Исповедь

Леви с небольшой группой разведчиков вернулся к эпицентру разрушений. Тело Кенни было обожжено жаром Титана и серьезно ранено обломками пещеры. Он умирал, прислонившись к остатку дереву. Солдаты почтительно отступили, оставив капитана наедине с его наставником. — Ты выглядишь, как дерьмо, — опустился на колено перед Кенни. — Ха… А ты чистюля. — Какое отношение ты имел к моей матери? Мясник тяжело дышал, его взгляд задержался на Леви, словно он наконец принял решение раскрыть самую глубокую тайну. — Кушель… Птичка… Она моя, — прикрыл глаза, — младшая сестра… Всего-то, — усмехнулся. — Врёшь. — Нет. — А я-то думал, — выдохнул, — что ты отец мой… Но легче не стало. Тишина нависла над обломками. — Ты так на неё похож… Вы даже щуритесь одинаково. Помню, как ты ел этот хлеб… И как учился держать оружие правильно, но… но держишь его всё равно по-своему, — перевёл дыхание, — сожалею, что оставил тебя там, племянничек… Я должен был позаботиться о тебе… Леви, — открыл глаза. Закашлялся кровью. Затем взгляд стал жестким, словно мужчина защищался от чувства вины. — Я никогда не годился на роль папашки. Не то, что Кушель. Её единственное желание было, чтобы ты жил. Я научил тебя выживать. Это лучшее, что смог сделать… Аккерман собрал последние крохи сознания, чтобы передать Леви историю их рода. — Аккерманы… Мы — особые. Не просто люди… Наш клан создали специально для защиты Короля-основателя. Мы щит и меч Короны. Сам род сам по себе, — подбирает слова, — эксперимент. Когда сила пробуждается — это мгновенный прилив боевых навыков и знаний всего клана. Сила титана в человеческом теле. Но правители нас ненавидели, спрятавшись за Стенами, хотели мира без конфликтов. Он хотел, чтобы люди забыли прошлое… Но с такими, как мы, это невозможно. — Не понимаю… — Координата… связывает всех потомков Имир. Она позволяет менять тела, создавать титанов, контролировать их действия. Она может передавать воспоминания предков, менять тела людей… делать всё. — Кто такая Имир? — Самый первый титан… Мы неподвластны Координате. Воля Короля не могла стереть нам память или контролировать тела. За это нас изгнали… И всю свою жизнь, мы провели в тенях, в грязи, в помойке. — А Микаса? — Микаса… Она из другой ветви. Отец Микасы — внебрачный сын одного из детей нашего деда… Если я правильно понимаю. Вот, — кивнул в сторону шкатулки, — весь секрет… Леви открыл шкатулку, и увидел в ней ампулу и шприц. — Что это? — Сыворотка, способная превратить человека в титана… Я её стащил, думал, — горько усмехнулся, — спасусь, и буду бродить за Стенами… — Почему передумал? — Я же Аккерман… А нам не стать титанами… Мы все… рабы чего-то. Мы живём во власти того, что нас пьянит… Свобода — это ложь, а мир всё равно обречён… Хоть всех убей. Найди свою причину жить, Леви. Что-то, что стоит всех жертв, всей той крови, которая на твоих… руках… Не будь гнилью из трущоб… Ури… — Что? Ури? Что такое Ури? Кенни замолчал, его зрачки расширились. Последние слова стали проклятием и наследием. — Кенни? Лицо Аккермана исказила боль. Не скорбь, а резкая физическая реакция на разрыв последней нити. Капитан вздрогнул, брови сдвинулись в выражении мучительной потери.

Несколько дней спустя

В Столице Митра прошла публичная коронация Хистории Райсс. Легенда гласила: Род Райсс правил Стенами в тени, погрузив страну в тиранию. Когда он сошёл с ума и принял форму титана, Хистория подняла восстание вместе с храбрыми Разведчиками и лично убила отца, спася Стены от уничтожения. На главной площади Хистория приняла корону. Она выглядела достойно, одетая в белое и золото. Её глаза, однако, выражали тяжесть ответственности, а не радость победы. — Королева Хистория… Красиво звучит. — Соглашусь, — кивнул, — на Эрвина посмотри… Стоит как. — Орёл. После десятилетий тайной власти и страха, Хистория стала для них символом справедливости и новой надежды. — Да здравствует Королева! — Наша спасительница! Её юный, светлый образ контрастировал с темнотой предыдущей королевской власти. Пока на площади гремел восторг народа, Смит и Аккерман находились в коридоре дворца. Лейтенант нагло курила в открытое окно, выпуская дым в небо Митры — нарушение всяких дворцовых правил. — Кстати, я нашёл у развалин Кенни. — Так… — Он был моим дядей. Сказал, что мы — Аккерманы, особый род. Эдна замерла, сигарета остановилась на полпути к губам. — Координата — это сила Прародителя. Она связывает всех потомков Имир. Короли использовали её, чтобы загнать человечество в эту клетку и заставить забыть историю. Но Аккерманы не поддаются этому контролю. Мы не забываем. Поэтому нас изгнали. — Вон оно что… С титанами ещё разберёмся. Ты как? — Голова кругом. — Можем это обсудить, если хочешь. — Не хочу. Кенни сказал, чтобы я нашёл причину жить… Цель, которая оправдает любые методы. Жаль, что не подсказал, где же её искать, — слабо усмехнулся, — и он сказал, что я на мать похож. — Ты её не помнишь? — Нет. С годами образ стёрся. — Мне жаль, Леви. — Мне тоже, — кивнул, — знаешь, я боялся, что он мой отец. — Эрвин знает? — Нет. Сегодня расскажу. Смит услышала шаги в коридоре, и мгновенно напряглась. — Блять! Резко выбросила окурок в окно, наблюдая, как сигаретный дым уносится ветром, а после попыталась разогнать остаточный дым в помещении, боясь, что идет Эрвин с Закклаем и Пиксисом. Однако из-за угла вышли ребята. Хистория Рейсс, новорожденная Королева, нашла в себе смелость выразить давнее негодование. Несмотря на улыбку, её глаза горели гневом насилия, которое они с Эрвином над ней совершили. Уверенно шагнула к Леви, взяла всю волю в кулак и, боясь, но собравшись, ударила капитана по руке. — Вот тебе! За то, что вы с Эрвином так нагло заставили стать меня Королевой! За всё! И мне ничего за это не будет! Леви даже не почувствовал. Капитан просто усмехнулся — холодная, короткая усмешка, полная насмешки и одобрения. — Неплохо. Удар вызвал бурю эмоций у присутствующих кадетов. Они испытали неосознанную радость от того, что кто-то наконец-то дал отпор заносчивому Леви. — А Эрвину врежешь? Он гораздо больше виноват в этом цирке. — Легче лёгкого! Он больше не имеет надо мной власти. Я покажу ему, кто теперь правит этими Стенами! Именно в этот момент за спиной Эдны и Леви раздался до боли знакомый голос. — Показать что, Ваше Величество? Я непременно хотел бы увидеть это. Хистория резко переменилась, и вся храбрость испарилась. Она опустила руку, которой грозила Аккерману, и стала идеально прямой, как струна. — Командор! Я… я имела в виду… Я готова слушать ваши приказы… то есть… доклады! Офицеры лишь покачали головой, снова усмехаясь. Командор ощутил в идеально чистом помещении Дворца, запах сигарет, который не успел выветриться. Он окинул взглядом подростков — Эрена и Жана — но быстро перевел его на Эдну, чья нервозность выдавала. — Тоже ощутил, да? — Леви абсолютно спокоен, — полицейские совсем в край ошалели. Курят, где хотят. — Отчитал? — Разумеется. Тем же вечером Смит собрал свою узкую верхушку командования в закрытом зале. Напряжение было ощутимым, несмотря на праздничный шум снаружи. Хистория, еще в коронационном платье, сидела за столом — официально глава государства, фактически младший член этого совета. Обсудили всю полученную информацию за последние дни: Прародитель, Координата, Аккерманы и Райссы. Разведчик взял флакончик со стола, осторожно повернув его в руке. — В ампуле она стабильна, но при контакте с воздухом теряет свои свойства почти мгновенно. Испаряется, — Ханджи поправила очки, — с ней трудно работать. Наш уровень технологий не тот. — Как Райссы её создали? — Пиксис. — Может, часовня была лабораторией? — Это часть тайны, которая умерла с Родом. — Нам нужно решить, — Дариус сложил руки в замок, — кому доверить её. Эрвин? Эрвин покачал головой, спокойно указывая на свои физические ограничения, полученные в бою. — Без руки я не лучшая кандидатура. Командор повернулся и посмотрел на Аккермана. — Ты возьмешь? Леви не отводил от стола взгляда. Он понимал истинный вес вопроса. — Зачем спрашиваешь? Можешь просто приказать. — Я спрашиваю, Леви, потому что ты исключительный боец. Ты исключителен не только силой, но и разумом… И выживешь при любых раскладах. Ты сделаешь правильный выбор, когда встанет вопрос о том, кому и когда нужно будет вколоть сыворотку. Я даю тебе право выбора. — Возьму. Бремя выбора теперь лежало на плечах капитана. — Вот и решили! — главнокомандующий, — а теперь, все на торжественный ужин. — Леви, задержись. Аккерман понял, что осталось нечто личное, нечто, что Эрвин не мог обсудить при свидетелях. Смит подошел к открытому окно, смотря на празднующий город. — Следующая операция — Сигансина. — План понятен. Но есть кое-что. Твоя роль в этой операции. Ты уже не такой ловкий. Это риск. Я предлагаю, чтобы Ханджи вела нас. Ты же останешься за Стенами, где-то в безопасности. Будешь ждать новостей. Леви открыто ограничивал поле деятельности Эрвина, ставя его безопасность выше желания сражаться. Командор взглянул на него без обиды, с тем же ледяным спокойствием, которое вело его годами. — Ну уж нет… Я готов отвлекать, быть приманкой, быть полезным любым способом. Не могу просто ждать новостей, когда решается судьба человечества. Если я умру там, моё место займет Ханджи. Она готова и способна вести Разведкорпус. Но пока я жив, то должен быть там, где нужен больше всего — на фронте. Леви, я поставил на Сигансину всё, и должен участвовать. Иначе все мои жертвы будут напрасны. — Ты прав. Без тебя шансы на успех будут меньше. Сделал короткую паузу. — Но если ты погибнешь там… человечество обречено. Ты наш единственный путь к истине. Тебе достаточно просто сидеть и шевелить мозгами. — Но… — Хватит, — терпение лопнуло, — я сломаю тебе руку. И тогда ты действительно будешь бесполезен в бою. Ты будешь ждать нас за Стенами в безопасности. Понял? Он хотел защитить его от самого себя. — Понял, Леви. Я ценю твою заботу, — кивнул. — Со сломанной рукой тебе будет неудобно ходить в туалет. Так что давай, считай это частью твоего долга перед человечеством. — Да… Будет неудобно. Но есть вещи, которые важнее личного комфорта. Важнее даже выживания. — Ты заебал со своими отговорками. — Когда в подвале Йегера будет открыта истина, я должен быть там. Леви, мечта моего отца, моя собственная мечта… она исполнится. Я должен увидеть это своими глазами. — Тебе это настолько важно? Увидеть правду в подвале? — напрягся. — Это важнее всего, Леви. Важнее даже жизни. Для Леви, который видел в Эрвине единственного человека, способного вести человечество, это было тяжелое признание. Он понял, что не сможет отнять у командора финальную цель. — Понял. — Прежде чем уйдешь… позаботься о ней. — С сывороткой всё будет хорошо. Эрвин покачал головой. Его взгляд стал мягче, появилось что-то искреннее. — Я говорю об Эдне. — В каком смысле? Смит смотрел на Аккермана с печалью. — Если со мной что-то случится… — Я не буду с ней нянчиться. — Будешь… У меня отсутствует рука, а вот оба глаза на месте. Я прекрасно вижу, что ты испытываешь к моей жене. Эти слова подействовали на Леви сильнее, чем любой удар. — Эрвин… Не было смысла отрицать очевидное. — Леви, в случае чего, только ты — один из немногих, кто поможет ей справится. — Я её не понимаю. Сложный она человек. Командующий не стал спорить о любви. — Ты тоже её понял, но по-своему. Для капитана чувства были слабостью, которую он тщательно скрывал. — Неужели так очевидно? — Я заметил это в тот день, когда познакомил вас с Эдной. Ты сразу начал вести себя иначе, и следить. — Ещё в отряд мой запихнул её. — Изначально, я хотел, чтобы Эдна испугалась и передумала, но когда мой план рухнул, то я заметил, что вы спелись. Эрвин прочел всю историю их отношений за одно мгновение. — Злишься? — Злился, — поправил, — на себя, на неё, даже на тебя… Возможно, заслужил это. Командир из меня отличный, но муж я так себе. Моё сердце давно принадлежит миссии, а не дому. Ты можешь дать ей покой, которого я не дал. Эрвин оглядел пустой зал Совета и тихо заключил свой анализ личной жизни. — Исполнишь мечту свою, и всё будет нормально, на своих местах. Рано себя хоронишь… Завязывай с философией. — Просто выслушай. — Ты даже в своём завещании распоряжаешься жизнью Эдны на своё усмотрение. И не спрашиваешь её. Не спрашиваешь меня. — Я не распоряжаюсь. И спрашивать не нужно, Леви. Потому что я знаю, что Эдна хочет этого… Ты ей дорог. — И ты тоже. Слушай, Эрвин, ситуация паршивая, если честно, но… Это неправильно. Почему мы сейчас говорим о том, с кем должна трахаться твоя жена, если ты, блять, помрёшь. — Ты единственный, кто способен заменить ей цель — мою мечту — своей целью. Она примет это. Ты просто сделай так, чтобы Эдна жила дальше. — В уши ебешься? Вообще меня не слышишь? — Слышу, но и ты меня услышь. — Надеюсь, что я сдохну в Сигансине, и не буду участвовать в ваших страстях. Вот ещё одна причина, по которой я никогда не женюсь… — Что, мы настолько ужасные? — усмехнулся. — Нет… Отношения меняют людей, привязанность, любовь и прочее заставляют чем-то жертвовать во благо другого… Я меняться не хочу. У вас странная, но хорошая семья, — отвёл взгляд, — вы друг для друга готовы на всё, и это очень ценно. Дорогого стоит. — Мы договорились? — Нет! Ты перегрелся на солнышке и наговорил мне хуйни какой-то. Я позабочусь об Эдне, как о человеке. Я испытываю к ней влечение, но не любовь, так как не понимаю эту женщину, и во многом с ней не согласен… Любовь Эдны к Эрвину не имела ничего общего с обычными человеческими страстями. Абсолютная преданность, выкованная из травмы и спасения. Истинная, честная любовь. Эрвин стал архитектором новой жизни, спасителем, тем самым принцем на белом коне, о котором грезит каждая душа, искалеченная реальностью. Но принц принес с собой не покой, а клинки и обет свободы. — Рядом с тобой безопасно, тепло и совсем не страшно… Лейтенант следовала за командором, веря, что пока он дышит, человечество имеет шанс на выживание. В рот, конечно, не заглядывала, но всё же. Среди разведчиков родилась едкая шутка о том, что если Эрвин прикажет, то Эдна не только введет новую присягу, ещё и переименует культ Стен в культ Эрвина. Эдна полюбила Эрвина за характер, принципы и трезвый здравый ум. Смит сделал её равным себе союзником, видел её потенциал и дал высшую форму признания — доверие. В его мире, она была важна, её существование имело смысл, и это стало самым сильным чувством, которое девушка испытывала — быть любимой через незаменимость. — Ты готов распорядиться моей жизнью, как вздумается. — Как и ты моей, — поцеловал в щёку. А вот любовь командора к супруге была парадоксальной силой, выше любых приказов, чувств и жизней — включая их собственные. Эрвин по-настоящему любил Эдну. Единственное чистое, нестратегическое чувство, которое он позволял себе в мире, где каждая эмоция могла стать инструментом. Однако Эрвин не позволял этой любви влиять на его миссию. Прекрасно понимал, что чувство делает его уязвимым, а уязвимость — смертный приговор для всего человечества. Смит использовал ее преданность и обожествление как инструмент, зная, как сильно это ранит лейтенанта. Извращенная форма защиты: боль лучше, чем смерть. Он прощал Эдне многое — от неподчинения до эмоциональных срывов. При всей глубине своей любви, Смит готов пожертвовать жизнью Эдны точно так же, как и своей собственной, но в самом крайнем случае. Для него она была бесценным, но, в конечном счете, расходуемым ресурсом на алтаре победы. Готовность пожертвовать самым дорогим ради спасения того, чему они оба посвятили свою жизнь. Их отношения — абсолютная аномалия, трагический парадокс на фоне всеобщего кошмара. Связь, построенная на травме, жертвах и полном забвении личного «я». И, вместе с тем, эта связь была до одури искренней и честной. Светлая и родная гавань. Любовь не требовала слов, не нуждалась в романтике; она основывалась на полном, безмолвном понимании долга и боли. Обречены и необходимы друг другу. Когда Эдна и Эрвин были рядом, наступал феномен затишья. Внешний мир, с его титанами, кровью и войной, казалось, затихал: боль от прошлых потерь и будущих жертв проходила, а в душах, измученных кровью и расчетами, наступал мимолетный, весенний покой, в котором распускались бутоны тюльпанов — обещание, за которое продолжали сражаться. — Ты же понимаешь, что в первую очередь, я офицер и глава Разведкорпуса. Эдна, — тяжело говорить, — мы это обсуждали, даже расстались почти на полтора года, и ты мне сказала, что всё обдумала, приняла взвешенное решение. Я же предложил тебе ещё подумать, чтобы ты точно была уверена, ибо не хотел обременять. Даже договорился с Пиксисом о переводе в Гарнизон. — Я знаю, Эрвин. Я знаю… — Я не хочу, чтобы моя мечта стала и твоей лишь из-за нашей связи… Зря принял тебя на службу в разведку… Уже тысячу раз пожалел. — Мне хотелось быть полезной, — опустила взгляд, — я, вроде бы, неплохо сражаюсь. — А я хочу, чтобы ты себя не потеряла в долге. Всё понимаю, — взял за руку, — правда, но с огромным бы удовольствием вышвырнул тебя из разведки, и отправил бы супы варить. Жаль, что не могу… — Разве, узнать истину — не мечта разведчика? — Мечта, но твоя одержимость меня пугает. — Тебя пугает то, что мы похожи. Прошу, не думай, что воспитал себе маленькую копию. Я всегда была такой! Если что-то начала делать — сдохну, но доведу дело до конца. Мне плевать на методы и способы достижения целей, я просто хочу знать, — прикрыла глаза, — правду. А после… спокойно жить. Как мы и хотели, Эрвин. — Помню… Не бери на себя мои грехи. — Как? Я жила полтора года с мыслью об этом, и, — слабо улыбнулась, — согласилась разделить с тобой не только жизнь, но и грехи. Меня никто не заставлял выходить за тебя замуж. Это мой выбор. — Знаю. — Ты считаешь меня фанатичкой, отчасти так и есть, но… Я жить хочу, сука. Эта связь стала для них надеждой и проклятием. Сложность души Эдны Смит заключалась в том, что ее сердце, полностью принадлежащее Эрвину Смиту, каким-то образом вмещало в себя и Леви Аккермана. Вторая, темная сторона привязанности, которая лишь усложняла существование лейтенанта. Его отчаяние было честным и знакомым. Девушку особенно манили пугающие, тусклые серо-синие глаза Аккермана. Взгляд человека, который видел самое дно людской мерзости и принял его. — У тебя красивые глаза, Леви. — Не подлизывайся. Грубость, неразговорчивость и дерзость парадоксальным образом согревали душу. Леви не требовал от нее нежности или эмоциональной отдачи. В цинизме Аккермана жила странная, успокаивающая безопасность. Были моменты, когда капитан становился безгранично чутким и заботливым. Холодный взгляд смягчался, грубые руки двигались с неожиданной нежностью, а ворчание звучало скорее как привычный фон, нежели как агрессия. Он позволял Эдне сократить дистанцию, принимая ее присутствие как должное, как единственную константу в хаотичном мире. — Ты ела? — Не хочу. Через несколько минут Аккерман залетал в кабинет и скидывал бумаги со стола, ставя на поверхность миску с едой. — Жри. — Леви… — Пожалуйста. Именно в такие моменты Эдна влюблялась в него заново, с новой бешеной силой. Своеобразная забота, прорывающаяся сквозь капитана, была настоящим чудом. — Ты само очарование. — Ой, — отмахнулся. Редкое тепло более ценно, ибо оно незапланированное, несвойственное его натуре, подтверждающее: под слоем грязи, крови и цинизма в его груди всё ещё билось сердце, способное к заботе. Их связь была интимной, боевой, рожденной в крови и общем осознании того, что оба обречены. И эта любовь, темная и непризнанная, была единственным местом, где Эдна могла на мгновение отдохнуть от собственной одержимости. Главным барьером для Леви был фанатизм Эдны. Он видел боль и усталость во взгляде лейтенанта, но, хоть убей, не понимал, почему Эдна сама не остановит эту жертвенность. Для Аккермана Смит загадка — невероятно ценный союзник и источник тепла, но женщина, чья безусловная верность Эрвину выглядела как опасное сумасшествие. Эта сложность одновременно отталкивала капитана и интриговала, не позволяя до конца понять или принять ее. — Психопатка. — Я думала, — застегивает ремни, — наша тренировка начнется с другого. — Как ты спишь-то? — Плохо, — пожала плечами, — но… Леви, — голос слегка дрогнул, — выбор уже сделан, и я могу только согласиться. Сам же понимаешь… — Я понимаю. Тебе самой не противно? — Мои ощущения ничего не изменят. Но Аккерман продолжал хранить тайную надежду, и надеялся увидеть Смит с более прекрасной стороны — той, что не была искалечена. — Когда же ты поумнеешь? Хотя… Тебе лет уже под сраку. Шансов нет. — А толку мне возникать? — Ради приличия! Искал в ней ту родственную душу, которую видел в зеркале: уставшую, честную, лишенную иллюзий, настоящую и живую. Она прекрасно понимала, что грешна, что так жить нельзя, что неправильно быть таким человеком — готовым к циничным жертвам, вранью, эгоизму, находящим утешение в принадлежности, а не к человечности. Смит не была наивной и не искала оправданий — просто принимала действительность как необходимое условие своего существования. Хотелось всего-навсего заполнить дыру в душе, которую отец выдалбливал годами. Эрвин, вернувшись из кабинета, не смог сразу заснуть. Он сидел в кресле подле лампы, взяв книгу. Чтение стало единственным способом упорядочить мысли. Дверь спальни тихо открылась. — Чего крадешься? — Боялась тебя разбудить, — улыбнулась ему, — как всё прошло? Девушка сняла жакет, и накинув на спинку стула, традиционно поцеловала мужчину в макушку. Эрвин расплылся в довольной улыбке. — Обычно, — отложил книгу, — как погуляли с Ханджи? — Потрясающе! Мы посмеялись, выпили по кружке пива в баре… Столица так изменилась! Но самое интересное другое! Эдна села на колени Эрвину, закинув одну ножку на другую. Командор инстинктивно обнял жену. — Замёрзла? — Чуть-чуть. — Я жду свежую сплетню. — Это улёт! Микаса жёстко ревнует Эрена к Хистории… Йегер же практически в неглиже на цепях висел… — У-у-у… Не завидую парню. — Хисторию и Эрена объединяет вся эта история с Прародителем, и им есть о чём поговорить. А Микасу это бесит. Эрвин не мог отвести взгляд. Он любовался супругой. Свет лампы подчеркивал ямочки на её щеках, когда та говорила — редкое проявление очарования, доступное только ему. ​ — Самое интересное другое! — И что же? — Когда я поднималась по лестнице в южном крыле… я наткнулась на акт каннибализма. — Чего? — Эрен и Микаса целовались. Командующий с улыбкой на лице замер. — Они целовались так, что чуть друг друга не сожрали… Там такие звуки! Я прошла мимо, но меня даже не заметили. Полностью поглощены друг другом… Йегер уже без пиджака! — Мамочки… Хоть бы она не забеременела сейчас, — смеётся, — даже представить боюсь, что получится, если смешать Эрена и Микасу в одном человеке. — Мир схлопнется! А ты представляешь, — осознала, — как у Жана сгорит жопа? Он же все листы портретами Микасы изрисовал! — Серьёзно?! — Прикинь. — Мне вот интересно… Развяжет ли он ей корсет? — прикусил нижнюю губу. — Эрвин! — А что? У него же одна попытка… Если побоится, то потом не получится… А пошли их спугнём? — И в коридоре орать начнём? Чтобы они знали, что их в семейной жизни ждёт! Добравшись до угла стены, Смиты осторожно выглянули. — Глянь! Корсет на спине Микасы был развязан, показывая скорость и интенсивность занятия. — Я же сказал тебе, Эдна, эта система снабжения абсолютно неэффективна! Ты снова не проверила отчет! Это же очевидно! Тебя вообще о помощи просить нельзя! — Неэффективна?! Ты никогда не видишь полной картины, Эрвин! Ты просто хочешь найти виноватого! И испортить мне настроение перед сном! Я не позволю тебе повышать на меня голос! Эрен и Микаса резко оторвались друг от друга, их лица были смертельно бледны от шока, испуга и стыда. — А ты по-другому не понимаешь! Офицеры еле сдерживали смех. Чуть ли не задыхались. — Ты это слышал? — Слышал, — Йегер в ужасе, — давай-ка мы уйдём… Кадеты покинули южное крыло. — Я годами не слышала от тебя такой чепухи! — Первое, что пришло в голову. Но мои мысли посетила более удачная идея. — Какая? — Сейчас покажу, — прикоснулся к талии. Смит мягко повернул ее к себе и, не говоря ни слова, поднял, усаживая на холодный, широкий подоконник. Эрвин хотел, чтобы их глаза были на одном уровне. — Эрвин? — вскинула бровь. — Если ты помнишь, то в последний раз, когда мы были в Митре, — наклонился, — то тоже целовались в коридоре. Поцелуй был не страстным, а глубоко проникновенным и тяжелым. Смит целовал ее медленно, словно пытался запомнить каждую линию губ, каждый вздох. В этом прикосновении он передавал всю свою невысказанную любовь, свою благодарность за существование и, самое главное, умолял выжить. Эдна ответила с отчаянием, обхватив его шею руками. Она пыталась удержать мужчину насилием своей любви, вложить в этот поцелуй все то, что не могла сказать вслух. Оба почувствовали лихорадочный голод. Пальцы лейтенанта нашли пуговицы на рубашке командора. Дрожащими от желания руками девушка начала расстёгивать их. — Уже забыла, как это делается. — Можешь просто порвать. Эрвин не остановил супругу, а принял этот жест как физическое доказательство того, что он по-прежнему её мужчина. Её горячее дыхание обожгло ключицы, а влажные поцелуи скользнули к шее и плечам, стараясь залечить раны любовью. ​Эрвин на грани срыва. Он еле сдержал стоны, которые застряли где-то глубоко в горле, превратившись в низкий, почти животный рык отчаяния и наслаждения одновременно. Эдна прикладывалась губами к мощным, четко очерченным костям, которые казались ей фундаментом непоколебимой воли. Поцелуи долгие, почти благоговейные. — Ты меня с ума сводишь. Притянул к себе еще крепче, принимая свою исповедь — он любит её больше, чем готов признать. Подобралась чуть повыше, уделяя особое внимание шее. Сильные, напряженные жилы, задрожали от её прикосновений. Она восхищалась тем, как Смит сдерживает стоны, и как его глаза темнеют. Эдна смазано впилась в губы, а после прикусила кожу на щеке. Эрвин потерял контроль. Командующий, ростом почти два метра, с широкими плечами и мощным телом, внезапно схватил миниатюрную, стройную девушку за поясницу и закинул её себе на плечо одним быстрым, решительным движением. Контрастно. — А вдруг увидят? — Не увидят. На мгновение, он отказался от роли командора, став просто мужем. — Аккуратно, — заходит в комнату. Лейтенант толкнула его назад на кровать, а затем плавно опустилась на бедра, захватывая контроль. Под собой ясно почувствовала, как сильно Эрвин возбужден — тело ответило на тоску. — Мне так нравится, когда ты снизу. — Пользуйся! Чувство неприкрытого желания и власти над ним, наполнило её острым удовлетворением. Эрвин лежал под ней — поверженный, но полный восхищения. — Тебе помочь? — коснулся ворота её рубашки. Раздался оглушительный стук в дверь, заставивший их обоих вздрогнуть от шока. — Мы знаем, что ты не спишь, каналья! — Пиксис. — Пошли новую королеву, — Закклай икнул, — обмывать, плут белобрысый! — Победа требует вина-а-а! — Эрвин! Мы слышали твой голос! Отлипни от жены и пошли пить! Эдна и Эрвин замерли в нелепой позе — полуобнаженные, прерванные. — Вашу ебёну мать, блять. Смит закрыл глаза, стараясь сохранять спокойствие. — Ну что делать-то, — рассмеялась, — иди. Влияние Пиксиса и Закклая слишком велико — их поддержка и лояльность критически важны для разведки. Любой отказ мог быть истолкован как самоустранение или неуважение. Его глаза, обычно холодные и расчетливые, наполнились влажным блеском. — Прости меня, малыш… — Всё нормально, — поцеловала в нос, — долг зовёт. Эдна слезла с мужчины, и помогла ему застегнуть рубашку. — Вот так-то лучше, — поправила воротник. Прикоснувшись к её подбородку, резко впечатал свои губы в ее с бешеной страстью. Поцелуй был коротким, насильственным и жадным. — Я скоро вернусь, и мы продолжим. — Эрви-ин! — хором. — Иди. Он развернулся и рванул к двери, даже не смея посмотреть назад. На секунду Смит почувствовала пустоту и разочарование, но затем вспомнила что они устроили коридоре всего полчаса назад. Внезапно ситуация стала невыносимо смешной. Смешок сорвался с губ. Эдна запрокинула голову и рассмеялась во весь голос — смехом, полным горечи, усталости и черного юмора. — Судьба нам отомстила! Справедливая компенсация законов Вселенной за нарушение чужой близости. Ночь на исходе, и первые серые оттенки рассвета едва проникли в комнату. Дверь спальни тихо открылась, и в комнату вошел Эрвин. Слегка потрепан, от него исходил резкий запах перегара и старого дыма. — Эдна? — шепотом. Лейтенант спала сладким, крепким сном, укрытая одеялом. Он тихо подошел к креслу возле окна, снял ботинки, ослабил галстук и накинул на себя мундир. Засыпая, командующий поклялся себе, что больше никогда не будет пить с Закклаем и Пиксисом, и верить в то, что настойка пьётся как компотик. И да, он каждый раз так делал.