Часть 1: А начиналось всё красиво…
31 октября 2025 г., 21:02
Не так давно, но далеко не ближе к рождению наших прадедов, на просторах Запада Европы, жили двое французских братьев. Не были они простыми — были они Самодержцами, сыновьями издавна известного Королевства Франции, и оба носящие его имя. Были братья как две капли воды, и, глядя друг на друга, словно в зеркало глядели. Но были до глубины души своей разными: один преданным республиканцам был, не раз терявшись среди простого люда, объявивший себя нацией; второй свысока глядел на них, не отходя далеко от верным принципам высокостоящим офицерам.
Франсуа, первый близнец, был романтиком: проникал он прямо в людскую голову, чувствуя каждую дрожь тела даже от слабой эмоции, будь то гнев или счастье. По улицам он летал как балерина в своём триумфе и не давал тишине ни на миг воцарить, заполняя каждый уголок своими речами. И никто не мог не обратить на него внимание: его чарующий голос хотелось слушать, а любопытная голова всегда была готова впитать новый дивный эпитет с его словаря. Каждый гражданин его знал, будучи на несколько шагов ближе к правде об его личности и характере. И, хоть его честолюбие и излишняя откровенность погубила его власть под конец прошлого века, остался он среди французов перерождением самой греческой нимфы в мужском обличии.
Заменил его второй близнец — Франсис. Был он красноречивым воином, используя острый язык на высокопоставленных лицах государства, вскоре именуемой империей — стал он и сам Империей, чьё самолюбие тучи вокруг себя разводило в стороны. Но не был он обделён хитроумием, как обычно бывает при высокой гордыне — расширил он свои границы и сломил перед своим конём многие монархии на континенте.
И правильно уточнение — дальше континента Франсис рукой достать не мог, но дальше Европы лишь одно ненавистное государство, что в море даст ему смачную пощёчину. Имя его всем известно — Великая Британия. Не полностью мог выговорить его имя Франсис, словно на языке оказывался яд. Французская армия на суше превосходна, но стоит взойти на корабль, то они становятся лёгкой мишенью агрегатов британских кораблей. Можно вспоминать не раз о победе французов в море над другими, но Франсис с раздражением прикроет глаза, вспоминая трагичное для его чести одно лишь поражение перед Британией вблизи Испании.
Недолгим был триумф Франсиса, закончившийся куда трагичнее таинственного побега Франсуа — судили его и распоряжались французскими землями другие Самодержцы, где одну из главных медалей получил Британия. Но их решения были куда милостивее, чем ожидал Франсис, уже раздумывая над жалким существованием в далёких от родины краях. Кто знает, было ли это необдуманным должным образом поступком или актом снисхождения перед непредсказуемым французским народом, но Франсис остался дома. Быть может, после бесследного исчезновения его неординарного брата, что казался куда опаснее на слово, чем Империя, Самодержцы надеялись на его смирение в обмен на второй шанс. Как-никак, монарха намного легче понять, нежели республиканца, что может многое наговорить на ухо любопытному чеху иль баварцу.
И ведь вправду: гнев Франсиса в сторону Австрии и Пруссии исчез вместе с интересом на их просторные края, Испанию охватили интриги не хуже тех, что были при французском дворе, а Россия поглядывал в спины первых двух немецких братьев с неподелённой короной отца. Франсис, несмотря на поражение, разрушил прежние устои, и наслаждался фоновой картиной неясного будущего бывших врагов и союзников вдоль своих с отцом границ.
Но за Ла-Маншем был тот, к кому гнев французов не утихал. Кровь бурлила в каждой вене, что могла вот-вот лопнуть на разболевшимся лбу бывшей Империи, а рука старого задумчивого Королевства могла расцарапать письменный стол. Эти чувства не могли вызывать лишь очевидное начало золотого века в истории Британии, вновь захватившего рынки от Лондона до Стамбула, и чья рука дотягивалась сквозь Ближний Восток до индийских богатств и доверия. В краях Британского архипелага затерялся бежавший Франсуа, попавший в руки Самодержца. На Венском конгрессе Франсис не мог стерпеть приторную ложь с уст Великобритании о том, что ему неизвестен Франсуа — тогда Самодержцы сдерживали француза на месте, чтобы тот не совершил непоправимую глупость.
Шли тихие годы, когда в ветре витал прах былых воен с утраченными победами. Он не давал покоя ни вернувшимся дворянам, ни вернувшимся в прежнее положение буржуазию и свободный люд. Никто не мог сделать первый шаг к изменениям, продумывая свой каждый шаг и следя даже за лишним глотком воздуха. Каждый новый указ королевской власти лишал их чистого воздуха, на что вскоре во Франции незамедлительно произошёл переворот — не столь громкий, как первый, но означающий категорический отказ от бывшего отродившегося режима. И снова Королевство решил дать второй шанс своему сыну, но настоящий шанс — отличный от того, который Королевству навязали чужие Самодержцы.
Но настоящей победой для французской семьи стало возвращение на родину их сына и брата — Франсуа, появившийся на берегах Севера на второй «славный день», словно издалека предчувствуя очередную ошибку человеческого монарха. Хоть преград для смены режима у Франсиса не было — наоборот, он получил одобрение от явно уставшего от служения отца, — Франсуа придал большую решительность для буржуазии и придал больший огонь их духу.
Франсуа появился среди этой мглы подобно ангелу, пришедший на помощь своему брату, и объединил интересы французской буржуазии и части знати против попытки вернуть устои прошлого века. Его неожиданное возвращение навеяло бурю беспокойства в Европе, что позабыла о таком Самодержце. Однако никто не решил возразить этому: все молча наблюдали над тем, как монархия Бурбонов гнусно свергается вместе с идеей прежней королевской власти. То, что во Франции называли новой монархией «короля французов», они не могли осознать, ибо глазам невозможно соврать — дворян заменили банкиры и промышленники. Всё то же самое, но слишком другое, будто бы перед европейским аристократом оказался далеко восточный рабочий азиат.
Настоящим чудом нового режима, руководимого Луи-Филиппом, где по обе его руки были Франсис и Франсуа, стало кардинальное изменение отношений с Британией. Вернувшись с британских земель, Франсуа молниеносно добился того, чтобы признание легитимности новоиспечённого короля первым пришло из Лондона. Это должно было поразить другие европейские монархии, не знающие как правильно теперь реагировать на смену французской власти, но теперь уж точно не беря в руки оружия и наближаясь к границам Франции. Но, будь Франсис не столь сдержанным, скорее он сам сверг Франсуа за столь безумную идею — мир с Британией, у которого он провёл в заточении целых тридцать лет. Правда, Франсис не может ему возразить: признание со стороны Великобритании делает положение Франции менее шатким и уберегает от острой реакции со стороны европейских стран, в частности разрушающегося на глазах Священного союза. Это исключает жестокую конкуренцию с премного сильным оппонентом, давая возможность французской быстро богатеющей буржуазной знати время на закрепление своего положения в стране, а затем на международном рынке, включая способы обогатиться за счёт будущих колоний. При всём этом Франсуа добавляет в свою аргументацию рассекреченные им планы британцев на Европу, что оказались довольно очевидными — сохранения баланса сил в защиту интересов Британии, а ключём к возрождению Франции была другая страна — Бельгия, что не так давно получила независимость от Нидерландов. Против этого ополчились главные консервативные силы в лице главных стран Священного союза, но на стороне Франции и Бельгии в этом случае была прагматичная Британия. Эту же прагматичность нужно использовать в своих интересах, пока французы не наберут силы для покорения Африки и Ближнего Востока.
Франсис усмирил свой пыл, но косой взгляд сохранялся на затылке его брата. За тридцать лет Франсуа имел предостаточно времени изучить каждый лист дерева в Лондоне и собственноручно начертить несколько карт всей Англии. Брату стоило внимательно прислушиваться к его комментариям, но каждое слово казалось слишком подозрительным. При всём огромном доверии к Франсуа, но Франсису казалось, что тот не совсем честен с ним. Рассказать про каждый день с тех тридцати лет не под силу Франсуа, но даже то, что он смог рассказать в деталях, не удовлетворяло его брата. Вскоре Франсис решил отвлечься от этой тайны, считая, что из любви и заботы к брату он накручивает себе лишние кудри, нежели чтобы заниматься более важными делами.
***
Прошло пару лет, и всё понемногу налаживается во Франции — буржуазия жадно глотает свежий воздух, за чем с интересом наблюдают два Самодержца. Они отдохнуть толком не могут из-за этого, ибо не все в стране приняли такой режим: ультрароялистские силы продолжали возникать раздражающим шумом вокруг неудовлетворённых республиканцев, что не принимали сохраняющийся королевский режим и желали видеть одного Франсуа как своего Самодержца. Правительство было шатким: люди в парламенте менялись быстрее настроения маленького капризного дитя, но даже при таком расколе они усмиряли недовольство рабочих и радикальных масс. Это был тяжёлый этап становления нового режима, что слишком сильно растянулся, а Франсуа тихо подмечал, что низший за буржуазию люд рано или поздно потеряет терпение так же, как и в прошлые разы. Франсис на это реагировал с раздражением, считая это выбросом неисполнимого желания брата вернуть республику во избежание протестов, но обязательно то, что приведёт к новому кризису из-за излишней свободы населения. Франсуа не спорил с Франсисом, обычно тяжело вздыхая и задумчиво глядя в сторону. Ощущение, что Франсуа было совсем не до того, что происходит там, где он должен быть — быть Францией, вместе со своим народом и его правительством. Тут возвращалась его прежняя романтическая натура, что не терпит консерватизм во мнениях и словах и предпочитает витать в облаках, где-то в своём мире. Однако те мысли не светлее за настигшие его с братом дворец тёмные вечерние тучи, что смывают остывшую кровь недавно протестующих республиканцев Парижа. Лицо было уставшем, словно он больше не может терпеть вновь читать газеты о жалобах республиканцев и красивую ложь правительственных изданий. Присмотришься ближе — его глаза сверкают, оживляя его затемнённый образ за письменным столом, но в них полно разъедающей сердце печали. Франсис, что был единственным, кто мог настолько близко подойти к брату, смахивал это на внутренний диссонанс как Самодержца, не знающий кому поддаться: брату и здравому смыслу или протестующим, но тем, кто даровал ему имя Республики. Но далёк был его брат от истины, причём по тому, о чём сам недавно пёкся — о тридцатилетних похождениях Франсуа. Да разве признается тот в том, что на самом деле с ним произошло? Что именно заставило его душу намертво прижиться в тех землях и не отпускать память о них до сих пор? А, быть может, на деле кто-то изменил Франсуа, которому не удаётся прижиться в собственном доме? Есть правда в том, что он скучал по своему дому и был невероятно счастлив вновь вступить на родную землю. Есть только то, чего он не договорил и о чём умолчал под жутким страхом. И среди этой тайны светится истина, в которую даже ребёнок не поверит и сочтёт за плохую шутку. Но кто в здравом уме назовёт любовь плохой шуткой? Разве что философы, что переосмысливают недавние истины, но ни за что не примут истину сердца Франсуа. Бессонные ночи француза заполняли воспоминания о Британии, в чьи руки он попал в первый же месяц пребывания в его Королевстве. Долгие тридцать лет Франсуа был под его строгим присмотром, да таким, что даже Англия не был осведомлён этим и верил в безумство высказываний Франсиса о заточении Франсуа. Но не совсем был Империя прав: поначалу всё походило на плен в золотой клетке, украшенной бриллиантами и изумрудами, но потом всё изменилось. Франсуа не помнит, когда случилось так, что его сердце изменило ему самому и отдалось прямо в руки Британии. Но, скорее всего, так же и Великобритания не вспомнит тот момент, когда он встал на колени перед своим же сидящим пленником и бережно взял его руки в свои. Французу приходится уже какую ночь стыдливо прикрывать свои глаза или прятаться под одеяло, чтобы никто точно не подслушал его же мысли. Да и утверждение о том, что горничная способна будет прочитать его мысли куда более вероятнее покажется, нежели то, что любовь между Франсуа и Британией настоящая. И стоит заметить, что не «была» настоящей, а «есть» настоящей — сердце француза крепко держит ту тонкую нить, что больно дёргает его по другой конец материка и держится над бушующим Ла-Маншем прямо как сердце Брита. Да, только так того хочет называть Франсуа, всё время боясь лишний раз произнести это имя вслух при людях. Кажется, что эту нить непрекращаесо дёргает Британия, которого Франция, на самом деле, покинул, чтобы вовремя прибыть в разгар революции. Как бы француз не пытался убедить своего любовника в необходимости французского Самодержца быть со своим народом в важнейший его момент, Британия совсем позабыл о реальном мире. Его не так сильно волновала новая революционная волна в Европе, как то, что ему придётся разлучиться с Франсуа. Тот не сможет вновь сбежать и пропасть надолго, чтобы воссоединиться с любимым. Это вызовет слишком много подозрений и лишнего внимания к Британии, уже не говоря о том, что случится с честью дорогого ему Франции. Вроде бы было представление о том, что Франсуа является Самодержцем, но Великобритания не готов был его таким видеть — только беззаботный любовник, чья вечная жизнь посвящена одному горячо любому Бриту. Не было у Франсуа иного выбора, как сбежать. И теперь, когда он появился в нужный момент и является Самодержцем, он чувствует огромную вину перед Британией. Не сказать, что решение о побеге было хорошо обдуманным и легко исполненным, но с каждым днём вдали от британца ему становилось хуже на душе. Та проявленная благосклонность Великобритании, когда тот официально признал Луи-Филиппа королём и своим решением сдерживал европейцев от решимости насчёт новой французской революции, сильнее терзала Франсуа. Было очевидно, что его продолжают любить вопреки его эгоистичному поступку, хотя на то были весомые причины. Возможно, Великобритания это понимал, или же Франции хотелось так думать, чтобы не корить себя каждую ночь за совершённое. Он пережил ещё одну томную ночь раздумий, проигнорировав все утренние встречи, нарвавшись на раздражение Франсиса. Из-за того, что те встречи не были особо важными, да и не требующие особо присутствия Самодержцев, его брат не был так разгневан. Тем более, усталость Франсиса спихивалась на республиканский настрой и тяжёлый период становления новой монархии. — Совушка наконец бодрствует, — осуждающе протянул Франсис, когда мимо его открытого кабинета в коридоре прошлась персона Франсуа. Тот надеялся проскользнуть мимо внимания брата, но его яркая персона не скроется даже от слепого. — Подойди сюда. Шанса на побег на сей раз нет, и поэтому француз возвращается и входит в комнату брата, вальяжно раскинувшегося на кресле. По лицу не скажешь, что тот всё ещё раздражён из-за долгого сна близнеца. Что-то в нём пряталось, выдавая это лёгкой ухмылкой. Это вызывало любопытство. — Ты что-то задумал или уже натворил? — чутка хрипло спросил Франсуа, поправляя на своей рубашке жабо. — Ха-ха, как ты догадлив, — позволил себе расплыться в довольной хитрой улыбке Франсис и принял ровную позу в кресле. — Садись и расскажу обо всём. Нечасто за эти годы Франсуа видел брата таким довольным, да таким, что аж смеётся с чепухи. Присев напротив, он с осторожностью уставился в его тёмно-синие глаза, словно вечерний небосвод, прямо как у самого Франсуа. — Твой, так полагаю, многоуважаемый Британия скоро возвращается с морской вылазки в Новую Францию, — неспеша, с долькой издёвки говорил Франсис, но не смог вытянуть из Франсуа смехотворной эмоции. — В честь его приезда Англия устраивает трёхдневный пир, и желает на третий день видеть европейских монархов у себя во дворце. — Вижу, их мешки больше не выдерживают тот приток монет с Индии, — закатил глаза Франсуа, не придавая этой новости необычайной важности, требующую обсуждения. — И в чём дело? — Это всё не спроста, и ты это как нельзя понимаешь. Сам ведь слышал, что у Британии была некая любовница… Да пропала она, иль слегла с болезнью та Зузанна. У Франции слегка дёрнулось веко на глазу, но он быстро потёр глаз, чтобы быть как можно более спокойным. — И весьма вероятно, что трёхдневный пир, на котором соберутся самые главные красавицы всей Империи от Лондона до Новой Франции, устроен Англией ради потехи вялого достоинства Британии. — Может, ты будешь называть те колонии Канадой? А то я отвык чутка, — попытался пройти мимо темы француз. — Привыкай, — укоризненно сказал второй, но затем вернул на лицо ухмылку. — Так вот, я думаю, что в случае с Новой Францией нам выпадает уникальная возможность заиметь более крепкие связи при дворе Британии. По крайней мере, у нас есть тот, кто знает каждый сантиметр Лондона. Так ведь, мой дорогой Франсуа? Задумал Франсис великое дело для французского шпионажа: подослать в объятия потерявшего любовь Самодержца девицу для утешения, что своим красноречием и чужеземным американским происхождением способна будет дать ему веру в любовь. Да только любовь эта будет во имя Франции, которая не будет дальше жить по настроению Британии. Франсуа хотел было возразить после того, как выразил сомнения насчёт блистательного плана брата, но запнулся об самого себя. Если внедрить в исполнение самого Франсуа, тот получит возможность вернуться в Лондон прямо к Британии, и без страха увидеться с ним лицом к лицу и обсудить судьбу их отношений. Отчасти француз был согласен с тем, что его желание найти покой слишком безответственное, учитывая, что Франсис подошлёт к нему шпионок, и тут выбор между верности французскому делу или же любви всей своей жизни. Не хватает Франсуа сейчас руки верного камердинера Жюльена, что эти все тридцать лет, ещё со своих юных лет прислуживал своему Самодержцу и является третьим близким ему человеком после Британии и французской семьи. Был он тем же бывшим французским шпионом, которого уберегли от заточения прихотью Франсуа, пожалевшего юношу, да и человека верного нужно было держать под рукой. Жюльен рос прямо на глазах господина, был свидетелем его первых побегов, язвительных разговоров с Великобританией, а затем тем, кому доверили тайну их любви. Это был тот человек, который мог понять по одной лишь дрогнутой брови Франсуа о том, что ему не хватает. Только Жюльен способен прислушаться к господину и принять его грешные чувства к кровному врагу. Камердинер остался в Британии, но, во благо его же безопасности, Франция утаил от него собственный побег. Неизвестно, что теперь с ним, но, если Великобритании всё ещё были важны чувства и интересы любовника, то он не оставил бы Жюльена в беде. Было бы замечательно его забрать с собой, но тот не вернулся бы на родину — не такую Францию он хотел видеть, решив провести остаток жизни в Англии. Возможно, этому Франсуа и завидовал — у него есть свобода, чего не скажешь о сковываемом народом Самодержце. Хочется вновь их увидеть: Жюльена, которому Франция доверил бы все свои страшные тайны и нашёл руку помощи; Британию, к которому хочется от любви пасть на колени и быть им крепко обнятым, вдыхая неповторимый пряный запах прямо из далёких земель империи; и даже давно знакомую стражу своего бывшего поместья, в стенах которых прошли те прекрасные тридцать лет. — Я возглавлю эту поездку, ибо нет человека на свете, что, будучи всегда в тени, вступал ногой в каждую лондонскую щель. Я могу соревноваться с имперским стражником, зная смену каждого по имени, какой ключ от чьей двери, и что делает Британия во время чаепития. Лучше меня не будет шпиона даже спустя сотни лет, пускай кто-нибудь попытается повторить мою хитрость. — Ох, Франсуа, я не хочу рисковать тобой, — с опаской сказал Франсис, встав из-за стола. — Я столько лет тебя ждал, не давал покоя другим монархам, чтобы те помогли тебя вернуть. — Иначе твой план провалится, а наши отношения с Британией настолько ударят нам в пах, что третьего шанса не дадут, — возразил Франсуа, встав следом. — Доверься мне. Сквозь сомнения и страх, но Франсис вскоре дал согласие на это. Вся ответственность за проведение миссии возлагалась на Франсуа, и его новые коллеги в этом видели в нём неоспоримый авторитет. Ему позволено было действовать вольно от мнения других, что давало полный контроль над каждым членом миссии. В частности над женщинами, которым нужно было охмурить либо Британию, либо высокопоставленных лиц на балу, но очевидно, что Франсуа готовил их ко второму варианту. Первый занят. Но для того, чтобы их план осуществился, мало лишь этой команды — нужно найти Жюльена.
