Кошмар

      Чимин спешил по жутким коридорам поместья Мин – бесконечным, извилистым проходам, что, казалось, не подчинялись никаким законам здравого смысла. Он был уверен, что повернул направо у портрета с выцветшим пятном вместо лица, затем прошел мимо той самой треснувшей вазы... но коридор вывел его совсем не туда, куда следовало.       Складывалось стойкое ощущение, что поместье намеренно путало его. Проходы, которые утром вели в кладовую, вечером открывались в библиотеку. Повороты, которые он запоминал, оказывались в других местах, и даже под иными углами. Двери меняли цвета, формы и позиции, как если бы двигались в его отсутствие. Дважды он проходил мимо одной и той же головы какого-то чудища – но во второй раз та висела с противоположной стороны.       Стены, обитые темным деревом, поглощали скудный свет факелов и тоже насмехались над его попытками сориентироваться. Шаги отдавались глухим эхом, умножаясь и возвращаясь из глубин особняка неузнаваемыми, жуткими звуками, и иногда казалось, кто-то идет следом, повторяя его путь с леденящей точностью.       Чимин остановился на перекрестке трех коридоров, пытаясь вспомнить – он уже был здесь? Или это другое место, просто похожее? Поместье Мин обладало отвратительной способностью выглядеть одинаково везде и при этом постоянно меняться.       Он выбрал левый проход, надеясь, что интуиция не подведет. Свернул за угол – и замер.       Перед ним стоял демон.       Существо было наполовину человеком, наполовину животным – но каким именно, определить не представлялось возможным. Верхняя часть туловища сохраняла привычные очертания: голова, широкие плечи, руки с длинными пальцами, что заканчивались не то ногтям, не то уже когтями черного цвета. Нижнюю половину тела демон тщательно скрывал в многочисленных слоях ткани, грубого материала, что драпировался складками, намекая на формы под ним, но не раскрывая их природы. То ли конечности там были не человеческими, то ли что-то еще более ужасное, что требовало сокрытия.       Единственный глаз уставился на Чимина – немигающий, с вертикальным зрачком, что расширялся и сужался независимо от света. В этом взоре читалось нечто между возмущением и подозрением.       Воздух между ними наполнился напряжением, и Чимин застыл, чувствуя, как пот выступает на спине под слоями его собственной маскировки. Коридор, и без того узкий, сжался еще сильнее, не оставляя возможности для отступления – да и куда бежать в этом проклятом лабиринте, где каждый кирпичик сговорился против него? К тому же, в этом месте он провел уже бессонную ночь и половину дня, успев насмотреться на разное.       – Новенький? – на удивление, голос у демона был приятный, но у Чимина не было времени, чтобы придать этому значение – он отчаянно вспоминал, чему его учил демон-змей:       “Запомни, – говорил он, примеряя и вышвыривая разные куски ткани. – Если кто-то узнает, что ты человек, ни тебе, ни нам не сдобровать.”       Сейчас Чимин походил на подобие привидения – длинное светлое одеяние с широкими рукавами ниспадало до самого пола, скрывая его тело целиком, и ткань струилась призрачными складками, при малейшем движении создавая иллюзию, словно под ней не было ничего материального.       Теперь он носил серебряную маску, что сидела на переносице как влитая, словно была выкована специально для его лица, и закрывала верхнюю часть, оставляя открытой лишь нижнюю – рот, подбородок. За тонким кружевом, что струилось от краев, закрывая глаза, все было видно. Чимин различал каждую деталь окружающего мира сквозь эту призрачную ткань, но никто не мог видеть его глаз. Различить сквозь кружево тот взгляд, что при первой же возможности выдал бы панику и страх – эмоции слишком откровенные для существа, что должно было сойти за демона.       Достаточно “уродливый”, чтобы требовать сокрытия, но не настолько чудовищный, чтобы нуждаться в чопорной маскировке. Уже “жалок”, чтобы не вызывать интереса, но еще не монструозен, чтобы привлекать пристальное внимание. Именно эта двусмысленность и делала его прикрытие столь безукоризненным – в странной иерархии демонов Чимин вписался аккурат между двумя крайностям.       – Я – троюродный внучатый племянник по отцовской линии Ви, из учета.       – Племянник Ви, – посмаковал демон, и смерил Чимина уже совсем другим взглядом, однако сразу же отчего-то поморщился и зашагал в противоположную сторону. – Пойдешь со мной.       Чимин не знал, почему демоны отводили взгляды от его маски.       Скорее всего, думал он, потому что в их мире существовала негласная традиция – самым драгоценным, самым роскошным украшать самые уродливые изъяны. И конечно человеку было совершенно невдомек, что ее просто дал Ви – и другие демоны что-то знали про эту реликвию, про ее происхождение или значение, что-то, о чем не говорили вслух, но что передавалось шепотом.       Если на исходе второго дня его еще не рассекретили, станется, стоит воспользоваться столь невероятной возможностью выбраться из лабиринта коридоров, да? Тем более, судя по тому, сколько они шли, сам бы Чимин ни за что не нашел дороги – и от нечего делать он рассматривал своего проводника.       Демон был украшен с избыточностью, граничащей с безвкусицей. Серьги, броши, браслеты. На его шее громоздилось несколько массивных цепей: одна из потемневшего серебра, другая из меди, третья с подвесками в виде клыков или когтей неизвестного происхождения.       Все вместе они создавали впечатление не богатства, а скорее отчаянной попытки компенсировать. Это была безвкусица существа, что понимало концепцию украшений, но не могло понять их эстетики – демон пытался имитировать человеческую тягу к красоте, но делал это механически, без какого-либо представления вообще.       Они миновали очередной поворот извилистого коридора – и внезапно пространство раскрылось.       Чимин оказался в просторной зале с высокими потолками, откуда струился свет. Настоящий свет, не тусклая дрожь факелов, что царила в остальном поместье, но яркое, почти дневное освещение из множества ламп и люстр. После бесконечных полутемных коридоров это было почти ослепительно.       Вдоль стен высились массивные стеллажи, заваленные книгами и свитками: некоторые переплеты выглядели древними, истощенными временем, другие были относительно новыми. Пергаменты и бумаги громоздились в относительном порядке, создавая впечатление места, где кипит работа, но хаос вот-вот победит окончательно.       За столами, расставленными по залу, сидели демоны, склонившись над документами, водя перьями по бумаге, перелистывая гроссбухи. При их появлении они привстали со своих мест, кивая в знак приветствия. Движения были учтивыми, но не раболепными – они уважали начальника, а не боялись того.       – Добрый день, господин дворецкий, – пробормотал один, его голова была непропорционально велика для тела.        – Господин, – склонилась другая, ее руки были покрыты перьями до самых локтей.       Демон кивал в ответ, величественно проходя через зал и ведя за собой Чимина, когда внезапно к ним подбежало маленькое существо.       Это был невысокий мужчинка – вернее, то, что когда-то им могло быть. Он больше походил на жабу: зеленоватая, влажно поблескивающая кожа, выпуклые глаза навыкате, широкий рот. Он семенил на коротких ножках, размахивая какими-то листками, и когда заговорил, речь его была картавой, булькающей, как если бы он полоскал горло, а не говорил.       – Госпо-р-рдин дво-р-рецкий! – выкрикнул он, недоверчиво позыркивая в сторону Чимина. – Вы вообще... мы ничего не успеваем! Совсем ничего!       Маленькое существо подскочило ближе, тыкая бумагами в сторону дворецкого, его выпуклые глаза блестели от возмущения.       – Я знаю, – спокойно отвечал демон. – Забирай свободные руки.       Видимо, было не время перебирать кадрами – как будто имя демона-змея само по себе наделяло Пака всеми достаточными характеристиками – и жабенок даже как-то излишне радостно проводил Чимина. Но к его изумлению и малообъяснимому разочарованию, не к котлам с кипящей смолой и не вилами грешников протыкать, как подобало бы в преисподней согласно всем земным преданиям.       А за рабочий стол.       Демоны? Ладно. Потусторонний мир? Допустим. Но что это за злая шутка рока – вновь очутиться на офисной каторге! Это слишком глупо, чтобы быть взаправду… Но сколько бы он не отрицал очевидного, Чимина быстро заняли то ли переписыванием истлевших документов, то ли сверкой начертаний – он пока слабо разбирался в разнице, отчасти потому, что в мыслях крутился утренний разговор:       “Вам лучше быстрее придумать, как вернуть меня обратно,” – за завтраком заявил Чимин вполголоса, потому что, кроме Джея и Ви, в столовой сновали еще демоны. Все трое были сонными после случившегося ночью.       Джей обладал внушительными размерами: подобно изваянию из какого-то забытого языческого требища, его массивная туша возвышалась выше всех остальных, но излучал этот демон исключительно то, что можно было бы назвал добродушием. Неуместная, отстраненная веселость явно читалась в его огромных круглых глазах, словно он пребывал в двух местах одновременно. Даже сейчас, когда обстоятельства требовали напряженного внимания, его нога подрагивала в такт некой мелодии, о которой, конечно, Чимин не имел и малейшего представления.       Его товарищ был другим, это было понятно еще с первой встречи. Взгляд был тяжелым, пристальным – и в этих глазах таилось нечто холодное и расчетливое, лишенное той беспечности, что красила его рогатого компаньона. Каждое движение было размеренным, экономным, исполненным той текучей грации, что свойственна змеям… когда они готовятся к броску.       У всех демонов проглядывались звериные черты, но в такой разной степени, что создавалось впечатление, будто они застыли на случайных стадиях какого-то чудовищного превращения. Как Чимин понял из сбивчивых рассказов Джея, существовала некая иерархия, где место каждого определялось тем, насколько далеко он отошел от человеческого облика.       Были те, кого, подобно Ви, при беглом взгляде никто не отличил бы от смертного – их человечность сохранялась почти нетронутой, лишь едва уловимые мелкие детали выдавали их истинную сущность. Быть может, неестественный блеск в глазах, или слишком острые резцы, мелькнувшие при улыбке, не более. Эти существа еще могли балансировать на грани двух миров, сохраняя личину с пугающим совершенством.       Но были и вторые – те, в ком звериное начало восторжествовало столь полно, что человеческое просматривалось лишь в общих очертаниях силуэта, как далекое воспоминание о том, чем они некогда задумывались Творцом. Некоторые из них двигались на четвереньках, забыв прямохождение, другие издавали звуки – рычание, шипение, клекот – что едва ли можно было принять за человеческую речь – или не говорили вовсе. Когда два, а то и больше, желтых глаза смотрели на Чимина из какого-нибудь неосвещенного угла, он никогда не знал, был ли за ними разум, что отличает человека от твари, предпочитая в любом случае обходить такой угол стороной.       “Повтори, что ты будешь отвечать, если кто-то что-то спросит, – с нотками тревоги в голосе репетировали они с Ви. Его слова звучали приглушенно в тесном пространстве между стеллажами, заваленными предметами неопределенного назначения: место преступной неосторожности стало и их временным пристанищем в первую ночь.       “Я настолько слаб, что не хочу никому показываться.”       Джей, задумавшись, все сильнее сжимал голое плечо Чимина, пока недовольное “Ай” не заставило отдернуть руку и глянуть на человека с той опаской, от которой горе-демоны не избавились, несмотря на то, сколько времени провели бок о бок.       В отличие от демонических легенд, человек не кусался, не бросался и не стремился вообще причинить какой-либо вред. Наверное, было хорошо, что они совершенно не понимали ни своей силы, ни силы Чимины – точнее, отсутствия каких-либо сил вообще, сил, которые можно было бы противопоставить демонам.       Сразу стало понятно, почему Ви и Джей пребывали в таком паническом ужасе в эту проклятую ночь, когда призвали Чимина – человека, существо из иного мира: демоны презирали собственную нечеловеческую сущность и вместе с тем трепетали перед теми, чей облик всеми силами жаждали сохранить. Их вопль не был криком триумфа охотника, обнаружившего добычу. Это был вопль тех, кто столкнулся со своим величайшим страхом, с воплощением того, чем они не могли быть, и одновременно с этим – чего боялись более всего на свете.       Коллективный стыд перед собственной звериной сущностью и парализующий страх перед людьми и сделали сокрытие среди них проще простого. Чимин стал лишь еще одной закутанной фигурой в этом сборище замаскированных тварей, еще одним существом, прячущим позор под покровами ткани.       “Давайте еще раз по порядку – как все произошло?” – чувствуя уверенность, решил все же спросить Чимин, помогая демонам убираться в подсобке.       Правда, история оказалась дурацкой.       Джей совсем недавно переступил порог взрослой жизни, отметив демоническое совершеннолетие – некий темный обряд перехода, подробности которого они все же не открывали, но судя по тому благоговейному, почти суеверному трепету в голосах рассказчиков, то было событие колоссального значения в их мрачной иерархии. Молодому демону, чья кровь еще кипела юношеским пылом, не терпелось испытать новообретенные силы, проверить ту древнюю мощь, что, согласно преданиям его рода, могла пробудиться в нем с наступлением зрелости.       Вместе с Ви, своим соучастником в безрассудстве, он и дерзнул испытать заклинание из Архивов границы трех миров – одно из тех самых, покрытых толстым слоем пыли, чтобы уж наверняка. Эти глупцы, в своей самонадеянности и вопиющем невежестве, свойственном юности, не отдавали себе отчета ни в истинной силе заклинания, ни в ужасающих последствиях.       Но что оказалось еще хуже, что наполняло их парализующим ужасом – они не предвидели и не могли предвидеть последствий своего успеха.       Ибо заклинание сработало.       О, как чудовищно оно сработало! Вместо того, чтобы рассеяться безвредным дымом, как происходит с большинством попыток неопытных адептов запретных искусств, их ритуал не просто пробил брешь в самой ткани мироздания. Не просто разорвал барьеры между измерениями, создав проход туда, куда низшим демонам путь был заказан с незапамятных времен.       Через эту зияющую рану в их измерение затянуло человека. Чимин не был призван по чьей-то злой воле, не был вызван целенаправленным жертвоприношением – он был случайной жертвой безрассудства, несчастным, что оказался не в том месте не в то время.       “Это все потому что Хэллоуин – завеса между нашими мирами была тоньше обычного, – оправдывался Джей. – Это должен был быть всего лишь портал, а не воронка.”       “Видимо, поэтому не всех допускают до столь опасных знаний, да?” – разозлился Пак.       “Ну если бы у нас правда все получилось, в полную мощность, мы бы вывернули весь человеческий мир сюда – а не только тебя одного призвали.”       “Слава богу, что вы слабаки.”       Они бросили на парня изнечтожающий взгляд, но промолчали.       Два демона выкрали запретные знания. Открыли портал в мир людей. Они притащили человека, живое существо из иного мира, в демоническое измерение. И если об этом прознают другие, высшие демоны – если бы Небесный Предел не был занят восстановлением барьера и тоже сразу же узнал о случившемся! – последствия были бы катастрофическими.       В их мире существовали наказания более страшные, чем смерть, кары, что длятся вечность, или мучения, от одной мысли о которых их голоса дрожали, когда они шептались в темноте, полагая, что их не слышно.       Им нужно вернуть человека обратно до того, как кто-то что-то заметит.       – А ты что? – прокартавил откуда-то возникший жабенок, тыча пальцем с перепонками между фалангами в сторону Чимина и выдергивая того из воспоминаний сегодняшнего утра. – Ты вообще здесь?       Он был явно недоволен – широкий рот твари сжался в подобие злой гримасы – насколько это было возможно для существа с такой физиономией: стопка бумаг никак не убавлялась.       Чимин поежился, и маленькая тварь продолжала:        – Смо-р-ртришь сквозь всех! Тормозишь! Сейчас не вр-р-ремя для-р-р твоих мечтаний, мальчишка!              Последнее слово прозвучало с особым презрением.       В этот момент что-то знакомое, выработанное годами офисной работы, щелкнуло в сознании Чимина. Он узнал этот тип. Маленький, истеричный, раздувающий важность каждой мелочи. Таких он видел десятки.       – Что за суматоха вообще началась? – пауза, затем чуть более желчно, как такие начальники совсем не любят: – Опять?       – Ты вообще хоть что-нибудь знаешь?! – взвизгнул он, голос поднялся на октаву, превратившись в булькающий писк. – Сегодня возвращается хозяин!       Скрип внезапно смолк. Чернила застыли на самых кончиках перьев, отказываясь более подчиняться законам текучести. Ни один мускул – ни в гротескных телах писцов, ни в еще более отвратительных формах архивариусов – не осмеливался теперь дрогнуть.       Хрупкая ложь о том, что существует безопасное "здесь" и отдаленное "там" – была разрушена. Единственная неосторожно брошенная фраза, и теперь казалось, что взгляд Мина мог обрушиться на них из зияющей пустоты в любое мгновение.       Жабенок притих, съежившись в себе. Запоздалое осознание того, что его вспыльчивость буквально парализовала всю работу канцелярии, всю эту величественную машинерию, пригвоздило его к месту острее любого страха.       Видимо, Чимин слишком рано расслабился.       За одну роковую ночь и день он умудрился переместиться в другое измерение, выжить в ритуальном круге, обвести местных демонов своей жалкой маскировкой и даже устроиться к ним на службу – что было, конечно, явно лишним. Он думал – наивно – что теперь сможет спокойно искать способ вернуться назад. Притвориться слабым уродливым демоном, влиться в рутину этого кошмарного поместья и не спускать глаз с Ви и Джея, чтобы те нашли способ все исправить.       Простой план. Разумный план.       Но теперь, глядя на застывших в ужасе демонов, он понял – он ничего не знал. Ничего не понимал о том месте, куда попал. Да, наверное, стоило уж догадаться, что за демон мог позволить себе содержать такой штат прислуги.       Чимин сидел посреди мертвенной тишины канцелярии и впервые по-настоящему осознавал, насколько тонкой была нить, на которой держалась его жизнь в этом месте.       – Поместье должно быть безупр-р-речным, – жабенок произнес уже тише, картавость стала еще более выраженной от волнения. – А мы... мы ничего не успеваем! Не спать, не спать!

***

      Линии терялись в густом мраке, словно зал не имел стен вовсе, а просто-напросто растворялся в бесконечной тьме, там, куда не мог добраться ни один, даже демонический взор. Ни стен, ни потолка, ни каких-либо границ.       Звуки вели себя странно: шаги разносились то слишком громко, то, проваливаясь в пустоту, не отражались совсем, а голоса всегда доносились откуда-то издалека, хотя говорящий мог стоять в нескольких шагах.       Колонны вздымались из мрака – или то, что казалось колоннами. Массивные, покрытые непонятной резьбой, они исчезали вверху, не имея ни начала, ни конца. Между ними угадывались проходы, коридоры, ниши – но куда они вели и вели ли вообще куда-то, было невозможно определить.       Холодный воздух пах сыростью подземелий и чем-то ещё – металлическим, отдающим кровью и тленом. Где-то в глубинах зала слышалось постоянное, едва различимое гудение – то ли ветра в невидимых проходах, то ли дыхания самого здания.       Здесь располагался Департамент Ночных Видений.       И демонов в нем служило так много, что голов не сосчитать. Они сновали между столами, стеллажами и какими-то странными конструкциями, напоминающими то ли клетки, то ли какие-то постаменты. Но самым жутким было то, что они то исчезали куда-то – буквально растворялись в воздухе посреди движения – то снова возникали на прежнем месте: они уходили в невидимые разломы между реальностями и, как ни в чем не бывало возвращаясь обратно, двигались дальше.       Даже демонам не всегда было приятно находиться тут: в своих попытках быть похожими на людей, они селились в домах, ели еду и также – спали. И также – видели кошмары: нечеловеческие существа не были защищены от влияния своего же ремесла.       Тонкая, почти невидимая преграда отделяла Мина от остального пространства – прозрачная мембрана, что искривляла воздух едва заметной рябью. С его стороны весь Департамент был виден как на ладони: столы, заваленные свитками, демоны, что исчезали и появлялись в процессе работы, стрельчатые арки, люстры с тусклым светом.       Он видел все. Каждое движение, каждый жест подчиненных. Видел, как один демон нервно теребит амулет на шее, как другой застыл над документом, явно борясь с остаточным влиянием чужого кошмара. Видел суету, беспорядок, усталость на лицах тех, кто слишком долго находился в этом отделе.       Но никто не видел его.       Мин любил это ощущение. Всевидящий, но незримый.       Он методично, с холодной тщательностью пролистывал пожелтевшие страницы, впитывая информацию. Женщина, тридцать один год. Одиночество. Не просто боязнь – всепоглощающий ужас перед ним. Страх быть забытой, стертой из памяти живущих. Боязнь пустых комнат, где отзвук собственных шагов – единственный ответ на зов. Тревога, что в час нужды никто не придет на помощь. Навязчивые мысли о том, что в мире, полном людей, она окажется единственным по-настоящему одиноким существом.       Богатый материал. Глубокие, первобытные страхи – самые благодатные для его искусства.       Мужчина отложил папку и провел длинными пальцами по отполированной поверхности стола. Воздух перед ним задрожал – ткань самого мироздания натянулась до критического предела. Пространство разорвалось беззвучно, открывая окно в другой мир, в тесную квартирку, где на диване лежала спящая женщина, не ведающая, какой взор обратился на нее из бездны.       Он наклонился ближе, всматриваясь в сон жертвы, и увидел обрывки образов: вечеринка-маскарад, лица друзей, смех, музыка. Обычный сон, пока еще безобидный, незараженный его влиянием.       Мин протянул руку к видению и начал ткать кошмар.       Пальцы его двигались в воздухе, словно перебирали невидимые нити реальности, и сон начал трансформироваться под его волей. Друзья один за другим начали исчезать – просто растворялись в воздухе, их силуэты становились прозрачными, затем исчезали вовсе, оставляя жертву одну. Музыка стихала, превращаясь в гнетущую, мертвенную тишину. Помещение расширялось, стены отодвигались, пространство становилось все больше, все пустыннее.       Повелитель кошмаров прекрасно знал, что будет дальше.       Она позовет – голос поглотит пустота, не породив даже эха. Побежит к двери – та будет отдаляться с каждым шагом, словно все само растягивалось, издеваясь над ее попытками. Достанет телефон – экран будет светиться мертвенным светом, список контактов будет пуст, будто все, кого она знала, окажутся стерты из существования.       Мин уже чувствовал отчаяние на кончике своего языка – тонкий привкус страха, что должен был нарастать. Он ожидал паники, отчаяния, того леденящего ужаса одиночества, что превращал людей в сломленных, опустошенных созданий...       Но ничего не происходило.       Эмоциональный отклик был минимальным, почти отсутствующим. Женщина бродила по пустому пространству, но не демонстрировал признаков страха. Скорее... облегчение? Безразличие?       Мин нахмурился.       Это было неправильно.       Досье не могло так грубо ошибаться. Он углубил кошмар: добавил зеркала, в которых отражалась лишь пустота вместо ее лица, как если бы жертва уже теряла собственную идентичность. Голоса из темноты начали шептать “тебя никто не вспомнит”, “ты никогда не существовала”, “мир не изменился бы без тебя”. Финальным аккордом стало швырнуть прямо в лицо медицинские анализы, что женщина старательно прятала далеко в ящиках комода, но и от этого она скучающе отмахнулась.       Ничего.       Раздражение кольнуло острой иглой. Это был непростительный, вопиющий промах. Департамент Исследований должен был собирать информацию с безупречной, почти маниакальной точностью – от качества досье зависела эффективность всей работы, сама суть их существования. Если они начали ошибаться...       Это пахло увольнением. Или чем-то значительно худшим для ответственного сотрудника.       Мин уже собирался разорвать связь и потребовать немедленных объяснений, когда неожиданно его жертва замерла, и ее движения перестали быть плавными и бессознательными, как то бывает у спящих. Затем неспешно, как если бы она могла что-то чувствовать, женщина повернула голову.       Четко, целенаправленно, она точно знала, куда смотреть – в место, которое не должно было быть видимым для смертного, погруженного в кошмар.       И их глаза встретились.       В это мгновение Мин все понял.       Это была не его жертва. Не та женщина из досье, что уснула после бурной хэллоуинской ночи прямо на своем диване – кто-то бесцеремонно вклинился в их связь.       Какой-то другой сон перехватил канал передачи кошмара вне очереди, без разрешения, минуя всякую защиту. Вторгся в поток, залез между ним и настоящей жертвой, заменил одно сознание другим.       “Сны не пересекаются просто так, – голова Мина работала с ледяной скоростью, анализируя невозможное. – Если только источник непрошенного сновидения настолько сильный, потому что находился… здесь, в самом мире демонов.”       Нужно было быть где-то очень-очень близко. В столице. Возможно, даже где-то рядом с Департаментом. Физически. Прямо сейчас.       В следующее мгновение все перед глазами пошатнулась.       Мин почувствовал рывок, словно невидимые крюки вонзились в его сознание как в плоть и дернули с чудовищной силой. Связь между ним и кошмаром, что должна была течь в одном направлении – от творца к жертве – внезапно развернулась, превратилась в водоворот и начала втягивать демона самого.       Среди пустоты, в самом ее замершем сердце, стоял парень в костюме – деловом, обыденном, таком, какие носят тысячи офисных клерков в мире людей. Галстук был слегка расслаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута – деталь, что говорила об усталости, о конце долгой рабочей недели. Но лица его, при всей материальности фигуры, было не разобрать: черты ускользали от взора, словно кто-то намеренно стирал их, оставляя лишь смутное пятно там, где должны были быть глаза, нос, рот.       Он ничего не делал. Не пытался двинуться или заговорить, не предпринимал никаких действий – просто стоял, неподвижный. Не человек – слепок. И неприятное чувство не покидало Мина, ползло по коже холодными пальцами, сжимало что-то глубоко внутри, в тех местах, где, как он полагал, давно не осталось ничего уязвимого.       Слишком давно он, подобно низшим демонам-поденщикам, не спускался непосредственно в человеческий сон. Много столетий – целые века, наполненные размеренной работой из безопасности своего кабинета – как не творил кошмаров, заранее не зная страхов человека, не имея досье, не проводя подготовки. Слишком долго он был отделен от процесса слоями бюрократии и подчиненных.       И никогда – никогда с начала времен – сам человек не забирал у демона контроль над своим сном. Богопротивно. Это нарушало фундаментальные законы их ремесла.       Нужно было найти его. Любой ценой. Потому что если Отец узнает…       Откуда-то из внешнего мира, что существовал по другую сторону кошмара, послышались голоса – сначала глухие, затем все отчетливее. Они были больше похожи на чью-то брань, на раздраженные восклицания, на звуки, что бывают, когда кто-то больше не может контролировать свои эмоции.       Они оба – Мин и призрачная фигура в костюме – одновременно подняли головы в сторону источника звука, туда, где в темноте пульсировало слабое свечение связи с реальностью.       Кто-то уже будил человека.       Время истекало.       Призрак повернулся к Мину – или, скорее, то размытое пятно, что заменяло ему лицо – и хотя черт не было видно, Мин ощутил взгляд – пронзительный, осознанный, полный какого-то почти безумного спокойствия.       – Ты забудешь, – голос демона был низкий, словно тот находился очень далеко, – что встречал меня.       – Зачем? – ах как же давно с ним никто не заговаривал во снах!       – Я знаю, ты рядом. – Мину было интересно, услышит ли человек предвкушение? – Не хочу, чтобы ты куда-нибудь забился, пока я ищу тебя в осязаемом мире.       Голоса снаружи усилились. Кошмар начал дрожать по краям и – мгновение – он окончательно потерял свою плотность. Когда с легким щелчком сон окончательно схлопнулся, и его последние обрывки рассеялись подобно дымке, Мин обнаружил, что в кабинете был уже не один.       От его внезапного, резкого возвращения в материальное тело демон, сидевший до этого на краю рабочего стола – с той фамильярной непринужденностью, что уже граничила с наглостью – вскрикнул от неожиданности.       Внешность неожиданного гостя неоднозначно балансировала на грани между соблазнительным и отвратительным. Улыбка, что растягивалась чуть шире, чем позволяла человеческая анатомия. Глаза, что отражали свет под кривыми углами. С одной стороны – почти человеческий облик, совершенный и точеный, с чертами, что могли бы показаться прекрасными, а с другой... Его истинная форма – та, что скрывалась под человекоподобной оболочкой – была калейдоскопом из слишком ярких цветов, геометрией слепящих бликов, конфетти, что яростно кружилось в вечном, головокружительном танце.       Он был из того рода существ преисподней, что питались не страхом и болью, как его более примитивные собратья, но чем-то куда более изощренным: упадком счастья. Такие демоны превращали человеческий восторг в манию, веселье – в истерию, надежду – в одержимость. Его присутствие заставляло смеяться до тех пор, пока смех не переходил в конвульсии, танцевать, пока ноги не стирались в кровь, радоваться, пока радость не пожирала изнутри.       – Какой ты кошмар творил, что аж лично в сон наведывался? – Когда демон говорил, казалось, что где-то далеко звучит карнавальная музыка, но пластинка давно заела, повторяя одну и ту же ноту снова, и снова, и снова, пока она не становилась пыткой. – Не припомню, чтобы ты спускался к работе напрямую последние... что, три столетия?       Свечи в люстрах затрепетали, их пламя заколебалось, хотя сквозняка в комнате не было, и в воздухе между ними повисла тишина, наполненная невысказанными угрозами.       – Этот сон был внеочередной, – произнес Мин наконец. – Какой-то человек очень близко разрушает мой порядок.       Демон выпрямился, насмешка на его лице сменилась озадаченностью.       – Ты бредишь, – он покачал головой, но в движении была неуверенность. – Людей не может быть в нашем мире. Ты просто устал. Слишком много работы, слишком мало отдыха. Отдай мне бумаги и поезжай уже домой.       Мин Юнги был Верховным ткачом кошмаров. Веками он сплетал полотна ужаса из тысяч нитей – страхов, тревог, подавленных воспоминаний. Знал каждый узор, каждое переплетение, саму текстуру своего ремесла.       Но одна нить теперь упрямо выбивалась из общего полотна.       Тонкая. Почти незаметная. Но неправильная – настолько неправильная, что все остальное передергивало вокруг нее, теряло гармонию. Делало изящную работу уродливой.       – Ты прав, стоит взять небольшой перерыв, – согласился демон, и в голос все же просочилась та самая усталость, о которой говорил заместитель. Тот принял пергамент с благоговением существа, осознающего вес врученной ответственности, и кивнул – один раз, удовлетворенно – но в этом жесте вперемешку с победой читалась и тревога за состояние начальника. Затем развернулся к выходу, его форма уже давно растворилась в сумраке Департамента, но причитания о необходимости отдыха и делегировании полномочий еще долго эхом разносились по углам Департамента.       У демонов было множество способов передвижения – телепортация сквозь тени, материализация в клубах дыма, скольжение между складками пространства. Но последнее, что те успели подглядеть у людей и попытаться имитировать, были кареты с лошадьми – громоздкие, скрипучие повозки, что тряслись на ухабистых дорогах их подземного мира.       Мин, однако, мчался домой на новенькой, современной машине.       Воплощение человеческого прогресса разрезало тьму демонических улиц с ревом, что звучало обезумевшим зверем, и фары пронизывали мрак двумя ослепительными лучами, заставляя низших демонов опасливо оглядываться, если вовсе не подпрыгивать и шугаться прочь, прячась в подворотни и за углы зданий.       Некоторые из них никогда не видели ничего подобного – блестящий металл, вращающиеся колеса без лошадей, скорость, недостижимая для карет. Они замирали, уставившись вслед проносящемуся чуду, их звериные морды корежились смесью страха и завистливого изумления.       Не у многих была возможность заглядывать в людской мир – портал между измерениями был доступен лишь тем, чья работа непосредственно касалась человечества. Повелителя кошмаров такие ограничения, конечно, не касались – тот знал все не только о человеческих душах, их страхах и слабостях, но и об их последних достижениях – все это было открыто его взору через тысячи снов, что он творил ночь за ночью.       Машина взревела, взбираясь по извилистой дороге к поместью, что высилось на холме подобно готическому собору. Узкие окна зияли пустыми глазницами: витражи давно выцвели до болезненных оттенков фиолетового и серого. Черный камень, изъеденный временем и дождями, вытягивался в остроконечные башни, царапая низкое, всегда затянутое тучами небо. Контрфорсы, похожие на ребра гигантского скелета, поддерживали стены и создавали иллюзию, что здание было не построено, а выросло, как несуразный сиамский близнец.       Вокруг – запущенный сад, где голые деревья скрючились в судорожных позах, а плющ, толщиной с человеческую руку, оплетал стены с упорством паразита, медленно разрушая кладку. Железные ржавые ворота скрипели от малейшего дуновения ветра, и звук и звук тот уж слишком напоминал чей-нибудь стон.       Там его уже ждали.       Вся прислуга выстроилась вдоль подъездной аллеи – демоны всех рангов и степеней трансформации, мелкие и гигантские, от почти человекоподобных до тех, чьи формы едва помещались в балахоны и маски. Они почтительно застыли, склонив головы, когда машина подъехала к главному входу и с визгом тормозов остановилась.       Хэллоуинские переработки закончились. Самый напряженный период в году, когда защиты слабели и кошмары лились рекой в спящие умы людей, остался позади, и теперь у всего демонического мира была законная передышка. Затишье перед следующим циклом работы.       Взгляд Мина скользнул по рядам прислуги – десятки, сотни лиц, скрытых масками и вуалями, фигур, закутанных в балахоны. У него было две недели. Две недели относительного спокойствия, когда можно будет сосредоточиться не на потоке работы, но на этой единственной, упрямой нити, что выбивалась из полотна его творенья.       Мужчина медленно поднялся по ступеням ко входу, и демоны расступались перед ним, склоняясь еще ниже. Он не смотрел на них – но с них он начнет свои поиски. Скоро, очень скоро, он начнет присматриваться к каждому в этом городе. К каждому движению, каждому жесту, каждой детали, что может выдать человека, каким-то образом просочившегося в преисподнюю.       Охота началась.