Варвар

      Путь выдался утомительным. На первом же привале Сокджин сменил коня — Неженка, хоть и держался молодцом, начинал заметно припадать на заднюю ногу. Его воины последовали примеру: никто не хотел загонять животных до смерти.       Хиониты двигались иначе. Эти люди могли скакать сутками, не зная устали, меняя коней на ходу, перекусывая на скаку вяленым мясом. Для них поход был жизнью, дыханием, самой природой. Квириты — даже такие закалённые, как Сокджин и его люди, — всё же привыкли к иному: к мощёным дорогам, к сменным повозкам, к ночлегу под крышей. Но на кону стояли люди Квирита, его семья, и Сокджин не позволял себе ни жеманиться, ни роптать.       Впереди, там, где скакал Чонгук, изредка взлетала рука — резкий взмах, и отряд менял направление, послушный, как единый организм. Сокджин ловил себя на том, что мысли то и дело сворачивают не туда. Где его жёны? Что с ними случилось? Почему об этом нельзя говорить? Вопросы всплывали помимо воли, назойливые, как мошкара, и он злился на себя за это. Не время. Не место. Какое ему, в конце концов, дело?       Только когда солнце село и окрестности погрузились в сумерки, отряд остановился на ночлег — в поле, у спокойной глади реки. Место выбрали хорошее: здесь можно напоить коней и, если повезёт, даже искупаться, смыть дорожную пыль, что въелась в кожу за день пути.       Но хиониты купаться не спешили: по их поверьям, в проточных реках жили духи, и оскорблять их не стоило. Поэтому они набирали воду в чаны и мылись там. Сокджин в эти поверья не верил. Пока все были заняты делом — раскладывали поклажу, готовили костёр, расседлывали лошадей, — он отошёл подальше от лагеря, прихватив с собой чистые вещи. Старался не привлекать лишнего внимания: шаги лёгкие, движения спокойные, будто просто решил прогуляться вдоль берега. И только когда голоса воинов стихли в отдалении, позволил себе выдохнуть.       Стянул пропотевшую рубаху, бросил её на траву и шагнул в воду. Он не обязан соблюдать их традиции, но и злить их не хотелось. Его воины, наверное, в замешательстве, куда он делся, но чан с водой не прельщал — хотелось свободы, размять затекшие мышцы, поплавать в тёмной воде.       Холод обжёг кожу, вышиб воздух из лёгких, но Сокджин нырнул — с головой, с наслаждением ощущая, как река смывает липкую усталость, дорожную пыль, тяжёлые мысли.       Он вынырнул, отфыркиваясь, провёл ладонью по лицу — и замер.       На берегу стояла фигура.       Человек не двигался. Стоял неподвижно, тёмным силуэтом на фоне догорающего заката, и Сокджин вдруг с пугающей ясностью понял: смотрит на него. Смотрит — и даже не прячется.       Сокджин застыл по пояс в воде. Зубы свело — то ли от холода, то ли от злости. Нигде ему нет покоя. Даже здесь, в реке, даже в сумерках, даже нагишом.       Человек тем временем даже не вздрогнул, когда его заметили, — спокойно опустился на траву. Сел у самой кромки воды, рядом с брошенной рубахой Сокджина и чистой одеждой. Устроился, будто ждал его.       Сокджин стиснул челюсти до хруста. Опять нырнул, скрываясь под водой, будто это могло помочь. Вынырнул дальше от берега.       Выходить не хотелось. Совсем.       Можно было бы поплыть вдоль реки, обогнуть излучину и выбраться где-то ближе к лагерю. Но тогда пришлось бы выходить голым, мокрым, беззащитным и идти так к лагерю. Человек же спокойно бросал камни в воду, словно знал: никуда он не денется.       Купаться расхотелось — маленькое уединение было нарушено.       Сокджин поплыл к берегу. Он обдумывал кучу вариантов. Если это Чонгук — не страшно, если кто-то из воинов хионитов — придётся действовать по обстоятельствам.       Вода расступалась перед ним, с каждым гребком приближая неизбежное. Когда под ногами ощутилось дно, он выпрямился, не пытаясь прикрыться, и пошёл к берегу. Вода стекала с плеч, с груди, с бёдер. Холодный воздух обжигал кожу.       Человек не отрываясь смотрел в его сторону. В сгущающихся сумерках блеснули знакомые глаза. Чонгук.       Сокджин замер и облегчённо выдохнул на миг, потом устало усмехнулся.       — Любуешься? — голос прозвучал хрипло, зубы выбивали дробь, и он обхватил себя руками, тщетно пытаясь согреться.       Чонгук не ответил. Медленно, не отрывая от него взгляда, протянул руку и взял с травы чистую рубаху. В сумерках его глаза казались чёрными безднами — они скользнули по мокрой груди Сокджина, по животу, ниже и снова вернулись к лицу. Изучал. Потом он поднялся — плавно, хищно — и шагнул ближе.       Протянул рубаху.       Сокджин потянулся, чтобы забрать, — пальцы уже коснулись ткани, как вдруг Чонгук перехватил его запястье, рванул на себя, прижимая мокрое, дрожащее тело к своему горячему, и впился в губы.       Это был не поцелуй — нападение. Жёсткое, жадное, полное голода, который копился не один день. Язык ворвался в рот, требуя, забирая, не спрашивая. Чонгук сжимал его так, будто хотел вплавить в себя, стереть границу между их телами. Одна рука скользнула вниз, сжала ягодицу — нетерпеливо, собственнически, пальцы впились в холодную кожу.       Сокджин замычал в поцелуй — протестующе, но в этом звуке уже пробивалось что-то другое. То, от чего внутри вспыхнул жар, несмотря на ледяную воду, что ещё стекала с волос. Его рука сама легла Чонгуку на грудь — не оттолкнуть, а вцепиться, найти опору в этом вихре.       — Не здесь, — выдохнул он, отрываясь от губ, когда смог вдохнуть. Голос сел, сорвался. — Чонгук… не здесь.       Тот смотрел на него тяжёлым, мутным взглядом, грудь вздымалась часто. Его рука всё ещё сжимала ягодицу, не отпуская.       — Ты молод и горяч, — Сокджин попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой, — а мне всё же за тридцать. Не на сырой земле.       Сокджин почувствовал бедром его напряжённый член. У него самого перехватило дыхание.       — Я не могу терпеть, — голос Чонгука звучал низко, хрипло, почти умоляюще. — Хочу тебя здесь. Сейчас.       Он снова потянулся к губам, и на этот раз Сокджин не отстранился. Поцелуй вышел другим — глубже, тягучее, с привкусом отчаяния. Руки Сокджина сами нашли завязки на его штанах, дрожащие пальцы справились с узлом, скользнули внутрь.       Член Чонгука оказался горячим, тяжёлым, влажным от смазки. Сокджин обхватил его, чувствуя, как тот дёргается в ладони, как перекатывается под тонкой кожей жилки. Чонгук застонал ему в рот — глухо, сдавленно, и этот звук отозвался где-то внизу живота самого Сокджина.       Он двигал рукой — умело, ритмично, то замедляясь, то ускоряясь, чувствуя, как пальцы Чонгука до боли сжимают бёдра. Воздух между ними накалился, пахло потом, желанием. Чонгук кончил с хриплым стоном — излившсь на руку Сокджина, на траву.       Несколько мгновений они стояли тяжело дыша, лоб ко лбу. Потом Сокджин отстранился, глянул на свою испачканную ладонь.       — Нетерпеливый мальчишка, — вздохнул он.       Чонгук на это лишь усмехнулся:       — Ты тоже возбуждён. Я могу помочь, — произнёс он лениво, но с неодобрением смотря, как Сокджин моет руку в реке. — Духам это не понравится.       Сокджин, уже натягивая рубаху через голову, фыркнул:       — Духам так же не понравится, что ты занимаешься мужеложеством.       — Я раньше о таком и подумать не мог, — тихо ответил Чонгук. — Пока не встретил тебя.       Сокджин замолчал. Это прозвучало как признание. Слишком откровенно, слишком уязвимо для человека, который привык брать, а не просить. Он не знал, что на это ответить, — и просто отвёл взгляд.       — И больше не мойся в речке вот так, — добавил Чонгук уже жёстче. — Набери воду в чан.       — Не люблю, когда много людей и все смотрят, — огрызнулся Сокджин, защищая своё право на одиночество, надевая штаны. — И у меня свои боги, не забывай. У них нет таких запретов.       Чонгук шагнул ближе — не угрожающе, а скорее ставя точку.       — Будем мыться вдвоём в моём шатре.       И, не дожидаясь ответа, развернулся и зашагал к лагерю. Сокджин последовал за ним, на ходу поправляя одежду. В тишине ночи каждый их шаг звучал слишком громко, но никто из них так и не заговорил.       В лагере они разошлись — каждый к своим. Сокджин отыскал своих людей: те уже хлопотали у костра, расседлав коней. Он помог им набрать холодную воду в чаны — искупаться в реке никто из его воинов так и не решился.       Позже, сидя у костра, Сокджин смотрел, как языки пламени пляшут, выхватывая из темноты усталые лица. Он пристроился на перевёрнутом седле, хлебал мясную похлёбку из деревянной миски. Рядом, привалившись друг к другу, сидели его воины.       — Хочу побыстрее домой, — мечтательно протянул Донгиль, самый молодой в отряде. Юный, но в бою уже показавший себя. Наивный, как все мальчишки в его возрасте, но Сокджину он нравился — своей открытостью, старательностью, тем, как смотрел на него снизу вверх, ловя каждое слово.       — Я бы тоже не отказался от добротной перины, — вздохнул Шин. — И от тёплой воды… — Он тоскливо глянул в сторону реки, скрытой темнотой.       — Скоро будем дома, — Сокджин ободряюще потрепал Донгиля по волосам. Тот просиял так, что даже в полумраке стало видно, как вспыхнули его щёки.       Сокджин усмехнулся про себя: парнишка явно был в него немного влюблён. Вот только отобьёмся от одних проблем — появятся другие…       — Сокджин.       Голос прозвучал властно, перекрывая треск костра.       Сокджин инстинктивно закатил глаза, но, оборачиваясь, уже натянул на лицо спокойную улыбку. Чонгук сидел по ту сторону огня, в кругу своих воинов. Пламя бросало тени на его лицо, делая его ещё резче, ещё опаснее.       — Да, великий хан? — отозвался Сокджин, вкладывая в голос ровно столько мягкости, чтобы скрыть раздражение.       — Подойди.       Сокджин не стал перечить. Поднялся, мысленно проклиная этот тон, эту манеру приказывать, словно он здесь слуга.       Когда он приблизился, Чонгук указал на место рядом с собой:       — Садись.       Сокджин покорно сел. Чонгук лишь мельком взглянул на него и снова увлёкся разговором с воином — обсуждали завтрашний переход, состояние лошадей, какие-то степные приметы. Сокджин сидел рядом, стараясь не думать о том, зачем его позвали. Он тут главный, что поделать. Хоть Сокджин и не понимал Чонгука, но должен был смириться.       Когда с делами было покончено, воины начали расходиться по шатрам. Сокджин кивнул своим — те издалека помахали в ответ, не решаясь подойти. Донгиль обернулся уже на полпути к шатру, и в свете догорающих углей Сокджин увидел его лицо — растерянное, почти обиженное. Мальчишка смотрел на него, потом перевёл взгляд на Чонгука и вдруг, словно поняв что-то, резко отвернулся и быстро зашагал прочь.       Сокджин вздохнул. Это тоже придётся как-то решать. Потом.       Чонгук всё ещё сидел, глядя в огонь, и Сокджин почувствовал себя неловко: то ли вставать, то ли ждать.       Чонгук поднялся, даже не взглянув в его сторону.       — Пойдём со мной.       Сокджин покорно последовал за ним, хотя внутри бушевала буря. Глупое, не вовремя проснувшееся сердце колотилось где-то в горле, заглушая голос разума, который твердил: ты всего лишь платишь по счетам.       Они направились к его шатру. Если кто из воинов и обратил на это внимание — все промолчали. В степи не принято совать нос в дела вождя.       Едва полог шатра опустился за ними, Чонгук прильнул к нему — так же жадно, как у реки. Но теперь в его прикосновениях не было прежней грубой торопливости. Пальцы скользнули по шее Сокджина, зарылись в ещё влажные после реки волосы, потянули, заставляя запрокинуть голову. Губы коснулись виска, щеки, уголка рта, дразня, испытывая терпение.       — Ты пахнешь рекой, — выдохнул Чонгук куда-то в кожу, и от этого шёпота по позвоночнику пробежала дрожь.       Сокджин хотел ответить колкостью, но вместо этого сам потянулся к его губам — и потонул.       На этот раз Чонгук старался сдерживаться — это чувствовалось в каждом движении, в том, как напряжены его плечи, как тяжело он дышал, разрывая поцелуй лишь затем, чтобы глотнуть воздуха. Его руки двигались медленнее, чем хотелось, бережнее, чем умели, — стягивали с Сокджина одежду, касались обнажившейся кожи так, будто она была священной.       Он целовал его — жадно, но осторожно. Губы скользнули по ключице, задержались на груди, дразняще коснулись соска. Сокджин выдохнул сквозь зубы — в животе разлилось тягучее, томное тепло. Чонгук услышал, почувствовал этот выдох и двинулся ниже, покрывая поцелуями живот, бока, сжимая пальцами бёдра, будто боялся, что Сокджин исчезнет. Его пальцы скользнули ко входу — и замерли.       — Надо смазать, — выдохнул Сокджин, и голос прозвучал хрипло, срываясь. Чонгук потянулся к изголовью, где в небольшой кожаной суме лежали его личные вещи, и достал маленькую баночку из обожжённой глины. Сокджин не стал спрашивать, что это и откуда — догадался сам: взял либо у лекаря, ещё в стойбище, или прихватил как военную добычу в одном из походов. Чонгук умел готовиться к тому, что считал важным.       В прошлый раз Сокджин готовился сам, теперь Чонгук делал это за него — и от этого почему-то становилось жарче.       Чонгук размазал жирный крем между пальцев, согревая его, и Сокджин заворожённо следил за этим движением, чувствуя, как предвкушение стягивает низ живота. Когда пальцы Чонгука коснулись его, скользнули внутрь, он выдохнул сквозь зубы — резко, шумно. Чонгук замер, глядя на него снизу вверх, будто спрашивая разрешения.       — Продолжай, — хрипло выдохнул Сокджин, откидывая голову назад.       Палец двинулся глубже, осторожно растягивая, подготавливая. Сокджин прикусил губу, чувствуя, как внутри разгорается тот самый жар, который он так старательно гнал от себя. Вскоре присоединился второй палец — Чонгук двигал ими медленно, методично, находя ритм, от которого у Сокджина подгибались колени.       — Ещё, — почти простонал он, сам не веря, что это говорит.       Чонгук вытащил пальцы и вошёл в него. Сокджин застонал в голос — глухо, сдавленно, зажимая себе рот рукой. Чонгук перехватил его запястье, убрал руку и потянулся за поцелуем, проглатывая этот стон, делая его своим.       Сокджин кончил первым — возбуждение, копившееся с самой реки, а потом ласки Чонгука, его пальцы, его поцелуи — всё это довело до предела слишком быстро. Он выгнулся, протяжно застонал, мир на миг исчез, оставив только пульсирующее, ослепляющее наслаждение.       Чонгук кончил следом, после ещё трёх мощных, глубоких толчков. Он глухо застонал, уткнувшись лицом в шею Сокджина, и обмяк, придавливая его своим весом к вороху шкур.       Сокджин хотел только одного — провалиться в сон и не просыпаться до самого утра. Но позволить себе этого не мог. Надо было ещё дойти до своего шатра, хотя тело превратилось в желе, а веки наливались свинцом.       Чонгук обнял его со спины, притянул ближе, целуя в шею — лениво, собственнически.       — Чонгук… мне надо идти, — Сокджин попытался высвободиться, но руки на талии сжались только крепче.       — Ты останешься со мной, — голос прозвучал глухо, но в нём не было и намёка на возражения.       — Что подумают твои люди? — Сокджин усмехнулся в темноту. Вряд ли кто-то поверит, что они всю ночь обсуждали погоду и военные планы.       — Это не твоя забота.       Чонгук перевернул его на спину, навис сверху и снова впился в губы — требовательно, не терпя отказа. А когда оторвался, добавил уже жёстче:       — Ты никуда не пойдёшь. И держись подальше от этого мальчишки.       Сокджин удивлённо распахнул глаза, прогоняя сонную одурь.       — Ты про кого? Про Донгиля? — В голосе скользнуло искреннее изумление.       — Мне не важно, как его зовут. Но чтобы я рядом вас не видел.       Чонгук… ревнует?       Сокджин открыл рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что это глупость, что мальчишка просто… Но слова застряли в горле. Глаза слипались, дорога и постельные утехи выпили все силы до дна. Хотелось только одного — смыть с себя липкую усталость и забыться сном.       Он промолчал. Не до споров сейчас. С трудом поднявшись, Сокджин добрался до тазика с водой, кое-как обтёрся, чувствуя, как дрожат ноги. А потом рухнул обратно на шкуры — туда, где Чонгук уже ждал, притягивая его к себе, накрывая своим телом, словно защищая от всего мира.       Сокджин провалился в сон, даже не успев подумать, правильно ли это. И впервые за долгое время ему было всё равно.