже и Изуку может только растекаться, плавиться под этими прикосновениями.       Думали ли они когда-то, что оружие, предназначенное лишь для убийства, будет рваными движениями расстегивать ему ширинку?       — Чеерт, — не имея и мысли сдержаться, протянул Изуку.       Может, всё это — чудовищная ошибка. Но он ни за что не отказался бы от её совершения.       Тело горело восхитительнейшим образом. Какая-то часть его сознания безостановочно молила одуматься, остановить всё, от жар, расходившийся по спине, вниз по позвоночнику, скапливался в штанах и это было так смущающе, так неправильно, но спина выгибалась дугой, а длинные пальцы уже обхватывали пульсирующий член — и остальное не имело значения.       Томура обращал слова, скапливающиеся на языке, в нечленораздельные реплики, каждой клеточкой своего тела он демонстрировал превосходство, во всех грубых движениях сухой ладони по напряженному члену чувствовалась жажда показать, кому Изуку принадлежит.       — Ты уже не сможешь отказаться от меня, — Изуку задушил неразборчивое согласие в себе. — Ты просто очарователен, Изуку-кун.       Сжимая, доводя до разрушения сознания лишь своими касаниями, Томура говорил больше, чем кто-либо мог сказать ему словами — и с каждым совместным вздохом, дразнящим взглядом он набирал темп, не отпуская его ни на мгновение, давая лишь звукам царапать горло.       — И такой жалкий, — прошептал он напоследок.       И мир Изуку разделился на «до» и «после». Жар стал невыносимым, белье — приятно влажным, а мозги превратились в кашу.       — Твои мысли должны быть только обо мне, все твои мечты, надежды и страхи должны быть только для меня, Ты принадлежишь мне. Ты понял меня, Изуку-кун?       —…Да.