Война на два фронта

Свет пасмурного утра, белесый и безжизненный, заливал гостиную, не оставляя теней. Воздух был густым и спертым, словно в склепе, но не о духоты, а от недосказанностей и напряжения. Фагот внутренне метался, бесцельная энергия трепетала в нем нервными импульсами. С виду он казался спокойным, задумчивым, но движения того, как он поправлял и так идеально лежавшую подушку на диване, как передвинул вазу на миллиметр, как смахнул несуществующую пыль со стола, выдавали его. Он остановился перед Воландом, застывшим на диване, укутанным в плед, как в саван. Его пальцы бесцельно перебирали бахрому, взгляд был прикован к серому заоконному полотну. Фагот медленно опустился рядом на диван, чтобы быть на одном уровне с ним. Его движение было плавным, лишенным резкости, будто он приближался к пугливому зверьку. Он не говорил ничего, просто смотрел, впитывая каждый штрих этого безжизненного лица. Потом, осторожно, как бы боясь обжечься, протянул руку и большим пальцем провел по прохладной коже его запястья, чуть выше синеватого синяка. — Раф... посоветовал специалиста, — голос блондина прозвучал низко и сдавленно, будто пропущенным через слой ваты. Он ненавидел эту ложь, но видел в ней единственный спасительный мостик. — Хорошего. Психотерапевта. — Он сделал паузу, сглотнув ком в горле, его пальцы продолжали мягко водить по коже Воланда, пытаясь передать хоть каплю своего тепла. — Говорит, после... такого... это необходимо. Я... договорился. Она скоро приедет. Воланд не шелохнулся. Тишина в комнате стала плотной, тягучей, наполненной гулом собственной крови в ушах Фагота. Наконец, он медленно, будто против воли, кивнул, не отрывая взгляда от окна. — Хм, — безжизненно прозвучало в ответ. Один лишь слог, лишенный всякой интонации. Но для Фагота и это было победой. Он не отпрянул, а, наоборот, придвинулся ближе, обняв его за плечи и притянув к себе. Он уткнулся носом в его висок, впитывая его запах — смесь персикового геля для душа, слабого озона, нотки горьковатого миндаля и того, чужого, едкого шлейфа, от которого его собственное нутро сжималось в спазме. Но он не подавал вида. — Как ты? — Прошептал он прямо в кожу, его губы едва касались виска. — Не тошнит? Ничего не болит? — Его рука скользнула с плеча вниз, легла плашмя на низ живота Воланда поверх пледа, как живой, согревающий компресс. — Есть хочешь? Воланд медленно повернул голову и странно посмотрел на него, словно не понимал, почему этот альфа до сих пор возится с ним, почему не отталкивает, почему делает вид, будто не замечает чужого едкого запаха, что пронзил все его существо. — Давай, когда она придет, я схожу в магазин? Куплю тебе чего-нибудь вкусного? Сладкого? Хочешь что-нибудь? Брюнет завис на некоторое время, а в голубых глазах его, на глубокую радость Фагота, промелькнула тень задумчивости. — Клубники хочу. — Выдохнул омега еле слышно, одними губами. — И мяса... Но от него тошнит... Воланд громко сглотнул, словно проглотил шлейф рвотного позыва, который накрыл его от одной лишь мысли о мясе и его запахе. — Клубники? Куплю тебе клубнику. — Проговорил Фагот облегченно, чувственно, успокаивающе поглаживая брюнета по спине. Он просил! Хоть что-то! Омега скользнул взглядом по своей метке на челюсти альфы, что окончательно затянулась и стала однородного цвета с остальной кожей. Он подавил в себе порыв, потянуться и уткнуться в нее носом. Он не понимал, почему Фагот, несмотря на все то, что с ним произошло, принял его. Принял его оскверненным, грязным... — Что-нибудь еще? Хочешь куплю немного мяса, попробуем его поесть? Или... Криветки? Они сладенькие... Хочешь? — Его ладонь нежно огладила живот брюнета. — Криветки... Можно... Пасту с ними..? У тебя вкусно получается. — Отвернувшись от долговязого, пробормотал Воланд, осторожно наваливаясь плечом на альфу. — Конечно, сделаю, если захочешь. — Фагот прижался губами к его виску, задерживаясь там дольше, чем нужно, вдыхая его, своего, единственного. После, он скользнул носом по его щеке и уткнулся им в чужую метку на нежной коже. Красноватые, незаживающие рубцы сильно выделялись на бледном теле. Воланд вздрогнул от этого прикосновения и невольно напрягся, боясь, что его альфа оттолкнет его из-за этого чужого клейма и запаха. Но блондин и не думал его отталкивать, он наоборот притянул его к себе еще сильнее, второй рукой, что лежала на животе, мягко оттянул горло футболки и следом, к изуродованной коже на переходе меду плечом и шеей, коснулось сначала горячее дыхание, а следом и обжигающий язык. Воланд вздрогнул всем телом, на мгновение застыв в ожидании боли или отвращения. Но последовало лишь тепло, влажность и настойчивая, успокаивающая ласка. Напряжение стало медленно таять, сменяясь волной странного, щемящего облегчения, и по спине пробежали долгожданные мурашки. Он издал тихий, сдавленный вздох, и все его тело немного обмякло в этих объятиях. — Ты оставишь меня одного с ней? — Спросил Воланд, а альфа замер от неожиданности вопроса. — Всего на полчаса. Съезжу в магазин, — его голос был ровным, бархатным. Он оторвался от его шеи, чтобы посмотреть ему в глаза, и мягко улыбнулся уголками губ. — Ты сможешь нажаловаться ей на мое тиранство, и я ничего не услышу. Воланд фыркнул — коротко, беззлобно, но это был почти что смех. Фагот почувствовал, как в его груди расцветает крошечный, хрупкий цветок надежды. В коридоре раздался глухой, но настойчивый стук в дверь. Фагот вздрогнул, будто его хлестнули по коже. Внутри все сжалось в ледяной комок. — Пойду открою, — он поднялся, его движения вновь стали собранными, контролируемыми. Он помог Воланду встать, чувствуя, как тот слабо опирается на него. — Иди в спальню. В свое гнездо. Воланд лишь кивнул и поплелся в спальню, где с утра, повинуясь глубинному инстинкту, свил себе укрытие побольше из одеял, подушек и... его, фаготовых, вещей, пока тот удалялся, чтобы приготовить завтрак. Когда-то он бы съехидничал над этим, но сейчас Фагот видел в этом лишь крик о помощи, попытку найти безопасность в его запахе. Он последовал за ним, и, пока тот устраивался, снял с себя футболку, еще хранящую тепло тела, и протянул ее. — Вот, добавь к своей коллекции, — сказал он просто. Воланд взял ее, сжал в пальцах и, не глядя, натянул на себя. Этот простой жест доверия был для блондина дороже любых слов. Лишь когда дверь в спальню мягко закрылась, Фагот натянул на себя другую футболку и открыл входную дверь, впуская сестру на порог дома. — Не так я, конечно, ожидала знакомства с твоим омегой. — Тихо, почти шепотом проговорила она, мягко похлопав брата по щеке прохладной рукой. Фагот уловил, что запаха духов на ней не было, был лишь ее чистый, омежий аромат с примесью аромата своего альфы и легкой сладости новой жизни, что теплилась в ней. — Прости, что втягиваю тебя в это в таком положении. — Также тихо вместо приветствия выдохнул блондин. — Я понимаю, почему ты позвонил именно мне. И я признательна твоему доверию. — Разуваясь, проговорила Гелла. — Тебе бы, по-хоршему, тоже не помешала помощь. — Гелл, сначала он. Потом уже я. — Да ты идиот, он зависит от твоего состояния. А если ты сорвешься? — Гелл, я обязатльно открою тебе душу, но после него. — Мягко пресек Фагот, помогая ей снять пальто и вешая его на вешалку. — Он в спальне. Будь с ним осторожна... — Фагот, я здесь как врач, а не как сестра сводница. Успокойся. Я все помнимаю, почему ты ему врешь. Иногда это необходимо. И это очень... мужественно, пытаться сохранить вашего ребенка, несмотря на то, как это обернется, когда он узнает, что ты скрывал это от него. — Она положила ладонь ему на грудь, прямо над бешено колотившимся сердцем, на секунду, успокаивающим жестом. — Да он мне глотку перекусит, когда узнает. — Горько усменулся альфа, мягко поддталкивая сестру к нужной двери. — Возможно. — Гелла не стала спорить. — Я съезжу в магазин. Он в твоем распоряжении. — Прошептал Фагот перед тем, как девушка, выслушав его, зашла в спальню, закрыв за собой дверь перед его носом. Перед Геллой предстал не просто пациент. Перед ней был живой комок боли, закутанный в броню из одеял. Он сидел посреди кровати, в самом центре своего «гнезда», и его поза говорила сама за себя — спина сгорблена, плечи поджаты, взгляд, пустой и отрешенный, уставлен в складки одеяла. Он пытался стать меньше, незаметнее, спрятаться. — Здравствуйте, — ее голос был тихим, ровным, лишенным всякой слащавости или ложного сочувствия. Он был как чистый лист, на котором можно было написать что угодно. — Меня зовут Лин. Ваш альфа позвал меня, чтобы помочь вам. Мы будем просто разговаривать. Я вас не тороплю, отвечайте так, как вам удобно и когда вы почувствуете, что готовы. Но для начала, позвольте с вами познакомиться. Как вас зовут? Она выбрала компьютерный стул, что стоял в углу, на почтительном расстоянии, давая ему пространство и не нарушая границ его импровизированного убежища. Воланд медленно поднял на нее глаза. Его взгляд, тусклый и замутненный, скользнул по ней и... зацепился. Брови его слегка дрогнули. Он искал что-то. Не черты лица, не цвет волос — что-то неуловимое, в самой ауре, в спокойной уверенности позы, в манере держать голову. Сходство с Фаготом было призрачным, но оно било точно в цель его подсознания, пробуждая смутное, почти инстинктивное чувство... не безопасности, но возможности контакта. — З-здравствуйте, — его тихий, сорванный голос прорезал тишину. — Воланд. — Воланд, — повторила она, просто констатируя факт, без оценки. — Приятно познакомиться. — Легкая, теплая улыбка тронула ее губы, но она не настаивала на ответной. — Вам не холодно? Окно приоткрыто. На улице сегодня свежо. Он отрицательно качнул головой, еще глубже зарываясь в одеяло. — Воды? Может, чаю? Снова молчаливый отрицательный жест. Гелла мягко кивнула. Она не спешила, позволяя тишине сделать свою работу, давая ему привыкнуть к ее присутствию. — Вам комфортно в вашем укрытии? — Спросила она, мягким жестом обводя его «гнездо». Воланд на секунду задумался, затем кивнул, на этот раз чуть увереннее. — Это хорошо. Очень важно иметь место, где чувствуешь себя в безопасности, — она сделала небольшую паузу, наблюдая за ним. — Сон... как со сном? Удается отдыхать? Кошмары не тревожат? Он прикусил губу, отвел взгляд в сторону. — Урывками, — прошептал он. — Когда... когда он рядом... не снится. — Он замолчал, уставившись в складки одеяла, словно в них была заключена вся вселенская скорбь. Он продолжал украдкой всматриваться в черты лица девушки, пытаясь понять, что именно похожего он в ней видит. Запах? Нет. Совсем другие оттенки. Может положение бровей? Или Улыбка? Гелла не торопила его. Она сидела в своем кресле, дыша ровно и спокойно, создавая своей неподвижностью островок стабильности в бушующем море его тревог. Она видела, как его взгляд снова и снова скользит в ее сторону, как в глазах зреет невысказанный вопрос. Прошло десять минут. Тишина была настолько густой, что казалось, ее можно потрогать. — Вы... — голос Воланда прозвучал неожиданно громко, заставив его самого вздрогнуть. Он не смотрел на нее. — Вы чем-то похожи. На него. Гелла чуть склонила голову, выражая заинтересованность, но не удивление. — На кого? — Спросила она мягко. — На... альфу... моего... — Выдавил он, словно эти слова обжигали ему язык. — Забавно, да, как два абсолюно разных человека могут быть похожи друг на друга. — Проговрила она, на что Воланд робко кивнул, не понимая, почему его тянуло к этой девушке. Будто организм, чувствуя в ней что-то схожее, родное и безопасное по ощущениям, которых мозг не понимал, желал раскрыться ей, вывалить все, чтобы не нести этот груз на себе в одиночку. — Не скажете, в чем именно вы видете эту схожесть? Уголок губ Воланда дрогнул. Почти неуловимо. Он неопределенно дернул плечами и крепче обнял себя под одеялом за колени, которые были поджаты к подбородку. — Хотите, поговорим о нем? Воланд непонимаще свел брови вместе. — О вашем альфе. — Мягко пояснила Гелла, смотря омеге прямо в глаза мягким взглядом. Брюнет неопределенно дернул плечом, но вскоре сам начал говорить, глядя куда-то сторону ее коленей. — Он не спит ночами. Дышит иногда прерывисто. Будто плачет. Постоянно гладит меня... — Начал Воланд обрывочно, с долгими паузами. — Когда кормит меня, смотрит таким взглядом. полным вины и надежды, когда я не вижу. — Он тяжело вздохнул. — Моет меня как ребенка. Осторожно... Аж провалиться хочется. Его голос сорвался, стал еще тише, со звенящей, горькой, саморазрушительной нотой. — Он так старается... Тратит на меня силы, время... А я... я лежу, как бревно. Как поломанная вещь. Ни тебе благодарности, ни... ничего. Просто обуза. Грязная обуза. — Он ненадолго заглох, взгляд его снова уткнулся в складки одяла. — Ему нужна нормальная пара. Сильная. А не... это. — Он махнул рукой в сторону своего тела, и в жесте этом была вся глубина его отчаяния и стыда. Гелла слушала, не перебивая, но на этот раз ее молчание было иным — не просто принимающим, а оценочным. Когда он замолчал, сжавшись в комок, она мягко, но четко нарушила тишину. — Позвольте с этим не согласиться, — ее голос прозвучал не вызывающе, а констатирующе, как если бы она оспаривала не факт, а ошибочное уравнение. Воланд медленно поднял на нее взгляд, и в его глазах читалось изумление — он ждал сочувствия, а не возражения. — Ваш альфа — взрослый, опытный мужчина. Сотрудник органов. Он привык оценивать риски и принимать взвешенные решения. Вы действительно думаете, что человек с таким опытом выбрал бы себе в пару «сломанную вещь» или «обузу»? — Она слегка склонила голову, ее взгляд был прямым и спокойным. — Если бы он хотел «нормальную», как вы говорите, пару, он бы ее нашел. Легко. Но он здесь. Он борется за вас. Ухаживает за вами, моет вас, как хрусталь, и сходит с ума от страха вас потерять. Давайте зададимся другим вопросом. Как вы думаете, что он в вас увидел такого, ради чего стоит так бороться? Воланд замер. Его пальцы, сжимавшие край одеяла, разжались. Взгляд, прежде уставленный в пустоту, сфокусировался на ней, а потом поплыл куда-то внутрь себя. Эта мысль, похоже, никогда не приходила ему в голову в таком ключе. Он всегда оценивал себя с точки зрения недостатков, а не ценности. — Я... не знаю, — он прошептал, и в его голосе прозвучала не привычная горечь, а искреннее, растерянное недоумение. Он замолчал, и в тишине комнаты было слышно, как он тяжело дышит, переваривая этот новый, непривычный ракурс. Его брови слегка сдвинулись, взгляд стал более осмысленным, менее остекленевшим. — Он... — Воланд начал медленно, подбирая слова, будто ощупывая давно забытые ощущения. — Он говорил... что я не такой, как все. Что я... колючий. — Он произнес это слово без привычной язвительности, с легким, едва уловимым оттенком чего-то, что могло бы быть гордостью в другой жизни. — Что ему... нравится мой запах. Даже когда я злой. И... что я сильный. Он произнес последнюю фразу с таким изумлением, будто впервые осознал ее смысл. Сильный. После всего, что случилось. После того, как он лежал и не мог пошевелиться от страха. — Он сказал, что я выжил, — добавил Воланд еще тише, и его голос дрогнул. — И что он... благодарен за это. Гелла мягко кивнула, видя, как в его глазах, наконец, появляется не слеза отчаяния, а проблеск чего-то иного — может быть, начала осознания. — «Сильный» — это не значит «неуязвимый», Воланд. Иногда сила — это просто возможность сделать следующий вдох, когда все внутри кричит, что больше нет сил. И он видит в вас именно эту силу. Тот самый стержень, который не сломался, даже когда все вокруг рухнуло. Он выбрал вас не несмотря на вашу колючесть, из-за нее. Потому что вы — это вы. И сейчас, в самые темные для вас минуты, он по-прежнему держится за это. Он видит в вас того самого сильного и колючего омегу, который ему нужен. Просто позвольте себе в это поверить. Хотя бы на секунду. Воланд не ответил. Он снова опустил голову, но теперь его поза была не столько позой отчаяния, сколько позой глубокой, тяжелой работы мысли. Он не зарылся в одеяло с головой, а просто сидел, уставясь на свои руки, перемалывая услышанное. Стыд и чувство вины никуда не делись, но к ним добавился новый, незнакомый оттенок — возможность того, что его альфа может быть прав. — Все равно он... Он заслуживает лучшего. Не это... — Он вновь указал на себя. — А что, по-вашему, для него «лучшее»? Спокойная жизнь с покладистым омегой, который не имеет своего мнения? Или... борьба за того, кто для него дороже спокойствия? Воланд замер. Слова, казалось, наткнулись на глухую стену его убеждений, но где-то в глубине, возможно, дали крошечную трещину. Он не нашел, что ответить. Он просто сидел, сжавшись, и по его бледной, исхудавшей щеке, против воли, медленно скатилась единственная слеза. Он смахнул ее с яростью, словно это было доказательством его ненавистной слабости. — Как вы познакомились? — Мягко вопросила Гелла, спустя некоторое время молчания. — На работе. — Вы раньше замечали его? Он тихо кивнул, его взгляд стал чуть менее остекленевшим. — Думал, он занят. Никогда не подходил. Смотрел со стороны. Иногда. — Он тяжело вздохнул, и его плечи снова ссутулились. — Гордость. И... прошлый опыт. Думал, он такой же, как все. Но... он другой... Совсем другой. — Что больше всего вас в нем поразило? Что выделяет его для вас среди других? — Она осторожно вела его к светлым воспоминаниям, к тому якорю, что мог бы удержать его. Воланд на секунду задумался, и в его глазах, впервые за весь разговор, мелькнула тень чего-то живого — не боли, а теплого удивления. — Он... не пытался меня переделать, — проговорил он тихо, почти с изумлением. — Просто... принял. Таким. — Брюнет немного помолчал, кусая губы. — Он... А я... Я все испортил... Опорочил... А он, после этого... Он, сократил мое имя... Никто... Я и не знал, что меня можно так назвать... Глупо, но... Просто... Тепло... Ласково?.. Гелла, до этого сидевшая с профессионально-нейтральным выражением лица, не смогла сдержать легкую, теплую улыбку. Это был не терапевтический прием, а искренняя человеческая реакция. — Это совсем не глупо, — ее голос стал мягче, она сделал вид, что не заметила последних слов. — Иногда одно слово может значить больше, чем длинная речь. Оно как ключик. Позвольте спросить... Как же он вас назвал? Воланд замолчал, его пальцы снова забегали по бахроме одеяла. Сказать это вслух казалось странным признанием, раскрытием какой-то сокровенной тайны. Он сглотнул и, не поднимая глаз, прошептал так тихо, что Гелле пришлось наклониться: — Воль... Она повторила про себя, пробуя это слово. «Воль». Коротко. Просто. Но в нем было что-то от вольного ветра, от той самой строптивой, неукротимой сути, которую Фагот разглядел в нем с самого начала. Это было не уменьшительно-ласкательное прозвище, а скорее... своеобразный ярлык нежности, данный тому, кто не терпел сюсюканья. Своего рода признание: «Я вижу твою дикую, колючую натуру, и она мне дорога». — Мне кажется, это очень... точно, — наконец сказала она, и в ее голосе звучало одобрение. — Это слово... оно будто про силу. А не про слабость. Спасибо, что поделились со мной. Брюнет кивнул ей на ее слова и, бросив на нее беглый, воровской взгляд, зарылся с головой в одеяло, свернувшись в тугой, недоступный клубок. Сеанс был окончен. Гелла тихо вздохнула, глядя на этот скомканный комок горя. — Спасибо, что поделились со мной своими мыслями и чувствами, Воланд, — сказала она мягко, поднимаясь. Входная дверь в этот момент хлопнула, оповещая о том, что альфа вернулся из магазина. — До следующей встречи. Она вышла из спальни, беззвучно прикрыв за собой дверь, оставив его наедине с его демонами и хрупким, едва теплящимся угольком надежды, который, возможно, удалось разжечь. Фагот, с раскрасневшимися ушами от мороза на улице, разбирал на кухне пакет. Он сдирал зубами с губ обветренную кожу, даже не замечая этого, что и выдало его волнение с головой. Девушка подошла к нему, лицо ее было маской профессиональной собранности, но в глазах теплилось понимание. — Ну? — Вырвалось у Фагота прежде, чем она успела что-то сказать. Он бросил взгляд в сторону прихожей, понизив голос до шепота. — Как он? Гелла прислонилась к кухонному столу, скрестив руки. Ее поза была не расслабленной, а собранной, рабочей. — Держится, — начала она так же тихо, но четко. — И знаешь, за что? За тебя, Фагот. Вся его психика, все оставшиеся ресурсы уходят на одно — не развалиться окончательно. Потому что на каком-то, самом глубоком уровне, он знает: его падение утянет на дно и тебя. Ты — его единственный якорь. Фагот сглотнул, его пальцы сжали край пакета так, что пластик зашуршал. — Он... он сказал что-нибудь? Про... — Про случившееся? Нет. Ни слова. И не пытайся заставить его. Его разум пока не может это переварить. Он выстроил стену, и ломиться в нее — только хуже сделать. Но он говорил о тебе. Она сделала паузу, давая ему приготовиться. — Он видит, как ты не спишь. Чувствует твою вину. И из-за этого корит себя еще сильнее. Считает себя «грязной обузой», которая тебя тянет на дно. Фагот зажмурился, будто от физической боли. — Черт... Это же не... — Я знаю, что это не так, — мягко, но твердо прервала его Гелла. — И сейчас главная твоя задача — не словами, а каждым своим действием доказать ему обратное. Он мне сказал, что ты называл его сильным. После всего. Это была очень правильная мысль. Он за нее ухватился, как утопающий за соломинку. Она выпрямилась, ее взгляд стал прямым и инструктивным. — Сейчас слушай меня внимательно. Он не «ломает комедию», он действительно находится в состоянии психологического оцепенения, но он выглядывает из этой ямы. И тебе нужно поймать его из этого болота. Подхватить. У нас есть шанс ускорить его восстановление. И он сам подает эти признаки. Такое бывает очень редко, но такое бывает. И этот шанс нельзя упускать. Особенно в вашем случае. — Она оглядела брата с ног до головы и зацепилась взглядом за метку. — На тебе его метка. И он каждый раз видит ее, понимает, что она четкая, что ты принял его, даже после всего того, что случилось. Его омега цепляется за это, хоть и сам он это отрицает. В общем. Кажется, эти временами дурацкие животные инстинкты, сейчас нам на руку. Она тяжело вздохнула. — Твоя забота, твои прикосновения — это не просто ласка. Это — жизненная необходимость. Как капельница. Он сам это будет отрицать, но его омега тянется к тебе. Он помнит, как было с тобой, что ты его не предашь, что ты позаботишься о нем. Продолжай делать то, что делаешь. Гладить. Обнимать. Мыть. Зализывать эти шрамы. Каждое такое прикосновение посылает в его мозг сигнал: «Свой. Безопасность. Защита». И его омега его вытянет быстрее чем миллионы сеансов с психотерапевтом. Да, травма останется еще надолго, но здесь главное, чтоб он сам шел на контакт. И этот контакт сможет состояться, если наш омега вытянет его. А он тянется, Фагот, он увидел во мне, что-то твоего и потянулся на это. Продолжай делать, то что делаешь. — Говоришь слово в слово, как Раф. — Невесело усмехнулся альфа, протерев рукой по лицу. — Я не останавливаюсь, — хрипло пробормотал Фагот. — И не останавливайся. Даже если кажется, что он не реагирует. Он реагирует. На физиологическом уровне. Сейчас его тело понимает больше, чем разум. И еще... — Гелла наклонилась чуть ближе. — Он... он рассказал мне, как ты его называешь. «Воль». Это мило. Фагот застыл с пакетом клубники в руках. По его лицу разлилась краска — смесь смущения и чего-то беззащитного. — А... Это я... с дуру, — он потупился, вдруг почувствовав себя подростком, пойманным на сочинении любовных стихов. — Перестань, — отрезала Гелла, но беззлобно. — Это было гениально. Ты, недотрога ершистый, нашел единственное слово, которое не унижает, а... признает его. Его суть. Он сказал, что это было «тепло». Для человека в его состоянии, где все внутри заледенело, это — как луч солнца. Запомни это. Ты нашел ключ. Теперь используй его. Она положила руку ему на предплечье, и ее прикосновение было твердым и обнадеживающим. — Фагот, он проделал сегодня огромную работу. Он заставил себя говорить с чужим человеком. Пусть не о главной проблеме, но он вышел на контакт. Это первый, самый трудный шаг. И он сделал его. Теперь твоя очередь. Иди к нему. Просто будь рядом. И помни: ты для него не источник стресса. Ты — убежище. И, судя по всему, — довольно чуткий парень, раз придумал такое прозвище. Весь его мир сейчас сузился до размеров этой квартиры и до тебя. Не подведи его. Фагот глубоко вздохнул, выравнивая дыхание. Слова сестры о прозвище сняли с души какой-то невидимый груз. Он не облажался. Он сделал что-то правильное. Он посмотрел на пакет с клубникой, который так и не разобрал, потом на дверь в спальню. В его глазах появилась не паника, а та самая стальная решимость, которую она в нем и хотела видеть. — Хорошо, — он сказал просто. — Понял. Спасибо, Гелл. — Я всегда на связи, — она мягко улыбнулась и направилась в сторону прихожей. — И, Фагот... Продолжай называть его так. Ему это нужно. Тебе — тоже. Он кивнул, и на его губах на мгновение мелькнуло подобие улыбки. — Я приду к вам через несколько дней. Я позвоню тебе, когда смогу и мы договоримся. — Конечно. — Согласился блондин, помогая сестре накинуть куртку на плечи. Застегнувшись, она слегка склонилась к нему, вновь шепча. — Кстати, по легенде меня зовут Лин. Фагот прыснул. — Дурацкое имя. — Ну какое придумалось. — Все, теперь иди к нему и не давай ему поводов сомневаться в себе. Вытаскивай нашего омегу. Фагот кивнул и, попрощавшись, закрыл за ней дверь. После чего вернулся на кухню и, наконец разобрав пакет, кинул замороженные креветки в морозилку, а сам, помыв клубнику, сложил ягоду в тарелку и направился в спальню. Его шаги были уже не такими нервными, а плечи — более расправленными. У него был план. Была цель. И была надежда, подкрепленная профессиональным советом. Теперь ему предстояло воплотить это в жизнь, став для своего омеги той самой тихой, непоколебимой скалой, в которой он так отчаянно нуждался.