Незнакомые лица

– Дед, я сегодня у приятеля на ночёвку останусь, ладно? – прижимая телефон к уху, он следил за дыханием; вдох-выдох, ни единого стона. – Мы хотели посмотреть фильм и... я ему несколько каток на его плейстейшене задолжал. Ничего противозаконного, честно! Что за приятель? – Юджи прикусил губу. Скрежет с трудом вращающихся шестерёнок в его голове наверняка можно было по другой конец звонка. – Наш сосед... Д-да... Поладили наконец. Давай завтра поговорим? Пока! Выключающийся телефон, после которого выдавленное сквозь силу: – Сукуна! – а тот лишь глазами насмешливо свернул, не став освобождать занятый рот. Проводимые вместе вечера удлиннялись – Юджи приходил в соседский особняк даже после работы, – пока не перетекли в ночь. Нелепыми оправданиями перед Васукэ он, конечно, не гордился. Пускай дед в его личную жизнь не лез, но знать, где внук задерживается всё равно хотел, явно не считая его восемнадцать лет сколько либо зрелым возрастом. Они же с Сукуной закончили как обычно: в не рассчитанной на двоих кровати после четырёх выматывающих, но крайне приятных часов бодрствования, и ещё трёх – сна без всяких сновидений. Пробуждение у Юджи случилось в тот момент, когда плечо прострелила яркая боль. Сон как рукой сняло – охнув, он распахнул глаза и дёрнулся, ощущая на себе вес горячего, вдавливавшего в матрас тела. Закинув колено ему на бедро, Сукуна кусался. – Приготовь завтрак, – голос его спросонья был хриплым и глухим. – И тебе доброе утро… – Давай, пошевеливайся. – Хоть бы попросил вежливо. Сукуна успешно сделал вид, будто Юджи не услышал, перекладываясь на другой бок, а заодно забирая одеяло. Стало не очень комфортно; насколько бы жарко ни было в объятиях – Сукуна всеми своими повадками старался заявить права на то, что по той или иной причине считал своим, – тепло Юджи нравилось больше холода. Пришлось вставать, разыскивая бельё, а не преуспев в этом – просто натянуть штаны поверх голого тела и потащить полусонный организм в ванную. Взбодрившись под душем, уставился на собственное отражение в зеркале – там, где чуть раньше сомкнулись чужие зубы, проступали багровеющие следы. Из наполовину прикрытого рольшторами окна на кухню кралось утро. Сизое, пасмурное – даже не выглядывая наружу Юджи был уверен, что холода лишь окрепли. Вернуться в постель захотелось ещё сильнее, но он заглянул в холодильник, сам который накануне и заполнил. Причина тому была проста – отсутствие в этих стенах домашней еды как таковой. Сукуна, завидевший тогда его недоумение, плечами пожал: – Папаша обычно меня заставляет готовить, но сейчас его нет, так что я и пальцем не пошевелю. Рис зашкворчал на разогревшейся сковородке, становясь красиво золотистым. Юджи перемешал его лопаткой, потянувшись к упаковке куриных яиц. Стукнул одно о бортик небольшой миски, подцепил кончиками пальцев треснувшую скорлупу, выпустив наружу желток. То же проделал со вторым яйцом, взбил, добавил молока и вылил к рису. Следующим делом взялся за овощи, нарезая тонкими ломтиками сладкий перец, томаты, горошек – всему этому тоже было суждено присоединиться к пыхтящей на плите смеси. Прикрыл крышкой. Быстро, нехитро. Вкусно, хоть и без изысков – в ванной зажурчала вода, а значит, скоро Сукуна пришёл бы сюда, посвежевший и голодный. Действительно: тот скользнул на кухню почти бесшумно, запахнувшийся в халат, с мокрыми, липнущими ко лбу волосами. – Съедобно пахнет. – На вкус всё так же. Его дыхание коснулось загривка. Юджи не расслабился – и не зря, ведь сразу после этого его укусили. – Суку-.. ай! Да сколько можно? – Сколько нужно. Будто ты на мне хоть одно живое место ночью оставил. – Это было оправданно! И ты не жаловался. – Вчера – нет, а сегодня у меня всё болит. Смело предполагать, что я на тебе за это не отыграюсь. – Опасно говоришь такое человеку с раскалённой сковородой в руках. Раздался глумливый смешок, а вслед за ним – очередной укус. Шансы выйти из этого дома целым неуклонно падали. Закончил он, впрочем, спокойно. Сукуна, понимая, что на готовку сейчас способен только один из них, уселся за стол и принялся что-то листать в телефоне. Пышное, поджаристое яйцо отправилось на тарелку, а та, в свою очередь, на стол. Пока Сукуна ел, Юджи сделал себе бутерброд с кофе и с этим скромным набором расположился напротив. – Вкусно хоть? – Вкусно, – выпалил Сукуна, тут же скорчив такое лицо, что вмиг стало ясно: язык его сработал быстрее особого, злобно-едко-ехидного фильтра. – По меркам элементарной стряпни, конечно. – То есть, всё-таки понравилось. – Не напрашивайся на комплименты. Оба замолчали, увлечённые нехитрым завтраком. Серость за окнами становилась уютной, выходить ей навстречу совсем не хотелось – хорошо было здесь и сейчас, на утренне-сизой кухне, с сидящим по-турецки человеком в банном халате, что ничуть не заморачивался о приличиях. Он любовался коленом, показавшимся под слегка сползшей пушистой тканью, дрейфуя в этом кратковременном, несвойственном умиротворении. Недолго думая, поднялся и сделал ещё одну чашку кофе – не для себя. – Зачем? – Ты хотел чай? – Вопрос не в этом. Просто ещё немного, и я начну думать, что тебе нравится передо мной выслуживаться. – С какой это стати? – За моё тело, – спокойно ответил Сукуна. Юджи передёрнуло. – Если подумать, это неплохой обмен. Я позволяю себя трахать, ты отвечаешь чем можешь. – Сукуна. – М? – Ты охренеть какой гордый, но говоришь о себе, как о вещи, за которой вроде ухаживают, а вроде и пользуются. – Невероятно. Это что, психоанализ? Тихие, приятные моменты с этим человеком сменялись чем-то откровенно сомнительным слишком быстро, и если в одно мгновение казалось, что понимание наконец достигнуто, то потом выяснялось, что картины мира у них по-прежнему разные. То, что было сближением для одного, для другого оставалось частью какой-то странной игры. Вернувшись на место, Юджи помассировал переносицу. Спокойно. Пускай чувство внутри останется недоумением, не переходя на стадию злости. Не обязательно возвращаться к тому, что было раньше.н – Ты как-то говорил, что переспал со мной из-за того, что я просто под руку подвернулся. Сукуна заметно напрягся, но промолчал. – Суть в том, что ты соврал тогда, вот и всё. – Что, прости? – Ты же в итоге переспал со мной ещё раз. А потом ещё раз. И ещё. Стало быть, слишком вошёл во вкус, да? Ну а я наслаждаюсь своей ролью бедного мученика, которого используют только для сброса напряжения. – Мне откуда знать, что… – Да не надо тут ничего знать, – отрезал Юджи, привстав и перегнувшись через стол. Сукуна не отпрянул, не вздрогнул даже, но зато смотрел почти не моргая – и не дыша. – На самом деле всё просто: между двумя людьми химия либо есть, либо нет её – и всё, ничего не попишешь. – Что с того? – Ты прекрасно чувствуешь, что между нами эта химия есть. И это гораздо лучше, чем идиотское “ты мне – я тебе”. – Так построены все отношения. Слушать больше ничего не хотелось, поэтому пришлось его затыкать самым клишированным способом – собственными губами и языком. Поцелуй – медленный и чувственный, несущий в том числе удовольствие от того, как разомкнулся чужой рот. Не помешало и впрямь серьёзно задаться вопросом: почему? Он ведь и сам себе не единожды повторял, что они с Сукуной – что-то вроде врагов. Но одно другому не мешало, да и его немногочисленные прошлые отношения никогда не обходились без хотя бы малейшей симпатии. Очевидно, здесь было так же, просто в их особом, неадекватном стиле. Ладонь Сукуны властно легла на затылок, сильнее наклоняя над столом. Юджи поддался, смакуя яркий кофейный вкус их поцелуя, теплоту и мягкость чужих губ, тепло тела – порой казалось, что под кожей у Рёмена постоянно полыхает пожар, и это несмотря на и так присущую ему теплолюбивость. За волосы хорошенько рванули, поцелуй прервав. Неприятно – зашипевший от неожиданности Юджи не удивился бы, если б в стальной хватке любовника остался целый клок. – Мне нравится твоя смелость, но слишком уж не зарывайся. Соври я о чём-то – никто, включая тебя, уж точно этого бы не узнал. Произошла… небольшая смена курса. И смена мнения. – О, так я просто стал достоин твоего королевского внимания – ну, это если не считать тех раз, когда у тебя сучье настроение, которое надо на ком-то выместить. – Не вижу минусов. Лучше бы воспринимал это, как комплимент – по итогу ты интереснее большинства. – Особенный для Рёмена Сукуны. Можно удавиться от чувства собственной важности. – Не дуйся, – неприятное натяжение в волосах наконец исчезло. Сукуна похлопал его по щеке, – и не вздумай ныть. Позволю себе напомнить: побои ты с великим удовольствием наносил в ответ, следовательно, избиения становились сражениями. Только послушай, как звучит. “Сражения” – если не благородно, то, как минимум, весело. – Рад, что ты это так видишь, – натянуто улыбнувшись, Юджи плюхнулся обратно на стул. – Хватания за волосы за пределами сражений, между прочим, можно и домашним насилием назвать. – У тебя даже не останется синяка. Сказал же не ныть. Несмотря на подстёгнутое за завтраком желание уйти домой, Юджи задержался. Сукуна выглядел довольным, что… радовало. На сытый желудок в нём просыпалась редкостная любвеобильность, поэтому от Юджи он не отлипал, чуть не вибрируя от возбуждения, удовлетворить которое становилось настоящим долгом. И это правда было хорошо. Юджи знал, что делал, беспардонно задирая и так держущийся на слабо завязанном поясе халат, чтобы огладить, стиснуть упругие ягодицы; чтобы увидеть, как Сукуна призывно раздвинул ноги – чтобы потом, зажав между собой и диваном в гостиной, трахать того частыми, глубокими толчками. Налегая сильнее, видеть, как искажается залитое румянцем лицо. Сукуне нравился такой угол проникновения – ощутимо и сразу на полную, – а он, в свою очередь, не собирался ему в этом отказывать. Пушистая ткань халата совсем в стороны разъехалась, однако избавлять любовника от ненужной тряпки Юджи не торопился. Честно говоря, это было очень сексуально – брать Сукуну частично одетым, пусть шмотки давно ничего не скрывали. Оставив поцелуй в уголке губ, он тут же нырнул ниже, захватывая разгорячённую, вспотевшую кожу вокруг ключиц и, добравшись наконец до груди, самое нежное место там – затвердевшие соски, – по очереди жадно взял в рот. Что ещё нравилось Юджи, так это чувствительность Сукуны в тех местах, ласки которых у Итадори никогда особой отдачи не вызывали; например, его самого стимуляция груди если и возбудила бы, то далеко не с первой попытки. А вот Сукуна такое любил, даже когда кроме сосков Юджи не касался вообще ничего. Сейчас, когда в простату снова и снова врезался чужой член, тот совсем растаял. – Давай ещё… сильнее… м-м-м!.. Старых засосов Сукуне и так хватало. Что ж, теперь их стало ещё больше. Может, не так уж его и незаслуженно пытались покусать чуть раньше. – Ха-а... старайся, сопляк, старайся... Сделай так, чтобы я под тобой не заснул... – Ты не мог бы стонать молча?! – Юджи ухватил его под коленями, практически складывая пополам. Сукуна от того, как беспощадно навалился на него любовник, высоко охнул – не успев вовремя заткнуть себя, прикусил костяшки прижатого ко рту кулака. Оргазм прокатился по телу волной, превращая напряжённые мышцы в тесто. Юджи буквально расплылся на чужой груди – прямо под ухом гулко колотилось сердце; пальцы Сукуны расслабленно перебирали его волосы. – Надеюсь, мы не испортили диван. Я пытался осторожно… – Из меня всё равно течёт. – А, чёрт. Погоди, сейчас принесу полотенце. Или, может, сразу в душ? – Если только ты меня туда отнесёшь. – Ладно. – Я пошутил, погоди!.. Поздно – Юджи уже попробовал поднять его, мгновенно начавшего выворачиваться. Чуть не получив пяткой в челюсть, перехватил чужую лодыжку, подтаскивая сопротивляющегося любовника к себе – и как-то упустил, что у людей, вообще-то, две ноги. Второй, в итоге, ему и прилетело. Не так сильно, как это случалось в настоящих драках, однако Сукуна маленьким преимуществом мгновенно воспользовался, оказавшись сверху. В придачу ещё и обездвижил, смыкая пальцы у Итадори на запястьях. Юджи видел его светящееся довольством лицо и не испытывал ни малейшего желания вырваться. – Выглядишь счастливым, – проговорил он сквозь отдышку. Сукуна посмотрел на него задумчиво. – У меня есть ещё целых два дня свободы. Два дня, предоставленные самому себе. В солнечном сплетении кольнуло от неозвученной мысли: на что же похожа жизнь человека, не стремящегося домой, не желающего проводить время с родным человеком – и, самое главное, что из себя представляет этот отец? Почему он раньше на это внимания не обращал – была ли причина в собственной дурости или же в том, что только сейчас Сукуна решил попробовать кого-то подпустить к себе? Одиночество, в конце концов, страшная штука. Юджи отдавал себе отчёт в том, что если задаст один из по-настоящему интересующих его вопросов, то ответа на них не получит. Тихо проговорил другое: – А могу я что-то сделать? Что-то, способное всегда улучшать твоё самочувствие, – сказать “осчастливить тебя” язык не повернулся; слишком это было романтично, не вязалось с их отношениями и наверняка вызвало бы у Рёмена усиление склочности. А ещё Юджи немного засмущался. На лице Сукуны одновременно проступили удивление, насмешка, снисхождение и, наконец, выражение, балансирующее на грани неловкости и стыда. Хватка на запястьях ослабла; с раздосадованным вздохом он уткнулся Юджи в грудь. – Невыносимый. – Что? – Ничего. Ты и так всё, что нужно, делаешь. Этого следовало ожидать – уж кто-кто, а парни вроде него помощь адекватно принимать не умели. – Давай хотя бы номерами обменяемся. – Чего это тебе пришло в голову? – Сам посуди. Мы много дрались, потом трахались, и после всего этого до сих пор не можем друг другу позвонить. – Мне не нравится отвечать на звонки в любом случае, – фыркнул Сукуна. – Нужный дом через дорогу стоит, сопляк. – Не вечно же ты будешь тут жить. – Уповаю на это, – тот вздохнул и, заёрзав, с Юджи скатился. – Ладно, будь по-твоему. Так у обоих стало на один контакт больше. Пора было собираться и с чувством выполненного долга двигать домой. Правда, перед этим – преодолеть небольшое испытание по нахождению всех элементов одежды. В следующий раз надо бы не раскидывать вещи в чужом доме. Вау, теперь он так уверенно размышлял о “следующем разе”. Да, люди ко всему привыкали очень быстро. – Ты мой худи не видел? – Где оставил – там и лежит. Он уже собирался что-то ответить про невероятную помощь и участие, но вдруг стало совершенно не до того. Со стороны входной двери донёсся звук – одного взгляда на необычно побледневшего Сукуну хватило, чтобы понять: дело дрянь. – Ты же сказал, что будешь один целую неделю! – Юджи метнулся к дивану, из-под которого спасительно торчал кончик красного рукава. Сукуна ринулся в комнату, шикнув злобное: – И не соврал! Потом настал он – момент икс. Возникшего на пороге мужчину он видел пару раз издалека, но спутать с кем-то другим его было непросто. Присутствовало в нём нечто, свойственное Сукуне – и дело было не только во впечатляющем росте или жёстких чертах лица. Существовали люди, способные одним присутствием изменить атмосферу – и, пусть внешне ничего не поменялось, в гостиной вдруг стало тяжелее дышать. Юджи мог бы допустить, что дело здесь в его собственном испуге (кому захочется знакомиться с чьими-либо родителями при таких обстоятельствах), но нет. Под взглядом Рёмена-старшего всё покрывалось вековым льдом, от которого не мог спасти никакой худи. – О? У нас сегодня гости? У Юджи ком встал в горле. Не хотелось думать о том, как он выглядел со стороны – помятый, растрёпанный и явно пойманный с поличным. – Здравствуйте. Сукуна слетел с лестницы момент спустя, в рубашке, застёгнутой по самый подбородок. – Нас поставили в пару в университетском проекте, – этот тон, ровный и безэмоциональный, будто ему и не принадлежал. – Я подумал, что работать там, где нам ничто не помешает, будет удобнее. Но он уже уходит. Рёмен-старший вскинул брови в бессловесном “ах, вот оно что”. Он понял – подумалось с ужасом. – Пока, Итадори, – многозначительно бросил Сукуна и, когда Юджи собрался что-то сказать, посмотрел на него настолько выразительно, что это сработало лучше всяких слов. Захватив свои вещи, он выскользнул наружу, смущённый и встревоженный. Впечатление после себя Рёмен-старший оставлял самое гнетущее. Только двери дома закрылись у Юджи за спиной, он взялся за телефон, отправив сообщение: “Ты там как? Твой старик сильно ругается?” – в ответ получил почти мгновенно, сухое “нормально всё” и больше Сукуна за этот вечер ничего не написал. Стало ещё беспокойнее – Юджи не единожды поглядывал на махину соседнего дома, из окон которого словно в насмешку прямо посреди дня лился яркий свет.

***

Сукуна ненавидел обеды с отцом. Ужины и прочие предполагающие взаимодействие ситуации, впрочем, тоже – однако сейчас, когда отцовский взгляд был настолько тяжёлым, что буквально вдавливал в землю, оставалось только затихнуть и подчиниться. Тот приказал накрыть на стол. Сукуна всё выполнил, перед этим, правда, чуть не получив маленький инфаркт от мысли, что к возвращению горе-папаши ничего не приготовлено. Откуда ж ему было знать, что тот вернётся раньше положенного? Потом вспомнилось, что в холодильнике осталась снедь от Юджи. Настырный сопляк делал всё, чтобы Сукуна как можно скорее к нему привыкал. Он выложил на тарелку рис, отдельно сервировав рыбу, поставил перед отцом и собрался уйти. К сожалению, не успел. – Сядь. – Я не голоден. – Сядь. В желудке заныло, будто Сукуна сожрал что-то безнадёжно испорченное, что теперь травило его внутренности. Он мог сопротивляться, давал сдачи, когда отец слетал с катушек, и даже так – каждый чёртов раз от такого тона у него тряслись поджилки. Начинало мутить. Отодвинув стул, он сел, впиваясь ногтями в собственные колени. В рыбу был аккуратно воткнут нож. – Знаешь, существуют вещи, в которых я никогда не сомневаюсь: что партнёры по бизнесу обязательно попытаются обмануть, и что мой сын, когда я немного отвлекусь, сразу отобьётся от рук. Ничего неожиданного, правда? У отца были ровные, красивые зубы, которыми он впился в рыбный рулет, раздавливая обжаренную корочку и выдавливая наружу белое, мягкое мясо – настолько сочное, что потекло по подбородку, жирно блестя. – Ешь. – Отец подтолкнул к нему блюдо с рулетом. Даже озадачил себя, взяв из ближайшего шкафчика палочки и положив их перед Сукуной. Онемевшими пальцами он взялся за бамбуковые стержни. Поднял кусочек и положил в рот, прожёвывая мягкую, но совершенно пресную массу. Словно мокрая бумага на языке. Должно было быть вкусно. Было вкусно. – Казалось бы, притащить абы кого в мой дом вполне достаточно, однако ты решил опуститься ещё ниже. Я бы понял, если б это хотя бы была какая-нибудь дура из университета, но нет. Ты, оказывается, даже не мужчина. – В моей медицинской карте указан пол. Можешь посмотреть, если забыл. – Молчать, – отец не повысил голоса, но холода в его словах хватило бы, чтобы заморозить всю Японию. – Чёрта с два я допущу, чтобы мой сын ложился под мужиков, как какая-то блядь. – Не твоё дело. – Повтори? – Не твоё собачье дело, с кем я сплю. Рёмен-старший не впал в бешенство, и это напрягло сильнее всего. Палочки легли на стол – абсолютное, мерное спокойствие, заслоняющее собой въедливое отвращение. – Это ничего. Из тебя ещё не поздно сделать нормального человека. Отправишься в военную академию со следующего месяца – там как раз работает один мой друг, он проследит за тобой до начала следующего семестра, пока я разбираюсь с документами. – Меня устраивает нынешний университет. Отец будто этого не услышал. – Слишком много я тебе позволял. Слишком разбаловал – надо было озаботиться твоим воспитанием сразу после того, как ты изуродовал своё тело. Нет, раньше: после побега твоей непутёвой матери. Тошнота, раньше бывшая лишь мерзким привкусом, теперь полноценно подкатила к горлу. – Ты и так неплохо старался – за каждый промах поколачивал. – Боль воспитывает из сосунка мужчину. Так было во все времена. – Сделай себе ещё одного сына и воспитай как следует – вдруг на этот раз получится что-то идеальное? Ты же стопроцентный мужик. Произошедшее потом было настолько ожидаемым, что Сукуна даже почувствовал облегчение. Отец качнулся вперёд, а потом щёку ошпарило крепким ударом – он даже ненароком прикусил себе язык до крови. Продолжая цепляться за колени, Сукуна зашёлся глухим, булькающим смехом. Ну, наконец-то, старое-доброе насилие. Никогда, никогда это не прекратится. Рот наполнил вкус железа и соли. – Не забывай, чьи деньги уходят на твою учёбу и жизнь. Следи за словами – иначе обнаружишь себя не в военной академии, а на улице. – Сукуна видел шевеление губ, но не различал смысла произнесённых слов. Отец то, что его не слушали, тоже понял: – Ещё смеешь прикидываться идиотом? Чужая рука вновь поднялась в воздух, а пальцы Сукуны похолодила металлическая рукоятка ножа. Наконец он поступит по-своему.

***

Сукуна продолжал молчать, и Юджи, несколько раз звонивший только чтобы послушать длинные гудки, напряжённо ждал его появления на утренних занятиях. Может, не стоило параноить почём зря – кто знает, что именно из себя представляют отношения в чужой семье, – однако сердце всё равно было не на месте. Он решил: если Сукуна не объявится, нужно пойти к нему домой. И не страшно, если придётся наслушаться упрёков за самовольство. Спустя пару минут, впрочем, в аудитории возникло знакомое лицо. Невозмутимый, как буддийское божество, Сукуна проплыл между длинными рядами столов, устраиваясь на предпоследнем. Выглядел он обычно – по крайней мере, в своём любимом высокомерном стиле спровадил парочку однокурсниц, посмевших побеспокоить его покой. И вроде бы нет смысла переживать, но сердце у Юджи упало ровно в тот момент, когда заметил на чужой скуле наливающийся фиолетовым синяк. До конца занятий он досидел с трудом, кое-как стараясь удержать на месте бушующие мысли. Не надо было вчера уходить. Чем он только думал? Знал ведь, что Сукуна с отцом не в ладах, так почему даже не допустил, что когда эти двое останутся наедине, дело закончится плохо? Отбившись от друзей на перерыве, он дождался, пока никуда не торопящийся Рёмен соизволит выйти из кабинета – и оттащил его за угол. – Итадори, страх совсем потерял? – тот, конечно же, отскочил. Ненадолго – Юджи тут же обеими ладонями сжал сукунины щёки, приблизившись так сильно, что смог в мельчайших подробностях рассмотреть его лицо. Сукуна явно пробовал замазать синяк каким-то тональным средством, однако то ли вышло у него посредственно, то ли сама косметика оказалась хреновой. – Да отвали! Грубый толчок в грудь – Юджи отшатнулся, одновременно растерянный и переполошённый. – Какого чёрта лезешь, куда не просят? – рявкнул Сукуна, запуская ладонь в короткие волосы на макушке. – Впрочем, я сам виноват. Не надо было сегодня приходить в универ. – Давно отец поднимает на тебя руку? – Хватит, мать твою! – рявкнул тот, но, понимая, что на неугомонного Итадори ругань не сработает, помассировал переносицу и почти на шёпот перешёл: – Это началось, когда я ещё был мелкий. Папаша мой не любит, когда что-то идёт не в соответствии с его идеальной картиной мира. – Я… раньше не замечал. – О, прежде он по открытым местам не бил, но вчера, похоже, я сильно вывел его из себя. Только не смей делать такое лицо. Не на всё в этом мире можно повлиять обострённым чувством справедливости. – И что теперь, мне теперь просто спокойно принять тот факт, что твой отец… – Ага. Между прочим, я уже не ребёнок и умею постоять за себя. Неужели ты думаешь, что сижу смирно и позволяю себя лупить? Может, мне напомнить, каково это – получать от меня по первое число? Неуютно замолчали. Сукуна глядел волком, будто мгновение – и они действительно набросятся друг на друга с кулаками. Тяжело выдохнув, Юджи прислонился к стене рядом и осторожно вытянул руку, робко касаясь внутренней стороны чужого запястья. Сукуна не отозвался, но и отстраняться не стал. – Мне не нужна жалость. – Знаю. Просто… так не должно быть. – Но было, есть и будет – не у меня, так у других. – Звучит жуть как цинично. – Юджи вздохнул. – Может, хотя бы у меня сегодня переночуешь? Сукуна усмехнулся, рассеянно разглядывая их соприкасающиеся ладони. – Нет, Итадори, на ближайшие несколько дней у меня другие планы. Но предложение буду иметь в виду. – Уверен? – Полностью. Останови свою трансформацию в курицу-наседку или, что хуже, в жаждущего подвигов рыцаря. – Тогда... – Провожать тоже не надо. Мне сегодня вечером ещё надо заглянуть в несколько мест. – Сукуна легко толкнул его плечом. – Всё под контролем. Выглядел он чертовски уверенным в себе, однако Юджи покой потерял, кажется, навсегда. Узнав больше, в голове получилось сложить огромный пазл и, пускай сложная обстановка в семье не оправдывала многолетних мудаковатых закидонов Сукуны, легче не становилось. Постоянно думалось: если б он узнал об этом раньше, если б не был так слеп, может, изменить что-то получилось бы гораздо раньше. Да, благодаря таким ничего не соображающим насилие и процветает, – горько заметил он про себя, – нужно всего лишь держать глаза плотно закрытыми. В этот вечер Сукуна поддерживал связь. Что собирается делать дальше не сказав, он, впрочем, держал Итадори в курсе того, что "до сих пор жив". Юджи, в свою очередь, предлагал не просто переночевать, а по-настоящему к нему переехать. Конечно, его жестокий отец всё равно оставался бы поблизости, но даже так жить гораздо лучше, чем в нынешних условиях. Сукуна не соглашался. Через несколько дней началось что-то странное. Кося под байкера или стереотипного плохого парня, Сукуна умудрялся стабильно хорошо учиться, лекции пропуская крайне редко, однако теперь случалось, что он бесследно исчезал на несколько дней, потом так же без объяснений появляясь. В придачу ко всему, он начал избегать Юджи. Умудрялся исчезать прямо из-под носа, как бы оставляя издевательский знак: да, он был здесь, но вот незадача – ушёл до того, как кто-то это вообще понял. Забавно: они учились в одном университете, жили через дорогу, но теперь почти не пересекались. “У меня дела,” – так выглядел обычный ответ на любые попытки с ним связаться. Холода крепчали; снег тонким покрывалом застелил заледенелую землю. Тогда Сукуну стало не застать даже возле дома – и, учитывая всё случившееся, Юджи окончательно распереживался. В итоге оказался у входа в дом Рёменов. Позвонил – ему не сразу, но ответили. – Слушаю. – Здравствуйте. Не подскажете, дома ли Сукуна? Домофонный динамик не сразу ответил. Юджи напряжённо всматривался в “глазок” камеры, цепенея от понимания, что Рёмен-старший наверняка его запомнил, и вряд ли когда-либо выдаст хоть каплю информации о своём сыне. – Он не дома. – А где?.. – Разве не тебе это лучше известно? – В таком случае я бы тут не стоял. – Я не имею понятия, где он сейчас. И ещё, на будущее: тебе лучше больше никогда здесь не появляться. Динамик характерно скрежетнул и замолк. Позвонив снова, Юджи вообще ничего не добился. Разговаривать с ним не хотели, и невозможность узнать хоть что-то напрямую доводила до бессильной ярости. Ему могли солгать, да вообще что угодно могли – и что оставалось? Лезть в дом, словно воришка? Сукуна появился в университете до того, как темнеющие мысли превратились в план. О себе не сообщив – Юджи и не узнал бы о его появлении, если б не недавно посвящённый в тонкости их отношений Мегуми (и ни капли их не одобряющий). – Только что твою зазнобу у кабинета декана видел, – отведённый взгляд, руки в карманах а-ля “я не при делах”. – Поторопись, если не хочешь его упустить. – Фушигуро, ты ангел. – Если бы был – ничего б не сказал и дал тебе пожить спокойно. Чтоб не тратить время, Юджи кинулся к лестнице. Куда бы Сукуна ни вздумал податься – прочь из здания или на учёбу, – она оставалась единственным звеном между двумя направлениями. Не прогадал, врезавшись в задумчивого Рёмена. Застигнутые врасплох, они друг от друга отшатнулись. Зависшая в воздухе неловкая заминка казалась выразительнее любых слов. Потом Сукуна фыркнул; голос его звучал хрипло, по-нездорому надломленно: – Настолько соскучился, что готов завалить на лопатки прямо здесь? Юджи сжал челюсти, едва не подавившись забившими глотку словами. – Да так. Ты давно не выходил на связь, так что мне захотелось убедиться, что ты ненароком не умер. – Не дождёшься. – Сейчас остаёшься или уходишь? – Останусь. Я же сюда за знаниями хожу. Он поверил бы этому, если б не всё та же неловкая заминка. – Что от тебя хотела декан? – Она вряд ли чего-то вообще хочет. Это я пришёл к ней разговаривать. – О чём говорили? – О том, как отрабатывать пропущенные занятия, очевидно. – И как, успешно договорились? – Сделать парочку рефератов там, написать несколько статей здесь. Всего ничего, – тот хмыкнул. Дойдя до класса, он по-джентльменски распахнул перед Итадори дверь и совершенно не обходительно его туда втолкнул. Оставшийся день они делали вид, будто ничего не произошло, но Юджи внимательно смотрел, отмечая: вот откровенно неважно выглядящий Сукуна зажимает кулаком рот, сдерживая приступ кашля. Вот массирует веки – глаза у него припухшие, будто за дни отсутствия он спал часа по три, – и норовит задремать, когда словесные экзерсисы преподавателей затягиваются. Локоть Нобары врезался под рёбра, отвлекая. – Ты бы хоть пялился на него не так очевидно, – шепнула она, делая вид, что поглощена показываемой им презентацией. – Господи, Итадори, а у вас всё реально настолько серьёзно? – Зависит от того, что ты под этим имеешь в виду. Просто в последнее время он странно себя ведёт. – И ты переживаешь. – Немного. – Не знаю насчёт странности, но как по мне, он выглядит больным. И это даже не оскорбление. Вечером Сукуна вновь попытался под шумок улизнуть, но он оказался к этому готов, не просто вовремя оказавшись рядом, но и вызвавшись проводить – вернее, в наглую увязавшись следом. – Ты так просто не отстанешь, да? – голос у Сукуны совсем сел, да и носом он шмыгал очень красноречиво. Упорно продолжал делать вид, что чувствует себя прекрасно, он накинул на плечи кожаную куртку, выходя навстречу зимнему вечеру. На взгляд Юджи, расхаживать в таком виде было слишком холодно, но комментарии он придержал, не желая спугнуть. Сукуна не успокоился: – Разве тебе не надо сегодня на работу или что-то в этом роде? – прежде чем Юджи успел ответить, он сморщился и пробормотал. – А. Сегодня же пятница. Людей в автобусе как назло оказалось много, поэтому стояли грудь к груди – на не разукрашенном свежими синяками лице Сукуны отпечаталась заметная в каждой черте усталость. Он тяжело, с присвистом дышал. Живое воплощение ведущей в могилу стойкости. – Ну что? – Долго тебя не видел, – автобус затормозил, двери, зашипев, раздвинулись. – Наша остановка. Уже одной ногой ступив на тротуар, Юджи понял, что выходит один. Хорошо хоть быстро спохватился: пусть ничего и не понимая, он тут же заскочил обратно, виновато улыбнувшись возмутившейся старушке, которую случайно задел плечом. Сукуна чужой реакции не удивился, только губы поджал: – Попытаться стоило. Остаток пути проделали без приключений, хотя Итадори сжимал челюсти так, что вот-вот грозили захрустеть зубы, а Рёмен демонстративно не обращал на это внимания. Лишь потом, на сильно отдалённой от прежнего адреса улице, бросил раздражённое: – Я съехал. – Об этом я уже догадался. Нормально рассказать никак нельзя? – Мне не хотелось. – Почему? – Мы оба знаем, что у тебя шило в заднице, Итадори, и ты обязательно полезешь не в своё дело. – Слушай, я не нарушаю личное пространство другого человека, если только он не ведёт себя как полный крип, – или если не палит тираничному отцу свои нетрадиционные предпочтения, после чего пропадает и перестаёт выходить на связь. – Вот именно. Теперь ты тем более не отстанешь, верно? – Тебе этого хочется? Медленно двинувшийся в глубину тёмной узкой улочки Сукуна пожал плечами. – Не знаю. Коробки многоэтажек в этом районе вырастали из земли, словно грибы после дождя – девяти-десятиуровневые бетонные махины с выступами незастеклённых галерей. Дворы, перегороженные заборами, в закоулках которых стояли припаркованные машины; большая часть из них – проржавевшая и явно не на ходу. Перегруженные мусорные баки, словно коммунальные службы сюда заезжали от силы раз в пару месяцев, и хлипкая качель, на которую даже смотреть было страшновато, а не только кататься – настолько ненадёжной казалась конструкция. Соседний двор взорвался пьяными криками – молчащий Сукуна, казалось, ничего не замечал. Зайдя в один из домов, они поднялись к двери под номером 51F. После просторного светлого особняка Рёменов, квартира выглядела настоящей каморкой. Собственно, таковой она и являлась – представляя из себя крошечную студию, у одной из стенок которой стояла плита с холодильником; из мебели – только котацу и прижавшийся к другой стене платяной шкаф. Вторая дверь вела в совмещённый санузел. С перекладины карниза свисала жёлтая штора с дешёвым цветочным узором; плафон лампы под потолком был такого же цвета. Впрочем, совсем не теснота жилища представляла из себя проблему, а сквозняк, тянущийся со стороны явно прохудившегося окна, и обшарпанные, в некоторых местах отклеивающиеся обои. Стоял ужасный холод – Юджи показалось, что даже на улице находиться комфортнее, – но обогреть всю комнату, разумеется, было нечем. – Куплю обогреватель как-нибудь потом, – вторя его мыслям, произнёс Сукуна. Наверное, когда наступит весна, – Юджи о многом думал, но заставить себя выплюнуть это в реальный мир не мог; хуже того, что он явился сюда без приглашения будет только то, что он ткнёт его носом в очевидную нехватку денег. Что бы ни случилось в семье Рёменов в тот злополучный день, теперь Сукуна остался сам по себе. Он говорил, впрочем, что всё равно собирается переезжать, но знал ли, в каких условиях окажется? – Видишь что-нибудь интересное? – в чужом голосе – вызов. Теперь Юджи опасался, что мысли написаны у него на лбу. – Нет, ничего. – Этого достаточно для того, чтобы ты угомонился и пошёл домой? Ещё кроме холода в этой квартире царствовала болезнь. Впитываясь в обои и истресканно-штукатурный потолок, она расползалась повсюду, и средоточием её был вновь зашедшийся кашлем Сукуна. Юджи ровно в четыре шага преодолел расстояние от двери до плиты, хватаясь за рукоятку чайника. Залил воды из-под крана и поставил кипятиться. – Нужно ли мне спрашивать, что ты делаешь? – Если сильно хочется. Позади зашелестела ткань. С неожиданным смирением Сукуна подсел к котацу, пряча ноги под одеяло в стремлении как можно ближе оказаться к единственному источнику тепла. Прийти в запустение холодильнику не давали несколько пачек быстрозаваримой лапши и пластиковый контейнер с онигири. Впечатление это создавало ещё более гнетущее, чем отсутствие нормальной пищи в особняке – хотя бы потому, что там это было прихотью, а здесь – неизбежностью. Он залил кипятком лапшу – нехитрый сукунин ужин, – и поинтересовался между прочим: – У тебя есть какие-нибудь лекарства? – Посмотри на холодильнике. И впрямь – полупустой блистер с таблетками от боли в горле, пара пакетиков какого-то порошка от кашля. Очевидно, не сильно Сукуне помогающих, но за неимением альтернатив Юджи отправил это в чужую чашку, терпеливо дожидаясь, пока тот съест и выпьет абсолютно всё. В другой ситуации он бы даже, может, и посмеялся с кислого выражения чужого лица, но сейчас было как-то не до смеха. – А сейчас – спать. – Превращения в курицу-наседку всё же не избежать, да? И всё же, Сукуна не сопротивлялся, не возмущался, не язвил, оживившись лишь когда Итадори заикнулся о том, что собирается звонить деду. – Нет. – Что? – Сейчас ты уйдёшь к себе. И это не просьба. Я просто не хочу, чтобы ты тут оставался. – Даже если в итоге тебе станет хуже и рядом не окажется никого, кто мог бы тебе помочь? – Я не настолько размазня, чтоб не справиться с грёбанной простудой. Физически они пресекли черту, после которой по всем законам романтических историй шло духовное сближение, а потом – обязательное "долго и счастливо". Реальность с этим, конечно, не имела ничего общего.