Тень черной камелии.

Полумрак комнаты давил на Энид, словно тяжёлый саван. Она прикрыла глаза, пытаясь унять нарастающую тошноту и боль в груди. Тихий стук клавиш пишущей машинки с противоположной стороны комнаты казался назойливым предвестником надвигающейся бури. Уэнсдей, как всегда, была поглощена своей мрачной работой, не замечая, а скорее, игнорируя её состояние. Энид приоткрыла глаза, украдкой взглянув на Уэнсдей. Её бледное лицо, обрамленное тёмными волосами, казалось нереальным в приглушенном свете. Она казалась такой далёкой, такой недоступной. И в этот момент Энид почувствовала острую боль в сердце. Боль, которая усиливалась с каждым днём, с каждой невысказанной фразой, с каждой украдкой брошенным взглядом. Любовь к Уэнсдей стала её проклятием. Неизлечимой болезнью, разъедающей её изнутри. Ханахаки. Цветы растут в её лёгких, питаясь её жизненной силой. С каждым днём они становятся всё больше, всё сильнее, перекрывая дыхание и принося невыносимую боль. Она сжала кулаки. стараясь сдержать рвущийся из груди кашель. Она не хотела беспокоить Уэнсдей, не хотела, чтобы она увидела её в таком состоянии. Она знала, что Уэнсдей не испытывает к ней ничего, кроме раздражения. Она не хотела, чтобы её любовь вызывала у нее отвращение. Вдруг, приступ стал нестерпимым. Энид согнулась пополам, пытаясь унять раздирающую боль. Её душил кашель, и она чувствовала, как лёгкие разрывает изнутри. В глазах потемнело. Она быстро встала и побежала в ванную, захлёбываясь воздухом. Закрывшись на замок, она упала на колени перед унитазом. Её рвало. Кровью и цветами. Нежными, бархатными лепестками камелий. Цветы цвета воронова крыла, словно маленькие кусочки ночи. Цветы, которые стали символом ее обречённости. Она выплюнула последнюю порцию, задыхаясь и обессилено падая на холодный кафельный пол. Голова кружилась, в глазах плыли чёрные точки. Она чувствовала, что теряет сознание.Собрав последние силы, она поднялась и ополоснула лицо холодной водой. В зеркале отражалась её бледная, осунувшаяся фигура с тёмными кругами под глазами и покрасневшими от слёз глазами. Она выглядела, как призрак. Она попыталась улыбнуться, но у неё ничего не получилось. Губы дрожали, а в глазах стояли слезы. Она устала. Устала скрывать свою боль, устала притворяться, что всё в порядке. Устала любить Уэнсдей. Вдруг ее скрутил очередной приступ. Она согнулась пополам, пытаясь поймать хоть немного воздуха, но лёгкие словно сжимались, не позволяя дышать. Началась рвота. Но, на этот раз, помимо крови и лепестков, она чувствовала, как из горла вылезают целые бутоны. Она тщательно вытерла раковину и пол от крови и лепестков, стараясь не пропустить ни одного следа. Она не хотела, чтобы Уэнсдей что-то заподозрила. Она хотела, чтобы её уход был тихим и незаметным. Выйдя из ванной, она увидела, что Уэнсдей всё ещё сидит за своей пишущей машинкой.Она даже не повернула головы. Энид вздохнула и подошла к своей кровати. Лёгким движением руки она погасила радужную гирлянду, украшавшую её половину комнаты. В темноте плюшевые волки казались особенно зловещими. Она легла в кровать, натянув одеяло до подбородка. Она чувствовала, как приближается конец. Цветы заполняли её лёгкие, перекрывая дыхание и лишая её жизни. Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Она хотела увидеть во сне что-то хорошее, что-то светлое. Но в её голове были только чёрные камелии и холодный, непроницаемый взгляд Уэнсдей Аддамс. Всю ночь Энид мучили кошмары. Ей снилось, что она тонет в море чёрных цветов, а Уэнсдей стоит на берегу и смотрит на неё с равнодушным видом. Она пыталась позвать ее на тень черной камелии. *** Уэнсдей Аддамс ненавидела беспорядок. Она ненавидела любые отклонения от установленного ею порядка, будь то в расписании, в симметрии расположения ее пыточных инструментов или даже в привычном раздражающем присутствии ее соседки по комнате. Сегодня последнее не наблюдалось. Энид Синклер все еще не вернулась. Уэнсдей лежала в своей кровати, спиной к радужному хаосу Энид, наслаждаясь непривычной, почти полной тишиной. Только потрескивание невидимого дерева и далекий вой какого-то ночного создания нарушали идеальную звуковую пустоту, которую она ценила. Она привыкла к болтовне Энид, к ее бесконечным рассказам о последних сплетнях, к ее смеху. Привыкла и презирала, конечно. Ее отсутствие должно было быть благословением. Но двадцать минут спустя, когда стрелки ее старинных часов отмерили безмолвный тик-так, Уэнсдей почувствовала... что-то. Не беспокойство, нет. Это было слишком мягкое, слишком человеческое чувство. Скорее, легкий диссонанс. Неупорядоченность. Как неправильно сыгранная нота в траурном марше. Обычно, если Энид задерживалась, то шумно возвращалась, сталкиваясь со всеми предметами на своем пути или бурно приветствуя ее тишину. Сегодня не было ничего. Только эта странная, незримая тишина, тяжелая и неправильная. Это раздражало Уэнсдей до глубины души. Ей нужно было устранить эту аномалию. Поднявшись с кровати с грацией хищницы, Уэнсдей скользнула в общую часть комнаты. Тусклый свет из-под неплотно прикрытой двери ванной комнаты привлек ее внимание. Свет был странным, с красноватым оттенком. Ее бровь изогнулась в вопросительной дуге. Что это еще за цирк? Уэнсдей подошла к двери, не ощущая ничего, кроме холодного, почти научного любопытства. Она толкнула дверь. Та распахнулась с легким скрипом, открывая сцену, которая заставила бы даже самых стойких вздрогнуть. Уэнсдей, после того как заходит в ванную и видит ее - без сознания, в крови и порезах, из которых растут ее любимые цветы. Ванная комната была залита багровым светом, который исходил не от лампы, а от отражений. Энид лежала на полу, без сознания. Ее обычно яркие, многоцветные волосы, которые Уэнсдей находила отвратительными, теперь были растрепаны и прилипли к бледной коже, словно пожухлая солома. Кожа, всегда такая румяная и жизнерадостная, была мертвенно-бледной, почти восковой. Это создавало жуткий контраст с глубокими, почти черными мешками под глазами, которые делали ее похожей на измученного призрака. Под глазами Энид виднелись высохшие дорожки слез, оставившие темные пятна на ее щеках. Но не это шокировало Уэнсдей больше всего. Пол вокруг Энид был усеян лепестками и бутонами камелий - тех самых, цвета воронова крыла, которые Уэнсдей так ценила за их мрачную красоту, символику неумирающей любви и отказа. Некоторые лепестки были темно-красными, пропитанными кровью, смешавшейся с водой, которой, очевидно, Энид пыталась смыть что-то. Из груди Энид, из ее горла, а также из тонких, свежих порезов на ее запястьях прорастали эти зловещие цветы. У левого запястья, там, где венозные дорожки обычно пульсировали голубым, теперь красовалось целое соцветие черных камелий. Их бархатные лепестки были испачканы свежей кровью. Один цветок, кажется, вырос прямо из самого глубокого пореза, его корни цеплялись за плоть, и это было отвратительно и ужасно одновременно. Кровь продолжала медленно сочиться из этих ранок, окрашивая белую плитку пола в жуткие узоры, стекая в небольшие лужицы, смешиваясь с водой. Воздух был насыщен тяжелым, металлическим запахом крови, смешанным с приторно-сладким, почти удушающим ароматом камелий - запах смерти и отчаянной, больной любви. Уэнсдей замерла на пороге. Ее лицо, обычно непроницаемое, исказилось от замешательства, почти от шока, который она так тщательно скрывала. Ее мозг, привыкший к холодному анализу, лихорадочно перебирал детали: лепестки, цветы, ее любимые камелии, порезы, кровь.тень черной камелии. *** Уэнсдей не позволила себе ни секунды на слабость. Слезы, жгущие глаза, были подавлены с той же безжалостностью, с какой она подавляла все прочие проявления неконтролируемых эмоций. Сейчас не время для рефлексии. Сейчас время для действия. Ее взгляд метнулся к руке. Вещь! Он всегда был где-то поблизости. - Вещь! - ее голос, хоть и был едва слышным шепотом, прозвучал резко и властно. - Сюда. Немедленно. Из-за угла, словно призрак, выскользнула отрубленная кисть, проворно перебирая пальцами по кафелю. Вещь, обычно невозмутимый, замер, увидев Энид. Его пальцы задрожали, указывая на черные камелии. - Нет времени на твою пантомиму, -отрезала Уэнсдей, ее глаза не отрывались от бледного лица Энид. - Найди кого-нибудь. Кого угодно. Но быстро. Йоко. Бьянку. Кого-то, кто не будет задавать глупых вопросов. И принеси что-нибудь, чтобы остановить кровотечение. Вещь, словно поняв всю серьезность ситуации, без промедления метнулся прочь, его шаги затихли в коридоре. Уэнсдей же, оставшись одна, снова опустилась на колени. Ее пальцы, которые обычно сжимали ножи или печатали на машинке, теперь осторожно касались лепестков. Они были холодными, как и Энид. Холодными, как и ее собственное сердце, которое, как ей казалось, только что пронзили насквозь. Она приложила ухо к груди Энид. Слабый, неровный стук. Жизнь еще теплилась. Но эти цветы... они были живыми, они росли из нее. Из ее любимых цветов. Странное, почти болезненное восхищение смешалось с ужасом. Как Энид могла вынести это? Как она могла так долго скрывать? Уэнсдей вспомнила все те моменты: отвернутое лицо, когда Энид кашляла, ее бледность, красные глаза, эти мешки под глазами, которые Уэнсдей списывала на ночные кошмары. Энид всегда находила объяснения. А Уэнсдей... Уэнсдей не хотела видеть. Она не хотела признавать, что кто-то может испытывать к ней такие сильные чувства, что это может ее разрушить. Она предпочитала верить в свою способность отталкивать всех. Дверь распахнулась. Вещь вернулся, за ним, тяжело дыша, влетела Йоко. Ее обычно невозмутимое лицо было искажено ужасом. - О, Господи... - выдохнула вампирша, прикрывая рот рукой. - Энид! Что... что здесь произошло?! Уэнсдей подняла на нее взгляд. Ее глаза были холодны и тверды, но Йоко уловила в них нечто новое - отчаянную решимость. - Ей нужна помощь. Немедленно. Йоко, будучи вампиром, обладала обостренными чувствами и, вероятно, уже уловила запах крови и земли. Она быстро пришла в себя, ее вампирские инстинкты взяли верх. Вместе с Йоко они подняли Энид. Черные камелии покачивались, их лепестки осыпались на пол. Уэнсдей чувствовала, как ее пальцы касаются холодной, липкой кожи Энид, как ее собственное дыхание сбивается. Это было невыносимо. Время плыло, размытое тревогой и запахом антисептиков. Энид оказалась в лазарете. Ханахаки была редкой, но известной болезнью среди изгоев. Лечение было сложным и требовало не только магического вмешательства, но и... взаимности. Или хирургического удаления цветов, что навсегда лишало человека способности чувствовать. Уэнсдей сидела у кровати Энид, ее лицо было непроницаемым. Врачи и магические целители колдовали над Синклер, пытаясь стабилизировать ее состояние. Цветы перестали расти, кровотечение остановилось. Энид была подключена к капельнице, ее дыхание стало ровнее. Спустя несколько часов, когда первые лучи рассвета пробились сквозь витражи лазарета, Энид застонала. Ее глаза медленно открылись. Они были мутными, но уже не такими кровавыми. Первое, что она увидела, было мрачное, неподвижное лицо Уэнсдей, склонившейся над ней. - Уэнсдей? - ее голос был слабым, хриплым, как шелест сухих листьев. - Что... что случилось? Уэнсдей не ответила сразу. Она лишь изучала ее, словно пытаясь прочесть каждую мысль, каждую эмоцию в ее ослабевшем теле. На ее лице не было ни сочувствия, ни нежности. Лишь холодная, пронзительная наблюдательность. - Ты упала в обморок в ванной, - наконец произнесла Уэнсдей, ее голос был ровным, без единой нотки тепла. - Я нашла тебя. Болезнь... Ханахаки.помощь, но у нее не было голоса.