Война на два фронта

Воздух в квартире загустел и стал привычным. Он больше не резал легкие, как в первые дни, а обволакивал плотным, неподвижным коконом, где время текло медленнее, а звуки приглушались ворсистым ковром и шторами. Фагот двигался по этому пространству, как тень, его шаги бесшумны, а жесты выверены до миллиметра, чтобы не спугнуть хрупкое равновесие, установившееся после бури. Он подошел к дивану, где Воланд лежал, укрывшись с головой, как всегда. В руке у Фагота были таблетки и стакан воды. Не отреагирует. Будет лежать, как мертвый. Но надо. — Воль, время, пора принять лекарства, — его голос прозвучал не приказом, а констатацией неизбежного факта, вроде смены времени суток. Но нежно. Осторожно. Из-под одеяла не последовало ни звука. Альфа не стал настаивать. Он просто сел на край дивана и поставил стакан на столик. Минута. Другая. Он смотрел на неподвижный комок и чувствовал сквозь метку не сопротивление, а густое, тягучее безразличие, смешанное с тошнотворной дремотой. Ну не могу же я его на силу заставлять... — Без этого будет хуже, — тихо сказал он, обращаясь скорее к самому себе. — Голова. Будет болеть. Выпей, Воль. Одеяло чуть шевельнулось. Из-под его края показалась рука — бледная, с синеватыми прожилками вен. Потом высунулась темная копна спутанных волос. Пальцы медленно, будто против своей воли, потянулись к таблеткам, лежавшим на ладони Фагота. Коснулись. Взяли. Рука так же медленно скрылась обратно под одеяло. Послышался тихий, сдавленный звук глотка. — Водой. Не глотай на сухую. — Проговрил блондин, поднося к губам омеги стакан с водой. Воланд немного хлебнул и тут же зарылся обратно в свой кокон. Проглотил. Сделал это. В груди Фагота что-то дрогнуло, маленький, невидный никем, кроме него, ледяной осколок треснул и растаял. Это была не благодарность. Это было облегчение смотрителя, заметившего, что раненый зверь наконец-то принял воду. Позже, он принес упаковку со свечкой. Поставил их на тумбочку рядом с диваном. Сейчас будет самое трудное. Стыд. Он не позволит. — Покажись ненадолго, Воль, надо... — Его голос был нарочито плоским, лишенным всякой интимности, превращая процедуру в медицинский протокол. — Чтобы зажило. Внутри. Одеяло скомкалось, Воланд резко отвернулся к спинке дивана, его плечи напряглись до дрожи. По спине пробежала судорога отвращения. Фагот почувствовал это как удар током через их связь — острый, жгучий, саморазрушительный стыд. Черт. Не заставишь. Нельзя. — Я отвернусь, — просто сказал Фагот и развернулся, уставившись в книжный шкаф. Он слышал за спиной прерывистое, стыдливое дыхание. Слышал, как зашелестела упаковка. Слышал сдавленный, почти болезненный вздох. Он стоял, впиваясь взглядом в корешки книг, и его сердце колотилось где-то в горле. Он был готов в любой миг обернуться и помочь, взять на себя этот стыд, эту унизительную процедуру, но он давал ему шанс сделать это самому. Вернуть себе крупицу контроля над своим телом. Давай. Просто сделай это. Как принял таблетку утром. Прошло несколько долгих минут. Тишина за спиной сменилась тихим шорохом — он укладывался обратно. Фагот не обернулся сразу, давая ему время прийти в себя. Справился. Сам. Еще один шаг. Еще одна микроскопическая победа в этой войне, невидимая никому со стороны. На обед у них был обычный куриный бульон. Фагот знал, что любой запах еды мог вызвать у Воланда приступ тошноты, но и не есть было нельзя. Поэтому он приготовил самое простое и питательное, что хорошо усваивалось организмом. Не станет. Скажет, что не хочет. Опять. — Покажись. — Фагот поставил тарелку перед ним на низкий столик и опустился рядом на колени. Пальцы его осторожно коснулись одеяла. Он слегка потянул его, чтобы привлечь внимание. — Воль, надо поесть. Хоть чуть-чуть. Омега не сразу, но все же сел на диване и одеяло съехало с его помятого лица, упав в руки, что лежали на ногах. Воланд даже не взглянул на тарелку. Его глаза были пусты. Фагот осторожно протянул к нему руку, но так и не дотронулся. — Я тебя коснусь. — Мягко проговорил он, не спрашивая, а ставя перед фактом. Брюнет ничего не ответил и никак не отреагировал, но и не оттолкнул. Фагот присел рядом с ним на диван и пости невесомо коснулся пальцами прохладного лба, проводя по нему и убирая спутанные прядки волос. — Вот ты где спрятался. — Пробормотал альфа, невольно улыбаясь. Да, болезненно, но искренне. Он поддался к нему ближе и мазнул кончиком носа по острой скуле. Воланд напрягся от близости, но не отпрянул. — Ты сегодня сладко пахнешь. — Он практически не врал ему. Воланд и правда пах сладко, потому что беременность раскрыла в нём эту сладость с горчинкой, сделала его собсвенный аромат глубже, но чужой, лишний запах резал легкие словно лезвием. Но Фагот никогда не подавал виду, что замечает его. — Хочешь узнать, чем? Воланд ничего не ответил, а альфа, мягко скользнул беглым поцелуем по его виску — брюнета всегда это успокаивало, как он успел заметить до всего этого происшествия. — Пахнешь, как весна... как земля после дождя, — пока долговязый это говорил, он медленно водил носом по его щеке и виску. — Свежо. Сладко. Как молодая травка... Как первый лучик солнца... Фагот бормотал это не инфантилизируя, а просто обощая факты с такой интонацией, будто перечислял список продуктов и думал, что бы еще к нему добавить. Задумчиво. Бархатно. Блондин ласково скользнул пальцами по лицу омеги и мягко зачесал назад ему расхристанные пряди волос, шумно втягивая в себя его аромат и наконец-то чувственно притираясь щекой к челюсти голубоглазого. Сам Воланд не шевелился. Но взгляд его скосился на прилипшего альфу, что мягко обтирался об него, завешивая своим ароматом. Дурак... Зачем он это делает? От меня же разит... этой гнилью. Он что, не чувствует? Или притворяется? — Мысль была тупой, изможденной, но впервые за долгое время — осознанной. Он не верил словам, но физическое притирание, этот древний инстинктивный жест, пробивался сквозь стену стыда. Это было проще, чем слова. Проще, чем взгляд. Фагот почувствовал легчайшее движение глазных яблок под своими пальцами, когда скользнул ими по веку брюнета, и едва сдержал вздох облегчения. Смотрит на меня. Не в стену. На меня. Он не стал форсировать, не стал смотреть в ответ. Он просто продолжил свой ритуал, будто ничего не заметил, давая тому ощущение безопасности в этом мимолетном контакте. — Ладно, нужно поесть. Хотя бы немного. — Наконец отстранился Фагот, его голос был также мягок, но тверд одновременно. Он взял тарелку с бульоном и ложку. — Сам или помочь? Воланд молча уставился на пар, поднимающийся от тарелки. В горле встал знакомый спазм. Он покачал головой. Не смогу. Вырвет. От одного запаха. — Совсем чуть-чуть, Воль. Если мы не будем есть, мы будем медленнее выздоравливать. — Произнес альфа и перемешал ложкой суп. — Смотри, совсем нет мяса. Почти один бульон. Воланд отрицательно качнул головой и поджал к себе ноги, обнимая себя за колени. Фагот тяжело вздохнул. Он не стал дальше уговаривать. Поставив тарелку обратно на стол, он врезался губами в висок омеги и пробормотал: — Поешь немного. Как сможешь. — И мягко потрепав его по волосам, оставил в покое. Не тронет. Уберешь потом. Он ушел на кухню, но вскоре вернулся оттуда с чем-то горячим в кружке. И застыл. Воланд сполз с дивана и склонился над журнальным столиком, где стояла тарелка. Он без особого энтузиазма болтал ложкой бульон и, понюхав его, словно проверяя, не тошнит ли его от запаха, осторожно занес ложку в рот. Просмаковал со сложным лицом и повторил действие. Съел несколько ложек, но для них это был огромный прогресс. Поел. Хоть немного. В груди Фагота шевельнулось что-то теплое и острое, похожее на надежду. Он не проронил ни слова. Просто поставил кружку на стол и унес тарелку, как будто так и было задумано. Иногда, когда тишина становилась физически давящей, альфа начинал говорить. Не ожидая ответа. Просто чтобы напомнить, что мир за стенами этого кокона все еще существует. — Ворона там, на балконе соседском, пакет какой-то дерет. Наглая. Он слушает? Или просто смотрит в пустоту? — Гелла звонила, — произнес он, глядя в окно на серое небо. — Говорит, их Бегемот опять подрался с кем-то. Ходит теперь, бант нося, важный такой. Даже фотку скинула. Он показал ему фотографию Бегемота, что важный лежал на полу с замотанным ухом. Хоть бы вздохнул. Хоть бы бровью повел. Он продолжал, переходя на бытовые мелочи, на нейтральные наблюдения. И вдруг — почувствовал. Не взгляд, а сдвиг в энергии. Легкое, почти неуловимое внимание. Он медленно повернул голову. Воланд смотрел на него. Не сквозь него, а на него. Всего секунду. Потом, будто пойманный на чем-то запретном, резко отвел глаза, уткнувшись подбородком в колени. Черт... Как же сложно. Сердце Фагота пропустило удар. Этот мимолетный, ничего не значащий для постороннего взгляд был для него громче оваций. Он не подал вида. Просто смолк, и его молчание стало благодарной, насыщенной паузой. Вечерами, когда сумерки окрашивали комнату в синеву, альфа, осторожно забирался к нему на диван или кровать, в зависимости от того, где был брюнет, и начинал бормотать что-то про метку, чтобы поставить Воланда перед фактом, что он его сейчас коснется, да еще и в том месте, которое тот постоянно прятал. Оттолкнет. Как вчера. Как всегда. Воланд обычно вздрагивал и отшатывался, стоило рукам альфы целенаправленно скользнуть к метке. Он почувствует эту грязь. Этот отвратный запах и уйдет. Уйдет. Бросит, потому что ты подвел. Потому что лежал и ничерта не делал. Потому что просто позволил собой воспользоваться. Испортить... Какого черта он продолжает терпеть? Мысль Воланда была плоской, лишенной энергии, как констатация погоды за окном. Он лежал, уставившись в потолок, и ждал, когда знакомое отвращение сожмет ему горло. Но Фагот не ушел. Он медленно, давая каждому движению быть прочитанным, наклонился к его шее. Не к метке сразу, а к неповрежденному участку кожи рядом. Его дыхание коснулось кожи теплым, влажным облаком. Разве ему приятно этим дышать? Трогать это?.. — Пронеслось в голове у Воланда с короткой, острой искрой недоумения, тут же затопленной волной стыда. — Я испорчен, а он... Блондин почувствовал этот вихрь — отвращение, смешанное с мучительным, голодным желанием простого человеческого прикосновения. Он прикоснулся губами сначала к ключице. Легко, как падающее перо. Потом провел кончиком носа по линии плеча, вдыхая его запах, игнорируя чуждый шлейф, выискивая под ним его, родной, затоптанный аромат озона и миндаля. Уйди... — Просил внутренний голос, полный ненависти к себе. — ...не уходи... — Шептало что-то другое, глубинное, испуганное и одинокое, тонущее в темноте. И вот тогда, когда тело Воланда уже приготовилось к привычному напряжению, Фагот коснулся самой метки. Не языком сразу. Только губами. Мягко, как будто прикладывая компресс к ране. Это было не очищение, а... соболезнование. Признание боли. И случилось что-то, чего Воланд не мог объяснить. Вместо ожидаемого спазма отвращения, по его коже пробежала странная, щемящая слабость. Губы Фагота были единственной реальной, теплой и живой точкой в этом мире ледяного онемения. Не хочется, чтобы это заканчивалось... Мысль прозвучала ясно, сорвавшись с самого дна. Она была такой тихой и такой чудовищной в своем признании, что Воланд едва не задохнулся. Он ненавидел себя за эту слабость, за эту потребность. Но его тело, предавшее его разум, уже приняло решение. Его дыхание, до этого ровное и прерывистое, сорвалось на тихий, сдавленный вздох. Почти стон. И его голова, совсем чуть-чуть, будто против его воли, повернулась, подставляя шею, открывая больное место для дальнейшего прикосновения. Это был не жест доверия. Это была капитуляция перед собственной потребностью в исцелении, в котором он сам уже не верил. Фагот замер, почувствовав это микроскопическое движение. Его сердце сжалось. Просит... Он просит, сам того не понимая. Вот оно. Та самая, хрупчайшая трещина в бетонной стене. Не словами, не взглядом — сломленным, почти рефлекторным движением тела, которое помнило, что значит — быть любимым. Только тогда Фагот коснулся метки языком. Тепло, влажно, с бесконечным терпением. Он не стирал. Он заливал. Заливал боль своим спокойствием, стыд — своей преданностью, одиночество — своим неотступным присутствием. Воланд закрыл глаза. Внутри него бушевала гражданская война: стыд кричал, что он недостоин, а измученная душа цеплялась за это прикосновение как за единственный якорь. Он был потерян. Он не понимал, где заканчивается его отвращение к себе и начинается жажда этого тихого спасения. Он просто позволял. Потому что иначе — было невыносимо. Фагот чувствовал под губами биение его пульса — учащенное, испуганное, но живое. Он закончил, но не отстранился сразу. Его губы еще долго прижимавшиеся к его коже, беззвучно говорящие то, что нельзя было выразить словами. Мы будем терпеть это вместе. Когда он наконец выпрямился, в комнате уже стояла ночная тишина. Воланд не открывал глаз, но его плечи были чуть менее напряжены, а дыхание — чуть более ровным. Завтра приедет Гелла. Пришло время. Но впервые за многие дни Фагот смотрел в это завтра не с ужасом, а с крошечной, дрожащей, но настоящей надеждой.