«Здесь Львы!»/ “Hic sunt leones!”

«Смерть — это наши силы, это наш труд и пот. Смерть — это наши жилы, наша душа и плоть. Мы больше на холм не выйдем, в наших домах огни. Это не мы их не видим — нас не видят они»  

***

Они почти беззвучно сидят в своих коморках, дергаясь от каждого шороха. Поедают те остатки пищи, что удалось приберечь в карманах со вчерашнего дня, шушукаются по углам, залечивая друг другу раны. Им не нравится это место. Совсем нет. Единогласно. Тут царит безграничная жестокость, безразличие и голод, холодные стены делают даже самые теплые вечера морозными, а окна — даже самые солнечные дни пасмурными. Но им нравится быть друг у друга. Нравится сидеть в тишине, наслаждаясь компанией друзей, нравится наконец утолять так долго нервирующий их голод, разговаривая о мечтах, которые всплывают в голове ярчайшими красками. Когда наступит лето, когда ночи перестанут быть смертельно морозными, а день будет длиться чуть дольше, они обязательно сбегут. Они найдут работу и будут усердно трудиться, зарабатывая деньги на еду и жилье. Они будут жить все вместе, не зная горя, не зная голода и прочих бед. Все обязательно будет так. И каждый в это верил. Кто-то больше, кто-то меньше, но верил каждый.   

***

Представление шло строго по плану, выстроенному невесть кем. Ведь не факт, что все это тщательно планировал сам принц, кто-то ведь точно ему помогал. Униформист Сынмин? Извращенец Шпрехшталмейстер? Устрашающий Бан Чан?   «Возможно, все намного проще» — думает Хенджин — «Принц по своей натуре педант и именно он создал этот цирк. Конечно он самостоятельно продумает выступление, придираясь к малейшей неточности, к каждой ошибке, совершенной труппой, даже несмотря на всю свою занятость, связанную с подготовкой унаследовать корону» Хенджин знал, что тот наблюдает за ними на каждом выступлении и на каждой репетиции. Он знал это с самого начала, даже если все никак не мог найти место откуда он это делает. Змей хорошо помнит тот день, когда он впервые заметил принца, будто он был вчера.   Спустя месяц как он попал в труппу, на очередной сольной репетиции, коих было с десяток перед самым выступлением в Йеллоу Вуд, что-то не давало ему покоя. Он чувствовал чьё-то присутствие на трибунах, чувствовал тепло и чувствовал даже запах, но чей он и откуда он исходил змей не мог определить. Его сдвоенный язык в тревоге то и дело выскакивал изо рта в попытке понять в чем дело, найти незваного гостя, но плохое зрение и яркие прожектора неистово мешали этому случиться.  Уже стукнуло полночь. Огни прожектора погасли, и лишь одинокая фигура змея продолжала усердную работу в центре шатра. Ноги подкашивались от усталости, а длинные волосы липли к лицу, ведь лента давно слетела с них, а завязать ее было некому. Наконец закончив с последним элементом в акробатике, Хенджин сваливается на пол, тяжело дыша. Он сейчас закроет глаза и будет изо всех сил пытаться не заснуть, но блик на мгновенье зацепивший его взгляд в корне меняет его планы. И вот она. Темная фигура, медленно исчезающая в проходе и лишь яркое украшение на спине, выдает ее присутствие. Только один человек носит что-то такое блестящее на спине своей одежды. Только один человек следит за каждым из них. И только один человек придумал всю эту извращенную затею благодетели. Только он стоит за всем этим.    И он позволил Хенджину его заметить.

***

Хенджин знал, что новичкам их выступления будут не по душе, потому что им всем это не в радость. К такому не привыкают. Но реакция Минхо была слишком яркой, слишком громкой, она наверняка привлекла внимание гостей. А ведь выступление должно быть в максимальной степени идеальным. Ничто не должно отвлекать зрителей от лицезрения плодов выматывающего труда, больших жертв и страданий. Ни одна секунда выступления не должна быть упущена, а равно — обесценена. Кинув быстрый взгляд на верхние ряды зрительского зала, где две фигуры внимательно следили за ходом представления будто ничего не произошло, он убегает за Феликсом.  В гримерной палатке он видит кролика, забившегося в угол. Его неимоверно трясет. Он лепечет фразы, из которых Хенджин может понять лишь: «уйти» «надо». Этого вполне достаточно, чтобы понять смысл его бормотания.   — Эй, мальчик-зайчик! Нельзя устраивать истерику при гостях и убегать в гримерку, когда там никого нет, — Хенджин подходит к Минхо и покосившемуся на него Феликсу — если идет выступление, все, абсолютно все должны наблюдать за ним. Минхо не смотрит на него, но его уши дергаются в направлении Хенджина, давая понять, что он определенно вслушивается в слова змея. Уже неплохо. Феликс сидит рядом, поглаживая ладонь Минхо аккуратными движениями, он кажется что-то шепчет ему.  Минхо не первый, кто так реагирует и точно не последний. За всё это время Феликс научился успокаивать их и объяснять, что в этом ничего страшного нет. Поначалу, что совершенно не странно, у него это получалось совсем плохо, объяснять, что не страшно… Ведь если сам не веришь, то и убедить кого-то – крайне тяжело. Со временем Феликс приловчился, научился подбирать слова, успокаивать через собственное сердцебиение, которое новички могли почувствовать, обняв мышонка или схватив за руку. Научился верить. Но срабатывало это не всегда, как, например, сейчас.   Внезапный крик Феликса прервал его мысли.   Багровая кровь льется из без того малокровного мышонка, она багровой струей льется по смугловатой коже руки, исписанной лезвиями ножа. Прямо сейчас к картине добавляется отпечаток зубов кролика, убегающего из шатра.  Бедный Ликси кричит от боли, крепко сжимая укушенную руку. Это точно вызовет переполох и не только в цирке, но и в хрупкой душе Феликса. Возможно, безвозвратно.  Хенджину необходимо бежать за кроликом, следовать инструкции, вызубренной еще много лет назад, но он не может пошевелиться, ведь Феликсу сейчас он нужнее, а с Минхо все равно разберутся. На костылях он далеко не убежит. Нутро змея медленно переполняется злостью, но тут же сходит на нет, когда он внезапно встречается со взглядом мышонка. Глаза, неверующие в происходящее, шок и разочарование, тоска и ужас. Теперь в Хенджине нет ничего, кроме боли, ноющей боли, разделенной на двоих, которую нельзя соскрести, нельзя смыть.  «Феликс этого не заслужил» — думает Хенджин «Он пытался помочь этому кролику, а получил очередной шрам»   Феликс не заслужил такой жизни. Ни той, какой она была в детском доме, ни даже этой, в цирке.    

***

  — Эй, Хенджин! У тебя новый сосед, уже слышал?  Хитрый и перманентно изворотливый Чонин заглядывает в комнату к змею, сверкая своей ярко-рыжей копной волос и широко улыбаясь, обнажая свои острые клыки. Он любит досаждать всегда тихому Хенджину, прибегать в его комнату, устраивать переполох, задавать множество вопросов. Но змей со временем научился мириться и с этим непоседой, который был младше него всего на год. Потому что знает, что самый младший и самый неугомонный из них очень привязался к нему, лишь слегка заприметив схожесть во внешности Хвана и собственной матери. Слишком похож…  Судьба иногда играет с нами в злую шутку. Соседа привезли после ужина и с тощим мышонком пришлось делиться еще и своими запасами еды. Вечером, у «круглого пола» Бан Чан как мог заклеивал его раны, аккуратно, но технично. Годы опыта все же дают свои результаты. «Круглый пол» на удивление был безмолвен тем вечером. Все слишком стеснялись и боялись расспрашивать Феликса о его ранах. Обычно, самые сокровенные тайны раскрывались неожиданно и безостановочно всеми. Кто-то (обычно это был Чанбин) ни с того, ни с сего начинал откровенничать, и остальные обязательно его подхватывали. Вскоре круг закрывался, и они оставались в полной тишине, переваривая только что полученную информацию. Такие дни были тяжелыми, но необходимыми для всех. Так заведено. Никто не держит темные воспоминания о прошлом в себе, ты их либо забываешь, либо высказываешь друзьям. Иначе медленно и мучительно начинаешь сходить с ума, как это часто случалось с одиночками. Потому что забыть тяжело, потому что забыть — невозможно. Уже через неделю Феликс бегал за Хенджином хвостиком наряду с Чонином. Он первым тянулся к змею дабы помочь надеть обувь, первым открывал тому дверь, помогал даже справлять нужду.  Ему не было противно, он не чувствовал себя униженным. Он просто хотел быть нужным, хотел помогать безвозмездно. Облегчать жизнь другим, если может. — Ты не боишься меня? – однажды, оставшись наедине с мышонком спросил Хенджин — Нет. Почему? — Думаешь они поселили гибрида мыши и гибрида змеи, потому что уверены, что змей ничего не сделает? Потому что он нормальный или потому что он безрукий? Хенджин внимательно всматривается в глаза Феликса, ища там хотя бы намек на страх. Не найдя ничего, он продолжает — Все не так. Им интересно что же сделает с бедным мышонком такой неуравновешенный гибрид хищника, как я. Феликсу становится крайне некомфортно и Хван наконец может почувствовать запах страха, учащенное сердцебиение и даже мелкую дрожь. — А ты сделаешь? Хищность в Хенджине угасает, заменяется тихой сдержанностью — Нет, мышонок, не сделаю. А если это и случится, то я войду в историю этого места, но не ты…ты просто исчезнешь из этого мира, не оставив после себя и следа   После долгой тишины со стороны Феликса, змей продолжает   — Здесь редко такое происходит. Редко всё доводят до… такого исхода. Знаешь, Чанбин и Чан ведь не всегда жили вместе. Все хищники изначально живут с их прямой добычей. И вся добыча со своим хищником. Извращенное правило директора. Ходит по тонкому льду, проверяет нашу выдержку, испытывает эту грань между животным и человеческим. Но иногда лед трескается и руководство принимает необходимые меры. Очень редко происходит и такое, что кто-то проваливается под лед с головой…   Уже через неделю на «круглом полу» Феликс первым заговорил о своем прошлом. Он рос в семье из пятнадцати человек. Его пороли и морили голодом с раннего детства. Так же было с его братьями и сестрами. Прокормить четырнадцать ртов тяжело, но, конечно, тяжелее держать свой член при себе, чтобы не нарожать столько рабочих рук и голов для битья. А мышонок вымыл рыльце Без водицы и без мыльца И пошел искать свой дом. Где остались мать с отцом. Младшие дети раз за разом умирали, а Феликс с пяти лет научился копать маленькие ямки, чтобы их хоронить, в глубине души надеясь, что он не будет следующим. В память обо всех братьях и сестрах, он оставлял на зарытых ямках камни, подписанные их именами. Некоторых он именовал самостоятельно. То-то рада мышка-мать! Ну мышонка обнимать! А сестренки и братишки С ним играют в мышки-мышки.  А потом кто-то умер. Кто-то очень важный для маленького мышонка. Он не рассказывает кто именно, но после смерти этого кого-то Феликс начал болеть, иссыхать, жизнь начала уходить из него. И его выкинули, прировняв к помоям его бросили к ним: к уродливым гибридам, без дома и без семьи.  Теперь они создадут свою. Свою большую, хромую и кривую, неполноценную, но счастливую семью.   

***

Феликс плачет вторые сутки. Иногда он выходит на улицу и собирает там камни. Все знают почему он плачет, по кому он плачет и все догадываются для чего ему груда гладких камней.  Хенджин взял на себя ответственность провести мышонка через новую для него, преобразованную скорбь. Скорбь по только недавно обретенным друзьям, по малышам, не познавшим этот мир не потому что слишком малы, а потому что болезнь забирает эту жизнь, забирает сознание, забирает возраст. Эта болезнь держит их в неведении, она и мучает их, потому что не всё возможно скрыть. Например, нельзя скрыть боль: они чувствуют содранную от ремней кожу, чувствуют кулаки и острые углы столов, чувствуют холод собственной крови. Но они не знают почему им больно, почему им делают больно? Почему люди могут быть настолько жестоки? Они не задаются этими вопросами. Не ждут они и ответов. От этого боль преобразуется во что-то подвешенное, без опоры под ногами. Пустое и бессмысленное. Они могут почувствовать боль, но не могут познать счастья. С пустотой, заполненной ссадинами и ушибами они умирают и их имена больше никогда не прозвучат в этом доме. Хенджин всегда знал, что в воспитатели к ним приходят лишь безумцы. Люди без чувств и люди со слишком темными и бурными чувствами в глубине их полностью проросшей ядовитыми шипами души. Они не разрешают им прощаться с телами умерших, не разрешают видеть их и даже вспоминать. Они стирают любое упоминание о них. Шкафчики становятся пустыми, как и комнаты. Словно там никого никогда и не было. Рисунки на стенах закрашивают толстым слоем краски, а одежду и другие вещи – выкидывают. Это жестоко. Поэтому то, что делает Ликс Хенджин одобряет, хоть и боится за безопасность младшего. Феликс не дает их забыть. По крайней мере пытается. Как и Чанбин. Он в доме дольше всех и про его дневник знает всего несколько ребят. Дневник, где он записывает воспоминания, связанные с каждым из детей этого детдома. С недавних пор ему помогает Чонин, разрисовывая страницы лицами каждого из упомянутых. Потому что главная функция памяти – забывать. Забывать, чтобы не сойти с ума от боли и скорби. Но они не хотят забывать. Если будет такая возможность, они будут скорбеть всю свою жизнь, чтобы эти дети не исчезли, будто их никогда и не было.   — Феликс? Мышонок уже успел убежать куда-то из поля зрения Хенджина, сосредоточено ища новые камни — «на всякий случай» «Ты не должен загадывать на будущее, Ликси. Ты должен надеяться на лучшее. Что больше смертей не будет, никто не будет страдать, и никто не будет никого оплакивать» «Ты знаешь, что это неправда»   — Я тут  Доносится голос из-за кустов, откуда вскоре появляется макушка Феликса — Не убегай далеко. Эти разозлятся — кивая в сторону дома, шепчет Хван   Феликс вдруг смотрит на него решительным взглядом. Твердым и беспрекословным.    — Я хочу найти место, где они их закапывают  

***

Хенджин всегда оценивает ситуацию здраво. Без прикрас, только сухие факты. Поэтому вечному оптимисту Феликсу он говорит прямо: «Нет. Тебя убьют»   Но слепой оптимист оттого и слепой, что вечно не видит куда сует свои глазенки. И почему-то всё что касается Ликса, начинает касаться и Хенджина. Луна высоко в небе освещает им дорогу. Всякий раз поднимая взгляд на нее, Хенджин вспоминает Бан Чана, единственного знакомого ему гибрида-волка. Влияет ли на его поведение Луна? Чувствует ли он себя иначе? Хочет ли его животная часть выйти наружу при одном лишь взгляде на нее? Позволит ли он этому случиться? На улице холодно. Феликс натягивает, связанную Чанбином шапку, Хенджину на уши, связывая завязки в тугой узел.  Они даже не знают, где искать. Просто бродят по окрестностям, оборачиваясь на каждый шорох.Пока не услышат ржанье лошади где-то за домом — огромном обведшем здании, пережившем три пожара и три войны. «Бог любит троицу» — всегда говорил директор детского дома, громко смеясь и похлопывая себя по незнающему голода пузу.  Лошадь была запряжена в повозку, около которой туда-сюда сновали незнакомые им люди. Феликс и Хенджин затаились за деревьями в лесу, давно уже покинув территорию дома. Они почти не дыша наблюдали, как безжизненные тела покалеченных воспитателями детей бросали в повозку, словно навоз, словно они ничего и не весят, словно они ничего не стоят…Некоторые тела разваливались от естественного мертвому телу разложения, расплывались, словно жидкость. Хенджин едва сдерживает подступающую к горлу рвоту, когда начинает узнавать некоторые лица. Он просит Феликса закрыть глаза и вернуться обратно в дом. «Пока нас не настигла такая же судьба» — эти слова он не озвучивает, боясь прозвучать слишком грубо, слишком жестоко, слишком реально.   На следующий «круглый пол» они рассказывают остальным ребятам про увиденное — Мы так и не узнали, где их закапывают… — не сдерживая поток горьких слез, шепчет Феликс Слова повисают в воздухе, почти ощутимо в такой тишине. Эту тишину прерывает скрип двери и тихий голос   — Их не закапывают.

***

Хенджин чувствует запах крови, он заполняет его легкие, наполняет все его нутро сладким ароматом. Слюна обильно скапливается во рту и ее необходимо постоянно проглатывать, чтобы не захлебнуться. Мурашки проходятся по всему телу, которое будто само по себе начинает двигаться к мышонку. Хенджин зачарованный садится на колени рядом с Феликсом.    — Хенджин? — голос Феликса дрожит, он испуганно пятится к стене, больше на рефлексе, чем от осознания потенциальной опасности.  Но всё становится до боли очевидным, когда змей медленно тянется к руке Феликса, обнажая зубы. Сдвоенным языком он почти касается приманивающей его багровой жидкости, как вдруг слышит отдаленные шаги за спиной    — Что случилось? — Чонин вбегает в гримерку, очевидно учуяв запах крови.    «Кровь»   Здравый рассудок возвращается к Хенджину, чтобы осознание ударило со всей силы прямо со спины. Что же он делает? Что он собирался сделать сейчас? Попробовать кровь Ликси? Попробовать его плоть? Хенджин никогда не пробовал кровь других гибридов. И он знает точно, если когда-нибудь это случится — он не сможет себя остановить. Запах крови снова ударяет в нос и до Хенджина кое-что доходит. Он тоже учует запах. Он догонит крольчонка и разбирательства не избежать. Если кролик доживет до него. Холод проходится по его коже, когда он краем глаза замечает высокую тень, проскальзывающую вслед кролику.    «Мне жаль»  

***

В их комнате снова воцарилась тишина. Неприятная, гнетущая. Феликс смотрит на него напряженно, мысли делают его взгляд тяжелым   — Что случилось тогда…? В тот день, когда «кто-то с головой провалился под лед» — последние слова он почти шепчет, боясь того, что Хван их всё-таки услышит. Хенджин не должен рассказывать об этом. Он не может быть тем, кто расскажет эту историю Феликсу, она не его. Но хозяина этой истории Хенджин не подпустит и близко к мышонку, не даст делиться откровениями наедине. И держать в себе он этого тоже не может, слишком тяжела ноша.     Набравшись смелости, он шепчет, едва шевеля губами: — Чан убил одного из жильцов дома. Он съел гибрида зайчика.