Война на два фронта

Выходной тянулся густым, липким медом. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь полупрозрачную штору, пылили в неподвижном воздухе гостиной. Воланд полулежал на диване, его голова была откинута на прохладную ткань спинки, а взгляд уставше блуждал по потолку. В висках мерно стучало, нарастая с каждым ударом в глухую, давящую боль. Он чувствовал себя разбитым. Не просто уставшим. Разбитым. И дело было не только в головной боли. На его ногах, поджав под себя коленки, сидел Адам. Пять лет буйной, неукротимой энергии, сейчас затихшей, как вода в омуте. Маленькие, еще неуклюжие пальцы мальчишки со странной для его возраста настойчивостью поглаживали кожу на шее отца, там, где съехал воротник чужой — слишком большой — футболки. Белая ткань пахла Фаготом. Деревом, грозой, мускусом. Успокаивающим, родным ароматом альфы, который обычно был бальзамом для его расшатанных нервов. Сейчас он, смешиваясь с его собственным подташнивающим озоном, лишь усиливал тревогу. Пальцы Адама нашли шероховатые рубцы метки. Метка Фагота, что раньше перекрывала тот старый "шрам", что уже давным давно рассосался, исчез словно его никогда и не было, но Воланд постоянно чувствовал его фантомом, этот след, который не могли стереть ни годы, ни исцеляющая любовь. — Папа, когда они вернутся? — Вопросил мальчик, смотря на Воланда чистым, слегка взволнованным в глубине взглядом. — Я предлагал тебе пойти с ними, ты не согласился, — напомнил омега, уставше откидывая голову на спинку дивана. — Ты бы тогда остался один, папа, а я не хочу, чтобы ты был один. Почему ты не пошел с ними гулять? — Уточнил мальчишка. — Потому что я устал, сынок. — Тихо выдохнул Воланд, закрывая глаза — От чего ты устал? — Просто устал. — Тяжело вздохнув, вновь выдохнул брюнет, поджимая губы и хмурясь. — Голова у меня болит, ничего серьезного, Адам. Голова и правда болела, и поясница ныла. — Папа, — тихо, но настойчиво начал Адам, не отрывая взгляда от своей работы. — А как ты и па познакомились? Воланд прикрыл глаза. Еще бы. Из всех возможных тем он решил развить именно эту. Именно ту, на которую никто из родителей почему-то не мог нормально ответить и постоянно отвечали урывками. — На работе, — коротко бросил он, надеясь, что этим все закончится. Не закончилось. — Ну да, ты говорил, что в участке. А как? Вы сразу друг другу понравились? Голос ребенка был чистым, любопытным. Он не мог знать, что каждый его вопрос — как тычок затупленным ножом в старую рану. Воланд сделал глубокий вдох, и его снова чуть не вырвало от внезапной волны тошноты. Месяц и неделя. Ни течки, ни месячных. Только этот постоянный, изматывающий подток, головокружение и живот, сжатый в тугой, тревожный комок. — У нас не сразу сложилось, — выдавил Воланд, проводя рукой по лицу и чувствуя, как напрягаются мышцы его шеи. — Мы особо друг друга не замечали. А потом... потом нас капитан поставил на одно задание вместе. — Какое задание? Опасное? — Адам приподнялся на коленях, его серые глаза, до боли напоминающие фаготовы, вспыхнули азартом. Внутри маленького альфы уже просыпался охотник, защитник. Воланд почувствовал, как по спине пробежал холодок. Да, сынок. Очень опасное. Настолько, что до сих пор мне иногда снится мой старый дом, его отвратный запах.— Он сглотнул ком в горле. — Опасное, — тихо подтвердил он. — Мы ловили... одного очень опасного человека. Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Адам замер, почувствовав изменение в атмосфере, в аромате папы, в котором вдруг проступила горькая нотка старого, выцветшего страха. В этот момент с улицы донесся сдержанный смех и звонкий детский голосок Евы. Окно было открыто, пуская в квартиру теплый свежий ветерок и шум улицы. Скоро они вернутся. Фагот и его маленькая омежка, его «копия» с пшеничными волосами и спокойными, как у отца, глазами. Они принесут с собой запах осеннего парка, свежего хлеба и своего, чистого, не омраченного воспоминаниями счастья. Адам, не получив внятного ответа, нахмурил свои еще не такие выразительные, как у Фагота, бровки. Его альфья натура требовала конкретики, фактов, а не туманных намёков. Его упрямый, дерзкий характер — весь в Воланда, проявлялся во всем. — А почему он был опасный? Он был большой? Сильнее отца? — Пальцы мальчика снова заскользили по метке, настойчивые и требовательные. Воланду хотелось застонать. Казалось, каждый нерв на его шее оголён и ребёнок касается их непосредственно. — Он был... хитрым, — выдохнул он, подбирая слова, которые не напугают пятилетнего, но и не будут ложью. — Он причинял боль омегам. Тем, кто... слабее в определённый момент. — Но ты же не слабый! — Уверенно заявил Адам, и в его глазах вспыхнул огонь защиты. — Ты самый сильный! Отец бы не стал врать и говорить, что ты сильный просто так. Горькая улыбка тронула губы Воланда. Вот он, весь Фагот в своем репертуаре... Сильный. Да, конечно. Сильный, а не может отогнать призраков прошлого и боится смотреть в завтрашний день. Был дерзким и колким, а стал... обычным, стереотипным. Внезапно зашумел ключ в замке, и в квартиру ворвался свежий, прохладный воздух с улицы, а вместе с ним — смех Евы. — Папа! Папа! Мы купили клубничный торт! — Её звонкий голосок прозвучал как спасительный гонг. Адам моментально забыл о маньяках, соскочил с дивана и, как ураган, понёсся в прихожую. Воланд прикрыл глаза, на секунду позволив себе расслабиться под прикрытием этой суматохи. Он слышал, как Фагот своим низким, спокойным голосом что-то говорит детям, как шуршат пакеты. — Па! — Донёсся взволнованный голос Адама из прихожей. — А как вы с папой познакомились? Он говорит, что вы маньяка ловили! Воланд внутренне сжался. Вот же маленький дьяволёнок, все никак не успокоится. — Подумал он, тяжело вздохнув. Послышались шаги. В дверном проёме гостиной появился Фагот, а за его ногу цеплялся Адам, уже тянувший отца в комнату. За ними робко выглядывала Ева, держа в руках коробку с тортом. Фагот, высокий, подтянутый, в лёгкой ветровке, пахнувший ветром и осенью, одним взглядом окинул Воланда, лежащего на диване. Его серые глаза, обычно спокойные, мгновенно стали внимательными, сканирующими. Он мягко отцепил от своей ноги Адама и большими шагами подошёл к дивану. — Ты чего до папы докопался, негодник? — Тихо спросил Фагот, опускаясь рядом с Воландом. Его тело погрузило мягкий диван, и Воланда по инерции качнуло в его сторону. — Ты какой-то бледный, все нормально? Прежде чем омега успел ответить, долговязый приложил ладонь к его лбу, а затем его обветренные губы припали к виску. Движение было привычным, инстинктивным — проверить температуру, вдохнуть его аромат, оценить состояние. — Голова болит, — отмахнулся Воланд, отводя взгляд. Он не хотел, чтобы альфа видел весь тот хаос, что творился у него внутри. Но он знал, что Фагот и без слов все чувствовал. — На погоду, наверное. Ничего серьезного. Фагот хотел не согласиться, но в этот момент Адам, не выдержав игнорирования от обоих родителей, запрыгнул обратно на колени к Воланду, устроившись поудобнее, будто взбираясь на законную территорию. Он снова протянул руку к его шее, к тому самому месту. Альфа проследил за этим взглядом, но никак не прокомментировал. — Па-а-а, ну как вы познакомились? — Не унимался маленький альфа, продолжая осторожно поглаживать метку на шее Воланда. — Папа же тебе сказал, ловили одного плохого человека. — Фагот также не любил об этом вспоминать, как и Воланд. — Ну, па-а! Почему вы сразу не поладили? Па-а! Фагот тяжело вздохнул. — Потому что наш папа был очень холодным и колким мальчиком. — Проговорил Фагот, краем глаза наблюдая за тем, как тихая улыбка просачивается на лице омеги сквозь уголки губ. — Да ты врешь. Наш папа не холодный. Он очень даже теплый. — Не согласился Адам, перебираясь на ноги Фагота и зацепившись одной рукой за его шею, пальцами второй руки дотронулся до метки на его челюсти. — О, знал бы ты его тогда, ты бы по-другому заговорил. — Спарировал Фагот и обнял Воланда за плечи, прижимая крепче к себе, чтобы тот мог опереться на него. Его присутствие было весомее любых слов. Оно говорило: «Я здесь. Я помню всё. И я не дам тебя в обиду. Никому. Даже нашим детям, с их неуемным любопытством». — Ну па-а, ну расскажи. — Горланил мальчишка, ерзая на коленях отца. Ева же, словно чувствуя недомогание омеги, забралась рядом с ним на диван и просто обняла в молчаливой поддержке. Воланд закрыл глаза, чувствуя, как горячие точки проступают под веками. От боли, от усталости, от этого дурацкого гормонального шторма и от всепоглощающей любви, которая жила в этом доме, на этом диване, в этих объятиях. Он обнял дочь за плечи и повернул голову, уткнувшись лицом в плечо Фагота, впитывая его запах — запах дома, безопасности и той самой грозы, что когда-то спасла его из кромешной тьмы. Адам, почувствовав, что теперь и отец уходит от ответа, вздохнул, но на этот раз не стал настаивать. Он просто устроился поудобнее на его коленях, зажав между бедрами родителей стопы, заявляя свои права на обоих. И в этой тишине, наполненной дыханием близких людей, Воланд мысленно провалился на шесть лет назад. В тот день, когда все началось.