Варвар

      В пути Сокджин воочию убедился: Чонгук был истинным царём степи. Любое встреченное племя при виде его тысячников либо в ужасе бежало, либо падало ниц, вымаливая прощение. Чонгук ехал во главе своих орд, и степной ветер трепал его чёрные волосы. Его взгляд — ястребиный, безжалостный — охватывал бескрайнюю долину. Иной раз этот взгляд задерживался на Сокджине — жгучий, обжигающий.       Под этим взглядом Сокджин невольно вспоминал ночи в шатре. Он знал: все догадываются. Даже Тэхен в последнее время позволял себе шуточки в их адрес — правда, пока Чонгук не слышал. Но если Тэхена Сокджин ещё мог стерпеть (за ним не было злобы, всё же он сам побывал в Квирите и знал о тамошних нравах), то остальные взгляды, что он ловил на себе, были насмешливыми, порой — презрительными. Однако Чонгуку никто ничего не говорил. Он всё же вождь, и его забавы, даже если они нарушают обычаи предков, для соплеменников были терпимы.       До него то и дело доносились обрывки разговоров: «Ну хана понять можно, краше наших девок только сисек нет», «У них там, в Квирите, мужики не хуже баб вытворять умеют». А кто-то, случалось, в запале и вовсе выдавал: «Я сам бы не прочь». Сокджин терпел молча, от досады прикусывая губу.       Молодой воин Донгиль совсем перестал с ним разговаривать. Насупившись, он молча ехал поодаль — любые его попытки приблизиться прерывались либо суровым взглядом Чонгука, либо окриком. Мальчишка совсем зачах, перестал даже пытаться и лишь понуро следовал с отрядом. Остальные воины Сокджина ничего не говорили.       Каждую ночь он, словно тень, выскальзывал из своего шатра, выполняя негласное условие их договора. Чонгук никогда не выставлял охраны у своего шатра — и Сокджин, как послушный раб, беспрепятственно входил внутрь.       И тогда царь степи превращался в голодного волка, наконец добравшегося до вожделенной добычи. Он терзал его, доводил до исступления, метил своими отметинами, которые Сокджин поутру тщательно скрывал под слоями одежды. А на рассвете, пока лагерь ещё спал, Сокджин крался обратно в свой шатёр — пристыженный, измученный, чувствуя себя не воином, а блудницей, тайком возвращающейся от своего господина.       Этот гнёт, эта двойная жизнь выматывали его сильнее любого похода, лишая сна.       В кого он превратился? Подстилка для варвара. Он — дипломат, воин, щит Квирита!       Когда в эту ночь он зашёл в шатёр, Чонгук встретил его непривычно внимательным, изучающим взглядом. Он взял Сокджина за подбородок и долго, пристально вглядывался в его лицо. Сокджин прикусил губу, чувствуя, как стыд и ярость поднимаются комом в горле. Что теперь? Его рассматривают как кобылу на продажу?       — Ты выглядишь измождённым, — наконец произнёс Чонгук, и в его голосе прозвучало неожиданное тепло. — Сегодня мы просто поспим.       — Тогда я пойду к себе? — спросил Сокджин с ледяным спокойствием, с трудом сдерживая ярость, что бурлила под кожей — огненная, готовая вырваться на волю.       Чонгук лишь приподнял бровь, ложась на шкуры. На нём была простая льняная рубаха, сквозь которую отчётливо проступали очертания могучей груди, и штаны простого кроя.       — Разве я это говорил? — он откинул край шкуры. — Ложись рядом. Но сегодня — только сон.       — Чонгук, — голос Сокджина прозвучал твёрдо, без прежней покорности. — Зачем я тебе сейчас, если не для утех?       — Ложись, Сокджин, — прозвучало с неоспоримым нажимом.       — Я тебе не слуга! — сорвалось у него. Нервы, натянутые как струны, лопнули. — Оставь меня в покое хоть на время отдыха!       Он был уставшим, измученным, съеденным изнутри собственными мыслями и уже не мог сдерживать ярость.       Чонгук медленно поднялся и подошёл вплотную. Сокджин почувствовал жар, исходивший от его тела, и опасность, сгустившуюся в воздухе. Но тот не коснулся его.       — Сокджин, — голос Чонгука был низок и абсолютно спокоен, в нём звучала власть, выкованная за долгие годы правления. — Я не буду повторять. Ложись.       И Сокджин подчинился. Усталость сломила последнее сопротивление. Он опустил плечи и молча лёг на шкуры.       Свечи задули, и шатёр погрузился в густую тьму. Тёплое, мощное тело прижалось к нему сзади, сильная рука обхватила за талию.       — Спи, — произнёс Чонгук у негонад ухом.       Но сон не приходил. Его била мелкая дрожь, а мысли никак не желали униматься.       — Чонгук, — позвал он шёпотом, будто боясь разбудить, но в тягучей темноте всё же ожидая ответа.       — Мм, — отозвался тот.       — Что за удовольствие — спать с мужчиной? Вашему народу это чуждо. Да и жёны у тебя же были…       Сокджин почувствовал, как ткань рубахи натянулась: Чонгук сжал её в кулак, но молчал. Сокджин и сам не знал, зачем завёл этот разговор. Беспокойство дня и непрестанные мысли не оставляли его в покое, хотелось разделить тревогу, выплеснуть хоть часть того, что копилось внутри.       — Так что — забава такая?       Чонгук хмыкнул, потом разжал кулак, но руку не убрал. Дыхание его щекотало затылок.       — Мы оба получаем здесь выгоду. В мои чувства и мысли не лезь. Меньше думай, Сокджин, и спи.       В шатре снова повисла тишина.       — И Тэхену я подрежу язык. Слишком болтлив.       Сокджин не смог удержать усмешку, хотя на душе была горечь.       Сокджин уже решил, что разговор окончен, но спустя долгую, тягучую паузу Чонгук произнёс негромко:       — Прошло одиннадцать лет, Сокджин. Многое случилось. Я вырос и уже не тот мальчишка, которого ты помнишь. Да и ты уже тоже не тот, кого я знал. Возможно, у тебя уже есть дети и жена.       В его голосе чувствовалось напряжение. В шатре повисла тишина.       Рука Чонгука вновь напряглась. Он приподнялся, опираясь на локоть, и перевернул Сокджина к себе, нависая сверху.       — Сокджин, у тебя есть кто-то, кто дорог твоему сердцу? — в голосе его сквозила сталь.       Сокджин усмехнулся — скорее от странности происходящего, чем от веселья. Две недели он греет ложе Чонгука, а тот только сейчас удосужился спросить.       — Отвечай, — в голосе появилась властная нотка, не спрашивающая, а приказывающая.       — Нет никого, — раздражённо бросил квирит, отворачиваясь обратно на бок. — Я бы с тобой тогда здесь не спал. Моя душа ещё не настолько прогнила.       — Даже ради своего Квирита? — насмешливо бросил Чонгук.       — Я бы всё равно нашел выход, но не такой — почти прошептал Сокджин.       Сокджин готов был поклясться, что услышал облегчённый выдох. А затем почувствовал поцелуй — в макушку, лёгкий, почти невесомый. Чонгук снова лёг рядом, придвинулся ближе, прижимаясь всем телом.       Это было так странно, так непривычно. Но на душе вдруг сделалось тепло — вопреки усталости, вопреки стыду, вопреки всему, что Сокджин твердил себе последние недели.

***

      Через два дня Сокджин увидел хребет на горизонте.       Сначала — едва заметной полосой, но с каждым часом она росла, ширилась, наливалась тяжестью. Сердце его бешено забилось.       Дом близко.       Они добрались быстро — резвые кони, редкие привалы. Сделали своё дело. Теперь они на подходе к Квириту. А дальше — переход через всю страну к западным рубежам, туда, где ждут сражения.       Сокджин подогнал коня и поравнялся с Чонгуком — под недовольными взглядами воинов, что ехали рядом с вождём. Чонгук удивлённо вскинул бровь, не понимая такой прыти. Тэхен, державшийся по правую руку, тоже приподнял бровь — скорее любопытно, чем осуждающе.       — Если сегодня постараемся, — начал Сокджин негромко, — то сможем одолеть хребет.       Он знал, что это будет изнурительно: крутые подъёмы, каменистые осыпи, кони, которые к полуночи начнут падать с ног. Но было вполне по силам. Тогда к завтрашнему вечеру они уже разбили бы лагерь по ту сторону, ближе к цивилизации, к первым квиритским заставам.       Чонгук нахмурился.       — Сегодня мы переночуем в степи, — сказал он глухо, и в голосе его не было места для спора.       Сокджин тоже нахмурился. Он не понимал: переход был тяжёлым, но возможным. Однако спорить с Чонгуком сейчас — только зря растрачивать силы, которых и так оставалось в обрез. Он молча кивнул и отстал, снова пропуская вперёд чужих воинов.       Всю дорогу до хребта Сокджина снедала досада.       Он платил им — не малые деньги, а целое состояние. Три обоза золота и шёлка, которые ещё предстояло собрать. Он платил сверх уговора, и не только звонкой монетой: каждую ночь он в шатре Чонгука отдавал себя. Он выполнял свою часть сделки безропотно, как и договаривались.       Но Чонгук поступал по-своему. Наплевав на его просьбы, и на то, что времяработает против них. Медлил. Тянул. Отдыхал, когда нужно было идти вперёд. А в это время его народ, его Квирит, истекал кровью где-то там, за хребтом.       Разве это справедливо?       Сокджин сжимал поводья так, что костяшки белели. Он не мог высказать этого Чонгуку в лицо — слишком велик был риск, что тот развернёт орду и уйдёт обратно в степь, оставив Квирит на растерзание. Но молчать становилось всё труднее. Досада копилась под рёбрами, как желчь, и жгла изнутри.       Он смотрел на Чонгука — тот ехал впереди, спокойный, уверенный, словно никуда не торопился. И Сокджин в который раз поймал себя на мысли: он платит ему телом, золотом — но всё равно все решения зависят от него. И это было, пожалуй, самым несправедливым из всего.       Один из его воинов подъехал к нему — измождённый, с тёмными кругами под глазами. Он был из богатого рода Чхве, поначалу казался избалованным мальчишкой, но работу выполнял безупречно.       — Командир Ким, мы сегодня будем в Квирите? — спросил он, затаив дыхание. Рядом оказались и остальные — даже молодой Донгиль, забыв обиды. Все они были измучены, но близость дома бодрила их.       — Только завтра, — смог лишь вымолвить Сокджин. — Сегодня ночуем в степи.       Старый воин Шин нахмурился:       — Почему? Мы бы могли…       Он не договорил. Все устремили на Сокджина взгляды. Его воины устали, и каждому хотелось поскорее ступить на родную землю. Почувствовать себя хозяевами, а не жалкими просителями, что плетутся за чужим войском.       — Мы должны набраться сил перед переходом. Да и разместить столь огромное войско в городе будет сложно. Нам лучше разбить лагерь поодаль, — объяснял Сокджин спокойно, понимая настрой своих людей.       Те неохотно кивнули, но уже не отходили от своего командира — несмотря на взгляды Чонгука. Близость дома объединяла, и каждый хотел почувствовать хотя бы частичку того, что когда-то называл своим.       — Командир Ким, а вы уверены, что нас не предадут? — спросил молчаливый Хаджун. Он был неразговорчив: если за сутки одно слово вымолвит — и то все поражались. Великан по меркам Квирита, на него даже хиониты смотрели с почтением.       — Не предадут, столько золота мы им пообещали. — слукавил Сокджин, прекрасно зная, что Чонгука держит обещание не золото. Все понимающе закивали. В Квирите знали цену золоту, и это был весомый аргумент.       — О чём это вы без нас шепчетесь? — раздался насмешливый голос.       Сокджин не заметил, как к ним подъехал Тэхен. Тот весело подмигнул ему, оттесняя его от своих воинов. Сокджин недовольно посмотрел на него:       — Со своими людьми разговариваю. За всю поездку я с ними и двух слов обмолвиться не могу, чтобы вы не вмешались, — не стал скрывать недовольства.       Тэхен на это лишь сверкнул белозубой улыбкой:       — Так мы тебя столько не видели. Тоже хотим твоего внимания, — нисколько не стесняясь, начал он.       Сокджин прищурился. Намёк Тэхена он уловил — да и взгляд у того был с хитринкой.       — Чонгук не зря хотел подрезать тебе язык — проговорил он. Тэхен от испуга округлил глаза.       — Мне? Хан? За что? — в голосе было не подельный трепет и недоуменение.       — Тэхен… — прозвучал грозный оклик.       Чонгук смотрел в их сторону, нахмурившись. Тэхен быстро пришпорил коня и помчал в голову к колоны к своему повелителю.

***

      Лагерь разбивали неторопливо. Воды вокруг хватало — неподалёку шумела горная река, быстрая, ледяная, с белыми гребнями на перекатах. В такую без нужды лезть не хотелось. Да и Чонгук после того дня, у реки, строго-настрого запретил ему купаться где-либо, кроме бочки. Так что Сокджин, как и все прочие, таскал воду сам — в бочку. Хорошо ещё, что отвоевал право мыться у себя.       И вот когда бочка была наполнена, пот и дорожная грязь смыты, Сокджин кое-как постирал вещи — хотя воины предлагали справиться сами. Наконец они присели у костра. Сокджин сидел в окружении Чхве и Шина, остальные воины — чуть поодаль. Негласный запрет Чонгука ощущался в воздухе.       — Я уже чувствую запах дома, — сказал Шин. Его резкие черты смягчились, глаза потеплели.       — А я — мягкую перину да тепло жены под боком, — усмехнулся Чхве.       — Смотри, как бы не забрали у тебя и перину, и жену за долги, — проговорил Шин. Чхве страсть как любил играть в кости — и проигрывал немалые суммы.       — Пока я молод, могу и пожить на широкую ногу, — беспечно бросил юноша. — Это вы, старики, всего боитесь.       Сокджин слушал их перепалку — и не заметил, как на душе вдруг стало тише. Эти вечные споры, шутки, хвастовство… Всё это было так привычно, так давно знакомо, что время словно свернулось в кольцо, унося его куда-то назад, в другие ночи у других костров. Те же голоса, тот же треск сучьев, те же нехитрые обиды и примирения. Дом? Нет, не дом. Но что-то очень на него похожее.       Он подумал о сестре. О том, сколько уже прошло с тех пор, как он видел её в последний раз. На похронах матушки, которую он схоронил два лета назад. Пришёл, когда уже всё кончилось, — постоял у свежей могилы, постоял и уехал. Слёз не было. Или он их не помнил.       Дома он бывал редко. Отрабатывать грехи отца оказалось тяжелее, чем он думал, — границы горели то тут, то там, и Квирит требовал его крови, его времени, его самого без остатка. Он отдавал. Всегда отдавал. И теперь, сидя у чужого костра, среди чужих воинов, под холодными звёздами, он вдруг понял: вот эти посиделки, этот дым, эти грубые голоса — они и стали его домом. Другим, не таким, как он мечтал. Но единственным, что у него осталось.       — Сокджин, хан зовёт тебя в свой шатёр, — вдруг раздался голос рядом. Тэхен стоял у самого костра, прерывая течение его мыслей. Его воины мгновенно замолкли — и повисла тягучая, напряжённая тишина. Сокджин поднялся, лишь кивнул своим на прощание и направился к шатру.       А ещё есть Чонгук. Тот, кто ворвался в его жизнь, как пламя, — сметая всё на своём пути и требуя от него и тело, и время, и саму душу, которую Сокджин уже не был уверен, что имеет право называть своей.