Глава 3
14 января 2026 г., 02:36
Справедливости нет в мире, в нем отсутствует уют. Рано утром, на рассвете, волки зайчиков жуют
***
Бан Чан кажется не любит свою работу. Так думает Хан. Конечно, мало кого радует тяжелая физически и изнуряющая морально работа. Джисон удивится больше, если волку нравится его работа. Нравится искать различных покалеченных гибридов, следить за порядком на выступлениях в виде надзорной инстанции, исправлять неправильных, убирать негодных…Нравится при возможности всегда находиться подле принца, обсуждать с ним его королевскую работу, обсуждать его внекоролевскую работу, проводить с ним даже досуг. Нравится общаться с влиятельными людьми, выслушивать их презрение к гибриду, маскируемое шутками. Маскируемые только потому, что он является самым приближенным к принцу лицом. Зато Джисон знает, что Чану определенно нравится. Нравится в полном одиночестве охотиться в лесу, гулять по саду, за которым он старается следить самостоятельно, но чаще из-за нехватки свободного времени просто помогает престарелому садовнику, нравится готовить, но чаще просто помогает придворным поварам, нравится следить за чистотой в замке, но чаще… в общем, Бан Чан определенно точно хорош в своей работе, даже если она ему может не нравиться. Она может ему нравиться, но Джисону он об этом никогда не расскажет.***
Минхо бежит через поле, взор его направлен в гущу леса, игнорируя всё вокруг. Ему надо добежать до него, добежать до невысоких крон деревьев, густо растущих между собой, добежать, скрывшись среди них. и бежать, бежать, бежать. Он без проблем выживет в нем неделю, а может и месяц. Даже если без ноги. Наверное… Кровь Феликса начинает неприятно засыхать на губах, а вкус железа во рту не претит. И помимо успокаивающих мыслей о таком близком и густом лесе, где он может почувствовать себя хотя бы немного безопаснее, он начинает чувствовать тошноту от вкуса крови, а в груди зарождается горькое сочувствие. Кажется, Феликс самый последний, кто заслужил такую жестокость. Он был самым приветливым и самым добрым к Минхо. И самым слабым. Минхо мог вырваться из его лап, но это заняло бы какое-то время. А действовать необходимо было быстро. «…быстрее, шустрее, умнее, находчивее» Отвлекшись на сочувствие, он едва не падает, когда костыль скользит по камешку, попавшемуся на пути. Больше Минхо ни на что не отвлекается.***
Спустя тридцать минут беспрерывного ковыляния, Минхо наконец оказывается далеко в гуще леса, уже давно потеряв из виду опушку. Как только адреналин в его крови снижается, он начинает чувствовать насколько сильно он устал и обессилено сваливается к ближайшему крупному дереву. Его нога зудит, а дыхание обрывисто. Все кажется нереальным, зрение плывет, а руки жжет от мелких ран, которые оставили ему ветки деревьев. «Пару минут отдышаться и снова бежать» «Бежать» «Бежа-» Треск ветки разносится по лесу слишком неожиданно и в мгновенье ока рассеивает все мысли Минхо. Он задерживает дыхание. Треск прозвучал прямо за деревом, возле которого сидит Минхо. Это невероятно близко, это почти физически ощутимо. Сердце набирает бешеный ритм, а конечности начинают дрожать. Он чувствует фантомную дрожь даже на его отсеченной ноге. Секунда. Две. Две с половиной. Минхо стартует не оглядываясь. Он бежит, нет, скачет изо всех оставшихся сил, виляя из стороны в сторону, потому что он слышит, слышит чужие шаги позади, чувствует чужое дыхание в спину. Шаги неспешные, а дыхание жутко размеренное. Он слышит, как под чужими ногами хрустит трава, ломаются ветки. И он боится поворачиваться, потому что то, что он чувствует прямо сейчас он не спутает ни с чем. Это животный страх, который он испытывал лишь однажды. Мгновенье. Чья-то рука, холодная и твердая хватает его за ногу и сваливает на землю. Минхо ударяется о поверхность всем телом, что выбивает из него воздух, но он быстро приходит в себя и, недолго думая, отбрасывает костыли, пытаясь вырваться из сильной хватки. Минхо всё ещё боится обернуться, боится увидеть свой собственный страх в отражении этих светлых глаз. Пальцами он зарывается в землю, до крови сдирая ногти, цепляется за любую поверхность, которая спасет его. Умирать страшно и он это знает, воспоминания слишком свежи в его сознании. Наконец, он оборачивается и видит то, что боялся увидеть больше всего – эта холодная, пронизывающая пара ярких, словно отражающих в себе луну, глаз. Умирать страшно, но Минхо выжил однажды, поэтому выживет и сейчас. Он впивается в чужую руку ногтями, в попытке расслабить хватку, при этом он на удивление смело и даже вызывающе, не сводит с волка глаз. Но чужие пальцы ещё сильнее зарываются в кожу ноги, сдавливают до неприятного, пугающего хруста. Минхо кричит от боли. Он в агонии пытается вырваться из хватки, прижать поврежденную ногу ближе к себе. Он боится, боится лишиться и ее. Ему хочется плакать. Бан Чан без колебаний, без каких-либо видимых признаков того, что ему тяжело, начинает тянуть Минхо за ногу в сторону шатра. Он выглядит слишком официально для такой грязной работы: серо-коричневый и идеально выглаженный костюм-тройка и лакированные туфли, которые уже поблекли от пыли, поднявшейся в пылу борьбы. На руке его красуются дорогие часы и кровоточащие царапины, оставленные ногтями Минхо. Из его идеально уложенной прически выбивается прядь, прилипшая ко лбу. Всё-таки Минхо заставил его попотеть. Он тащит кролика по земле, словно он мешок гравия. Словно он безжизненная вещь. Словно Минхо даже не пытается сопротивляться. Это все выглядит так жалко, так уродливо и унизительно.Бан Чан мог бы спокойно насмехаться над слабостью Минхо, чьи попытки бороться нисколько не расслабляют хватку волка, но вместо этого он жутко молчит, грубо волоча Минхо за сломанную ногу по земле, не обращая внимание на крики кролика, каждый раз, когда острые камни обдирают его спину сквозь тонкую ткань рубахи, каждый раз, когда Минхо кажется будто его ногу хотят стремительно оторвать живьём. Чан тащит его обратно. Обратно в цирк. Может, на верную смерть. Все тело зудит от мелких ран, а где-то болит от крупных. Нога, которую Чан держит в железных тисках похолодела и опухла. Боль пульсирует в ней. Минхо не перестает вырываться, но все бесполезно, от сопротивления боль лишь усиливается в несколько раз. – Стой! Прекрати! Все бесполезно. – Отпусти! Отпусти! Все бесполезно. Бан Чан волочит его, не оглядываясь ещё несколько минут, прежде чем отпустить и Минхо немедля начинает как можно быстрее отползать от волка, моля Бога о спасении. Тем временем, Чан не спеша достает из-под пиджака тряпку и какую-то жидкость в маленькой затемненной склянке, изредка наблюдая за Минхо незаинтересованным взглядом. Пока он смачивал тряпку жидкостью, кролик пользовался шансом, он уползал, впиваясь в землю ногтями. Бан Чан же не торопился. Он все делал медленно и аккуратно, растягивая момент. Кажется, он делал это нарочно, может даже неосознанно, но он упивался чужой беспомощностью, чужой слабостью и беспредельным отчаянием. Он наслаждался и своей властью. Как только тряпка становится достаточно влажной, волк в два шага настигает Минхо, слишком легко и быстро, снова хватая его за лодыжку и одним движением притягивая к себе. Минхо пытается бороться, но волк проворно прикладывает тряпку к его рту и носу, перекрывая дыхание и, схватив за волосы на затылке, без особых усилий грубоприжимает голову кролика к земле. – Мне так легче – отвечает он стоящей позади фигуре - что ты здесь делаешь? Он не должен тебя увидеть. И выступле- – Он уже выключился, поднимай его с земли – приказывает фигура – Я простился с гостями, хотел своими глазами увидеть, как ты с ним справляешься – Не самое захватывающее зрелище – холодно отвечает волк, поднимая тело кролика с земли и закидывая себе на плечо. – А мне понравилось. Волк брезгливо корчится, избегая любого зрительного контакта. Вместе с кроликом на плече он уходит обратно в цирк. – Не забудь убрать всё острое и тяжелое. Он довольно бойкий – усмехаясь говорит ему вслед фигура.***
Минхо медленно открывает глаза, и безумная головная боль с интенсивной болью в ноге встречают его наряду с ослепляющими лучами солнца. Он не знает, где находится. Комната кажется роскошной, но при этом пугающе пустой. Он аккуратно приподнимается на кровати и внимательно разглядывает комнату: версальский паркет, стены с красивыми тесненными полотнами, большая кровать, на которой он сидит и высоченная дверь прямо напротив нее. Взглянув на потолок, он замечает знакомую лепнину. – Я во дворце – шепчет он голосом хриплым от долгого молчания. Двери сдвигаются и взгляду открывается фигура волка. Минхо замирает от холода, пронзающего его тело колкими мурашками. Чан тем временем молча проходит в комнату, не забывая плотно закрыть за собой дверь. Кролик не спускает с него опасливого взгляда, готовый в любой момент обороняться. – То как ты вел себя во время выступления – крайне неподобающе – начинает Чан, придвигаясь ближе –Но помимо этого, ты сильно ранил действующего артиста труппы – это уже значительное нарушение. Феликс – метатель ножей и жонглер. Что он будет делать без руки? – стук его обуви протяжным эхом раздается в пустой комнате. К коктейлю из чувства страха подмешивается только растущее с каждой секундой раздражение и безрассудная смелость. – Нет смысла читать мне нотации. У Феликса на руке лишь небольшая рана в сравнении с тем, что вы делаете с людьми на своих выступлениях. – Ты прав – Минхо удивленно смотрит на Чана – нет смысла читать тебе нотации. Волк подходит ближе и все тело Минхо вдруг напрягается. – Можешь представить какая на вкус смерть? Я могу – он аккуратно берет ногу Минхо в свои руки – Для меня она на вкус, как заячье мясо. Минхо леденеет в руках Чана. – А заячье мясо очень нежное на вкус, знаешь, почти мгновенно тает во рту. В меру мягкое и в меру жесткое, но… – он проводит пальцем по опухшей ноге вдоль до колена, вызывая ряд мурашек у Минхо – могу только представитьнасколько мягче на вкус мясо кролика. Минхо пытается сдержать собственную дрожь от холодных прикосновений и пугающих слов, но получается плохо. Его начинает тошнить от страха, а единственное слово, яркое всплывающее в его голове гласит: «бежать» Не придумав ничего лучше, он ударяет Чана прямо в пах, тут же корчась от собственной боли, пульсирующей в ноге. Пока скрюченный пополам волк шепчет себе под нос проклятия, Минхо резво спрыгивает с кровати, почти сразу сваливаясь на пол, не рассчитав нагрузку на свою единственную ногу, которая всё ещё сломана и всё ещё очень сильно болит. Он снова пытается встать и, оперевшись на больную ногу делает первый прыжок к двери. Когда он приземляется, безумная боль пульсирует вплоть до самого бедра, шокируя всё тело, которое обессилено обрушивается на паркет. Минхо холодеет, ледяной пот обволакивает его кожу. Его лихорадит. Сознание спутывается, а перед глазами темнеет. Он вот-вот потеряет сознание, когда чувствует теплое дыхание на своей шее. Снова ощутив выплеск адреналина, он оборачивается с широко раскрытыми глазами. С раздраженной улыбкой на губах, Чан придавливает его к полу, опираясь руками о холодный паркет по обе стороны от кролика. Минхо впервые видит его злым. Не усмехающимся, не хладнокровным. И это его пугает больше всего.Он зол, это видно по его сжатой челюсти, где иногда выступает вздутая вена, опускающаяся к шее, покрасневшей от налившейся к ней крови. Чан приближается ближе к лицу Минхо, опаляя кожу горячим дыханием. Он шепчет сквозь острые зубы: – Крольчонок, попробуй бежать снова и вернешься в отчий дом, полный распотрошенных тел и обглоданных костей – он стучит зубами прямо у лица Минхо. Кролик дергается от страха, не имея возможности бежать. Его сердце колотится, а в голове неприятными образами всплывает картина залитых кровью полов отчего дома, на котором множество тел с распоротыми животами лежат друг на друге.Та же кровь, что и бурлит в нем. Те же, черты лица, которые Минхо может найти и в себе. Слезы подступают к глазам, и он с титаническим трудом старается их скрыть от глаз хищника. Чан знает, что Минхо слаб физически, но кролик приложит все усилия, чтобы он никогда не увидел его моральное сокрушение. Внезапно огромные двери отворяются, впуская в комнату освежающе прохладный воздух. Принц смотрит на представленную его взору сцену с недоверием. Минхо на грани слез, а на нем – озверелый Чан. Скривившись в лице, он приказывает: – Чан, покинь комнату Волк мгновенно поднимается с пола, беспрекословно следуя приказу Джисона. Он встряхивает со своего пиджака невидимую пыль и не оборачиваясь на Минхо, он скрывается за дверьми, лишь единожды кинув взгляд на принца. Как только дверь за ним закрывается, Джисон немедля припадает на колени к кролику. Минхо не может сдержать слез облегчения, которые так долго намеревались хлынуть из глаз, когда принц прижимает его к своему теплоту телу, крепко обнимая. В его движениях чувствуется аккуратность и забота. Более того, на одно лишь мгновенье Минхо чувствует абсолютную безопасность в этих изящных руках. Потому что Хан никто иной как принц, пред кем даже Чан склоняет свою голову. Мгновенье, полное тепла и умиротворения длится до тех пор, пока кролик не вспоминает слова Сынмина: «Цирк уродов Хан Джисона довольно известная в узких кругах авантюра принца…» Как ошпаренный, он недоверчиво отрывается от объятий, которые мгновенно затягиваются холодом. – Ты тот, кто придумал эти жесткие выступления – обвинительным тоном упрекает его Минхо, отползая подальше от принца. Джисон кажется принимает обвинение слишком близко к сердцу, его брови сводятся к переносице, а губы кривятся, словно его сильно ранили – Что ты увидел тогда на представлении? – То же, что и ты – Минхо смотрит исподлобья прямо в глаза, прожигая его своим взглядом. На это Джисон горько улыбается. – Безнаказанность раскрепощает людей. Расковывает их воображение… – Раскрывает уже имеющуюся в них беспредельную жажду крови? – Минхо не боится перебивать. Прямо сейчас он чувствует пылающую в нем враждебность, по отношению к принцу. Джисону это нравится. Он улыбается, не скрывая своего довольства. – Мы все жестоки, Минхо. Как бы мы ни хотели этого скрыть, не замечать, но каждый из нас в глубине души животное. – Не каждое животное жестоко. – Я хочу, чтобы ты помолчал – принц резко меняется в лице, смотрит на него холодно. Это на мгновенье пугает Минхо – Все мы кровожадны. Даже ты, кролик. Укусил бедного Феликса. Может ты и не хотел делать ему больно, что очень маловероятно, но ты это сделал. Он мог стать твоим единственным другом… – Мне не нужны друзья, поддерживающие убийства ради потехи… – Минхо говорит об этом негромко, пугаясь своих же слов. Глаза Джисона загораются едва уловимым блеском. – Так вот что ты увидел…Это, право, очень отличается от того, что увидел я. Минхо фыркает едва ли слышно, решив, что, выдавив он свой громкий смех – еще больше разозлит принца – И что же увидел ты…? Джисон встает, расправив грудь. – Я увидел манифест. Жизнь, несомненно, очень ценна. Но что делать, когда она становится ничем? Пустотой, не имеющей смысла. Что делать тогда? – Издеваться над ею? – Никаких манер… – сквозь зубы цедит Джисон – Нет, зайчик. В таком случае благородным будет придать смысл смерти. Если в жизни была пустота, то пусть же смерть станет тем дыханием, наполняющим каждого из нас. Пусть смерть приносит смысла пустой жизни и осчастливливает всех вокруг – он говорит об этом с таким восхищением, с таким энтузиазмом, что тело Минхо на подсознательном уровне старается отодвинуться от предполагаемого источника опасности на безопасное расстояние. – Ты…безумец. Такой же, как и твои гости… –шепчет Минхо Джисон снова меняется в лице, сильно хмурясь – Не сравнивай меня с ними. Я не счастлив. Я не радуюсь ни одному выступлению собственного цирка. Каждый выход на сцену – это церемония похорон. Это скорбь, это утрата. Я презираю каждого зрителя и оплакиваю каждого погибшего артиста. И сегодня ты испортил церемонию. – Едва шелохнул… – защищается Минхо. – За такое можно и умереть Всё тело кролика каменеет, кажется, даже сердце в это мгновенье боится шелохнуться. Прежде чем продолжить, Джисон, заметив изменения в лице кролика, слегка улыбается своей успокаивающей улыбкой. Выходит это у него крайне плохо. – В моем детстве было много утрат. Поэтому я знаю, как нужно относиться к смерти – продолжает принц – Я жил в месте, где многие детишки умирали от рук жестоких взрослых. Я видел то, что ты никогда не увидишь даже в своих самых откровенных фантазиях. Смерть – это благословление, которое приобретают эти несчастные. Избавившись от смертной оболочки, испытывающей непрерывную боль, они обретаютпокой там, на небесах, потому что они невинны, потому что они слишком чисты для этого грязного мира. И даже, если я попаду в ад за всё содеянное, я не буду сожалеть ни о чем. Потому что взамен на мучительную жизнь они обрели славу в своей грандиозной смерти, запомнившись публике навсегда. Они умерли не просто так.
