Та кому не светит солнце

Су Мянь с головой погрузилась в исследование артефакта. Комната в западном крыле снова превратилась в ее лабораторию, заваленную исписанными листами бумаги. И именно эти листы стали источником нового открытия для случайных наблюдателей. Вэй Усянь, заглянув как-то раз в комнату под предлогом принести еды, поднял с пола один из черновиков и несколько секунд с искренним недоумением разглядывал его. —Э... маленькая Су, а что это тут написано? — спросил он, поворачивая лист в разные стороны. — Это заклинание? Или... карта местности? Или ты пыталась нарисовать рассерженного Цзян Чэна? Су Мянь выхватила листок из его рук. —Это мои заметки. — Заметки? — Вэй Усянь рассмеялся. — Дорогая, это похоже на то, как если бы паук, обмакнутый в чернила, протанцевал джигу по пергаменту! Этот почерк можно использовать как шифр для военных донесений — враг ни за что не разберет! Действительно, почерк Су Мянь был уникальным в своем роде. Буквы кренились в разные стороны, размеры менялись беспорядочно, а некоторые иероглифы и вовсе были больше похожи на абстрактные каракули. Это было наследие жизни без учителей и строгих наставников — она училась писать сама, и ее рука привыкла к скорости, а не к каллиграфической красоте. — Главное, что я сама понимаю, — отрезала она, возвращаясь к печати. — О, не сомневаюсь! — Вэй Усянь не унимался. — Это же твой секретный код. Прямо как у шпиона. Помимо исследований, ее жизнь в Лотосовой Пристани состояла из постоянных стычек с хозяином поместья. Кажется, не было такого вопроса, по которому они бы не сошлись в жарком, саркастическом споре. •|Сцена за обедом|• Цзян Чэн: (ставит чашку с чаем с таким стуком, что она чуть не разбивается) Ты снова не ела. Если ты умрешь от голода в моем доме, это испортит мне репутацию. Су Мянь:(не отрываясь от изучения печати на своем запястье) Не беспокойтесь. Если я умру, я оставлю предсмертную записку своим корявым почерком, где напишу, что сама виновата. Никто ничего не поймет, и ваша безупречная репутация будет в безопасности. •|Сцена во дворе|• Цзян Чэн: Куда это ты пробираешься в такой час? Су Мянь:Проверить, не пытается ли ваш племянник снова кого-нибудь утопить. Это, кажется, стало местным развлечением. Цзян Чэн:Он учится! А ты шляешься без дела! Су Мянь:Изучение артефакта, способного поглощать души, по-вашему «без дела»? А что тогда считается полезной деятельностью? Кричать на слуг? И каждый раз, став свидетелем такой перепалки, Вэй Усянь с неподдельным восторгом хлопал в ладоши и заводил свою любимую шарманку. — О, Боги, опять! — восклицал он, смотря, как Су Мянь язвительно парирует очередное замечание Цзян Чэна, а тот багровеет. — Смотри, Лань Чжань! Ну прямо один в один! Тот же взгляд, полный презрения к несовершенному миру! Та же манера доводить до белого каления! — Он с умилением вздыхал. — Цзян Чэн, я тебе говорю, это судьба. Ты нашел свою духовную дочь. Она унаследовала не твои глаза, а твой ужасный характер. Это так трогательно. В первый раз на такую шутку Су Мянь отреагировала, швырнув в него ближайшей подушкой. Во второй — пустой чашкой. Но Вэй Усянь был неумолим. Цзян Чэн же каждый раз взрывался. —ПРЕКРАТИ НЕСТИ ЭТУ ЧУШЬ! ОНА НИКАКАЯ МНЕ НЕ ДОЧЬ! ОНА КОШМАР В ОБЛИКИ ПОДРОСТКА! — Точно, точно, — кивал Вэй Усянь, подмигивая Лань Сычжую. — Так все отцы и говорят, когда их дети выводят их из себя. «О, этот кошмарный ребенок!», а сами потом хвастаются их успехами перед соседями. Су Мянь в такие моменты просто разворачивалась и уходила, громко хлопнув дверью. Но семя было брошено. Теперь даже Цзинь Лин, глядя на их перепалки, иногда задумчиво чесал затылок, а Лань Сычжуй однажды вежливо поинтересовался у Цзян Чэна, не стоит ли им составить официальное приглашение для Су Мянь остаться в Юньмэн Цзян на постоянной основе, как «особому перспективному специалисту», на что получил такой взгляд, что предпочел больше не поднимать эту тему. А Су Мянь, склонившись над своими корявыми записями и почерневшей печатью, лишь глубже уходила в работу. Ей нужно было найти этого «мастера теней». Хотя бы для того, чтобы поскорее покинуть это сумасшедшее место, где все считали себя комиками, а ее — чьим-то капризным ребенком